Часть 2

      За окном виднелось серое небо, которое лишь усиливало ощущение безысходности. В классе, однако, было шумно. Кто-то швырял рюкзак на пол, кто-то громко смеялся, несмотря на присутствие учителя.       Когда урок начался, стало ещё хуже. Учитель попытался начать с темы, но его слова сразу же потерялись в гуле голосов. Позади Ха Ён послышался смех. Едва заметный, но направленный прямо на неё. Она знала, что если оглянется, то увидит, как чьи-то губы растягиваются в насмешливой улыбке. Её пальцы сжимали карандаш так, что он чуть не выскальзывал из руки, но она старалась не реагировать.       Внезапно что-то мягкое ударило её по плечу. Она не сразу поняла, что это было, но через мгновение рядом упала скомканная бумажка. Сердце сжалось, но девчушка не подняла её, зная, что это лишь начало. Всё повторялось, как всегда: провокация, смех, и потом ожидание реакции.       Звонок, завершивший урок, прозвучал спасением, отозвавшись в сознании Ха Ён как сигнал к бегству. Стараясь не встречаться взглядами с одноклассниками, она быстро собрала свои вещи, избегая всех. Школа стала слишком тесной, её стены словно нависали над ней, вынуждая искать укромное место, где можно было перевести дыхание.       Она поднялась по крутым лестницам, ведшим на крышу, будто только высота могла оторвать её от всей злобы и гнетущего унижения. Крыша встречала её ледяным ветром, который сразу ударил в лицо, но она лишь сжала лямку крепче, позволяя холоду успокаивать её разогретые от волнения щеки.       Пустота вокруг была её спасением. Здесь не было взглядов, насмешек, осуждения — только бескрайнее серое небо, распластанное над горизонтом, как напоминающее о том, что мир существует и за пределами этих стен. Ха Ён подошла к краю, не слишком близко, чтобы не почувствовать головокружения, но достаточно, чтобы смотреть вниз на школьный двор, где ученики медленно расползались по своим маршрутам. Она глубоко вдохнула, впуская холодный воздух в лёгкие. Здесь, на крыше, она наконец позволила себе расправить плечи и немного расслабиться, хотя внутри всё ещё оставался остаточный гул страха, как эхо событий прошедшего урока.       Крыша школы была серой и покрытой пятнами, оставшимися от дождей и лет. Она почти дышала холодом, который, казалось, проникал через подошвы обуви. Края были ограждены старым металлическим забором, который со временем начал ржаветь. Ха Ён подошла к ограждению медленно, её пальцы, холодные и чуть дрожащие, сжали остывший металл. Отчётливые следы времени — облупившаяся краска и мелкие трещины — отвлекали её на мгновение от собственных мыслей.       С ветром приходили слабые звуки школьного двора: отдалённые крики учеников и звук автобусов, притихших на парковке. Но здесь, на высоте, всё это казалось приглушённым, словно она находилась в другом мире, где реальность не могла её достать. Глубокий вдох холодного воздуха слегка обжёг её горло, но это было лучше, чем тягостное молчание коридоров.       Ветер всё сильнее пробегал вдоль крыши, трепля её волосы. Она смотрела вниз, на двор школы, где жизнь продолжалась как обычно, без малейших признаков того, что кто-то из учеников заметил её отсутствие. Мимо проходили те, кто смеялся, разговаривал, спешил домой.       Мысли о бессмысленности стали плотнее и глубже. А что, если бы она просто сделала шаг вперёд? Её сердце сжалось от самой этой идеи, но она не могла отвести взгляд от этого приглушённого мира под собой. Кто бы заметил? Кто бы задумался? Долгие секунды, казавшиеся бесконечностью, она терялась в этих вопросах. В этом мире её словно никто не видел, никто не слышал — ни в классе, ни дома. Никто не заметил бы её исчезновения, кроме этих бетонных стен, которые на мгновение поглотили бы её последнее движение.       Холодный металл ограждения был скользким под её пальцами. Ученица медленно подтянулась, словно проверяя свои собственные границы. Её ладони немного дрожали, скользя по ржавым краям ограды, пока она не оказалась с другой стороны. Теперь её обувь стояла на узкой полоске бетона, всего в нескольких сантиметрах от пропасти. Ветер усилился, острое дыхание природы ощущалось на её коже, будто предупреждая о возможной опасности.       Её сердце колотилось быстро, так, что она едва могла слышать что-либо, кроме его глухих ударов. Снизу открывался вид на школьный двор, где жизнь продолжалась, словно её здесь не существовало.       Ученица стояла на краю крыши, и ветер, холодный, как дыхание смерти, рвал ее волосы, будто пытаясь утащить их с собой в пропасть. Ее ноги дрожали, тонкие, исцарапанные пальцы вцепились в подол школьной юбки, смятой и испачканной — словно символ ее жизни, растоптанной и брошенной в грязь.       Серое небо над головой давило, низкое, тяжелое, точно каменная плита, готовая рухнуть и раздавить ее окончательно. Она смотрела вниз — туда, где асфальт, покрытый трещинами и пятнами, звал ее, шептал о покое. Один шаг. Один маленький шаг, и все закончится: голоса Чон Мина и его стаи, что резали ее слух, точно ржавые лезвия; синяки, оставленные отцовскими кулаками, что ныли под кожей, как вечное напоминание о ее никчемности; взгляды одноклассниц, полные яда, что жгли ее красоту, будто кислота. Она была красива — слишком красива для этого ада, и за это ее ненавидели. За это ее ломали.       Она вдохнула — рвано, судорожно, — и закрыла глаза. Сердце билось медленно, устало, словно не хотело больше бороться.

Шаг.

             Она почти сделала его, почти растворилась в этом зове пустоты, когда чья-то рука, грубая, сильная, как железный капкан, схватила ее за шиворот и швырнула назад. Ха Ён рухнула на бетон, острые края впились в ее ладони, раздирая кожу, и тонкая струйка крови поползла по запястью, смешиваясь с пылью. Боль была острой, но далекой — она давно перестала ее чувствовать по-настоящему. Подняв глаза, она увидела его.       Он стоял над ней, высокий, как надгробие, с лицом, высеченным из камня, и глазами, в которых тлела какая-то мрачная, непонятная буря. Его пальцы все еще сжимали ткань ее формы, мяли ее, будто он хотел выжать из нее ответ, которого у нее не было. Ветер трепал его темные волосы, а школьный двор внизу гудел — далекий, равнодушный шум, как эхо мира, которому было плевать. — Ты что делаешь? — его голос был хриплым, надтреснутым, точно звук рвущейся бумаги. В нем не было жалости, только холодная, тяжелая злость, что падала на нее, как мокрый снег. — Думаешь, это избавление? Спрыгнуть и раствориться, как мусор, который смоет дождем?       Ким не ответила. Ее горло сжалось, будто кто-то затянул на нем петлю. Она смотрела на него — на этого чужака, чье имя она знала из заголовков и шепотков в интернете, но чье присутствие сейчас душило ее сильнее, чем собственные мысли. На Хва Джин — учитель, что пришел в эту школу, как палач, чтобы рубить головы хаосу. Но он не знал ее. Не знал, как Чон Мин недавно прижал ее к стене в пустом коридоре, шипя ей в лицо оскорбления, пока его дружки ржали, как гиены. Не знал, как отец, шатаясь, бил ее ремнем, пока она не научилась глушить крики, кусая собственные губы до крови. Не знал, как ее красота — эти длинные волосы, эти тонкие черты лица — стала для нее цепями, что тянули ее на дно. — Отпустите меня, — выдохнула она, и голос ее был тонким, ломким, как стекло, готовое треснуть под малейшим давлением. Она дернулась, пытаясь отползти, но его хватка стала только сильнее, пальцы впились в ткань до хруста швов.       Он смотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде не было света — только тень, густая, вязкая, как смола. Ее глаза, огромные, подернутые дымкой отчаяния, встретились с его, и она увидела в них что-то странное — не тепло, не сострадание, а холодное, мертвое понимание, будто он тоже когда-то стоял на таком же краю. Но Ха Ён не хотела его понимания. Ей не нужна была его рука, тянущая ее назад в этот мир, полный грязи и боли. — Ты думаешь, что это твой выбор? — он отпустил ее, и тут же выпрямился, отрезая путь к пропасти. Его тень упала на нее, тяжелая, удушающая. — Уйти вот так? Это не выбор. Это капитуляция.       Ее пальцы задрожали, впиваясь в бетон, оставляя на нем алые следы. Его слова были как соль на раны — жгли, разъедали то немногое, что еще держало ее в сознании. Она ненавидела его за это. Ненавидела за то, что он стоял здесь, живой, сильный, непрошибаемый, пока она разваливалась на куски, как старая кукла, брошенная в мусор. Слезы — горячие, предательские — обожгли ее щеки, но она смахнула их резким движением, оставив на коже грязный след. — Вы… ничего… не знаете… — слова вырывались из нее с трудом, рваными клочьями, пропитанными болью. Она поднялась, шатаясь, колени подгибались, но она заставила себя выпрямиться, глядя на него снизу вверх. — Вы не знаете, каково это… когда каждый день — это нож в спину, когда тебя бьют, плюют, рвут на части… а ты даже не можешь-       Ее голос сорвался на хрип, и она закашлялась, прижимая ладонь к груди, где сердце билось так слабо, что казалось, вот-вот остановится. На Хва Джин молчал, его лицо оставалось неподвижным, но в глубине его глаз что-то шевельнулось — тень прошлого, что он давно похоронил. — Я знаю, — сказал он, и голос его стал ниже, глуше, как звук земли, падающей на крышку гроба. — Я знаю, каково это, когда мир хочет тебя сломать. Но ты либо гниешь в этой яме, либо начинаешь драться. Выбирай, Ким Ха Ён.       Она задохнулась. Он знал ее имя. Откуда? Почему? Мысли закружились в ее голове, как опавшие листья в бурю, но она не успела ничего спросить. На Хва Джин выпрямился и медленно протянул руку — не для утешения, а как молчаливый приказ встать. Его пальцы, загрубевшие, с едва заметными шрамами, повисли в воздухе перед ней. Ха Ён смотрела на них, дрожа, будто эта рука была последней нитью, связывающей ее с миром, который она ненавидела. Медленно, неуверенно, она ухватилась за нее, и он рывком поднял ее с пола, так резко, что ее колени хрустнули.       Он отступил на шаг, сунул руку в карман пиджака и достал пачку "Мальборо". Вытащив сигарету, он зажал ее между губами, чиркнул зажигалкой — короткая вспышка огня осветила его лицо, сделав тени под глазами еще глубже. Затянулся, и дым, горький, серый, поплыл в воздухе, смешиваясь с холодом крыши.       Ха Ён молчала, ее дыхание дрожало, а глаза жгло от слез, что она больше не могла сдерживать. Дым обволакивал ее, въедался в одежду, и она чувствовала его запах — резкий, чужой, но почему-то живой. На Хва затянулся еще раз, потом кивнул в сторону двери. — Спускайся, — коротко бросил он, и в его тоне не было ни просьбы, ни тепла — только команда, от которой не убежать.       Она сделала шаг, потом еще, ноги подгибались, но она заставила себя идти. Он двинулся следом, его шаги звучали за ее спиной — тяжелые, размеренные, как тиканье часов, отсчитывающих ее существование. У самой двери он остановился, бросил окурок на бетон и раздавил его ботинком — коротким, резким движением, будто ставя точку в этом разговоре. Дверь скрипнула, открываясь перед ней, и Ха Ён шагнула внутрь, чувствуя, как его взгляд прожигает ей спину, словно клеймо.       Девушка шагнула за порог, и дверь за спиной хлопнула с глухим стуком, будто отрезала ее от той пропасти, что осталась на крыше. Лестница была темной, сырой, воняла плесенью и чем-то кислым. Ступеньки скрипели под ногами, каждый шаг отдавался дрожью в коленях, а дыхание срывалось короткими, рваными кусками, словно она забыла, как дышать ровно. На Хва Джин шел сзади, его ботинки стучали по бетону — ровно, уверенно, как будто он не только что вытащил ее с края, а просто вышел за кофе. Она чувствовала его за спиной, тяжелого, как тень, и это злило — хотелось заорать, но сил хватало только на то, чтобы не свалиться прямо тут.       Коридор встретил их тусклым светом ламп, что мигали, как в подвале заброшки, и стенами, покрытыми трещинами и грязными разводами — будто школа сама устала от всего этого дерьма. Ха Ён прижала ладонь к груди, где сердце билось слабо, но упрямо, как старый движок, который все еще работает, хоть его сто раз пинали. Руки у нее были в грязи и крови с крыши, форма — мятая, как после очередной "встречи" с бандой. Ну, почти как всегда. — Чего встала? — голос На Хва Джина хлестнул по ушам, грубый, с хрипотцой, как у человека, которому все давно осточертело. Она замерла, не оборачиваясь, спина напряглась, а в горле застрял ком. Он подошел ближе, ботинки скрипнули, и в нос ударил запах табака — резкий, горький, как ее мысли после очередного дня. — Почему Вы меня остановили? — выдавила она, тихо, почти шепотом, но с такой тоской, что самой стало тошно.       Он не ответил сразу. Она услышала шорох — достает сигарету. Щелчок зажигалки, вспышка огня, и дым поплыл по коридору, серый, едкий, как ее настроение. На Хва затянулся, выдохнул через ноздри, и дым заклубился вокруг него, как туча над ее головой. — Потому что ты еще жива, — бросил он, глядя на нее сверху вниз, с ленцой, будто объяснял первоклашке, почему два плюс два — четыре. — А раз жива, то нечего тут ныть и размазывать сопли по крыше. Это, знаешь, не кино, где красиво падаешь, а все рыдают. Просто мокрое пятно на асфальте, и всё.       Ха Ён обернулась, резко, чуть не потеряв равновесие, и уставилась на него. Он стоял, засунув одну руку в карман, с сигаретой во рту, и свет лампы падал на его лицо, подчеркивая тени под глазами — будто он сам не спал неделю. Дым поднимался вверх, а он смотрел на нее — не с жалостью, а с какой-то усталой прямотой, как на задачу, которую надо решить. — Жива? — она фыркнула, но получилось больше похоже на всхлип, голос дрогнул, и она прикусила губу, чтобы не разрыдаться. — Вы не знаете, как это… — Знаю, — перебил он, вынув сигарету изо рта и стряхнув пепел на пол. — Видел таких, как ты. Драки, слезы, весь этот школьный бардак. Только ты решила, что прыгнуть с крыши — это решение. Не решение, Ким Ха Ён, а бегство.       Она задохнулась от злости, смешанной с обидой, и шагнула к нему, но колени подогнулись. Он поймал ее за локоть, рывком удержав, и уголок его губ чуть дернулся — не улыбка, а что-то среднее между раздражением и усталостью. — Ну что, опять падать собралась? — он затянулся еще раз, дым вырвался из его рта. — Давай, вставай нормально и топай вниз. Мне еще с твоими одноклассниками-дебилами разбираться, не хватало тут с тобой нянькаться.       Ученица вырвала руку, но пошла вперед, шатаясь, чувствуя, как он шагает за ней. Его присутствие давило, как бетонная стена, но в этом было что-то… странно живое. У выхода на лестницу он бросил бросил ей в спину: — Шевелись, принцесса, или я тебя сам спущу.       Она стиснула зубы, но не обернулась — знала, что увидит ту же кривую ухмылку и холодные глаза, от которых внутри все сворачивалось в комок.       Нет, Ха Ён всё же обернулась, глянула на него — не с испугом, а с какой-то злой искрой в глазах. Он стоял, прислонившись к перилам, с сигаретой в зубах, и ухмылялся, как будто все это было для него мелкой забавой. — Может, я просто не хочу никуда идти, — огрызнулась она, голос дрожал, но в нем уже пробивалось что-то упрямое. — Вам-то что? Сами сказали, что я жива, вот и живу.       Он хмыкнул, вынул сигарету изо рта и стряхнул пепел прямо на ступеньку, глядя на нее с той же кривой ухмылкой. — О, какие мы смелые, — протянул он, затягиваясь снова. — Ладно, живи, как хочешь, только не на крыше. Мне потом отчеты писать, если ты там красиво приземлишься.       Она фыркнула, отвернулась и пошла дальше, быстрее, чем раньше. Не потому, что боялась, а потому, что его слова задели — не сильно, но достаточно, чтобы захотелось доказать хоть что-то.       Они вышли во двор школы — шумный, грязный, полный орущих школьников и вони от переполненных мусорок. Солнце уже садилось, заливая все тусклым оранжевым светом, который только подчеркивал, как здесь все обшарпанно и уныло.       Ха Ён остановилась у выхода, глядя на толпу впереди. Где-то там мелькнул Чон Мин со своей шайкой — она заметила его дурацкую стрижку и сжала кулаки, но не отступила назад, как раньше. Просто стояла, чувствуя, как внутри все кипит — от страха, от злости, от усталости. На Хва Джин подошел сзади, бросил окурок на землю. — Чего встала? — буркнул он, засунув руки в карманы. — Иди домой. Хватит тут торчать. — Домой? — она обернулась, посмотрела на него, и в ее голосе было больше горечи, чем страха. — Вы... — она замялась, но тут же выпрямилась, стиснув зубы. — Ладно, пойду. Не Ваше дело.       Он прищурился, глядя на нее сверху вниз, и уголок его рта дернулся — не то ухмылка, не то что-то другое. — Ну иди, раз такая гордая, — сказал он, пожав плечами. — Только не вздумай опять на крышу лезть, а то я тебя найду и сам спущу за шкирку. Усекла?       Девочка сжала губы, но кивнула — коротко, резко. Потом развернулась и пошла через двор, не оглядываясь. Шум вокруг давил, Чон Мин где-то вдалеке ржал, но она заставила себя идти прямо, хоть ноги и подгибались. На Хва Джин стоял на месте, смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом, а потом достал еще одну сигарету, чиркнул зажигалкой и буркнул себе под нос: — И откуда такие берутся…       Ха Ён остановилась у облупленной входной двери, рука замерла на ржавой ручке. Ключ в кармане казался тяжелым, как камень, и она медлила, глядя на потрескавшуюся краску и грязные разводы, что тянулись вдоль косяка. Двор школы остался позади, шум Чон Мина и его шайки затих, но слова На Хва Джина — все еще звенели в ушах, горькие, как дым его сигарет, что въелся в ее волосы и форму. Она вдохнула — глубоко, рвано — и повернула ключ. Дверь скрипнула, открываясь с противным скрежетом, как будто дом сам не хотел ее впускать.       Внутри было темно, свет из коридора едва пробивался через мутное окно, заваленное пустыми бутылками. Вонь ударила в нос — кислая смесь перегара, застарелого пота и чего-то прогнившего, что давно осело в этих стенах. Пол под ногами липкий, усеянный крошками и окурками, хрустел под ее школьными туфлями. Она сделала шаг, другой, и сердце заколотилось быстрее, как загнанный зверь, почуявший ловушку. Тишина была обманчивой — она знала, что он где-то здесь, ждет, как всегда. — Это ты, что ли? — голос отца прогремел из комнаты, хриплый, пропитанный водкой, как тряпка, которой вытирают барную стойку. Ха Ён замерла, пальцы сжались на лямке рюкзака. Она не ответила, только стянула туфли, оставив их у порога, и шагнула дальше, стараясь дышать тише, незаметнее.       Он появился в дверном проеме — высокий, сутулый, с красными глазами и щетиной, что торчала на его лице, как колючки. В руке бутылка — наполовину пустая, мутное стекло поблескивало в тусклом свете. Он прищурился, глядя на нее, и его губы скривились в какой-то злобной гримасе. — Где шлялась? — рявкнул он, шагнув ближе.       Ха Ён отступила, но спина уперлась в стену, холодную и липкую. Она сжала кулаки, но заставила себя поднять взгляд. — В школе, — коротко бросила она, голос не дрожал, в нем уже не было той показной слабости, что в школе. — Где ещё?       Он подошел вплотную, и от него пахнуло перегаром так сильно, что ее чуть не стошнило. Его глаза сузились, он втянул воздух, и вдруг лицо его перекосилось от ярости. — Это что за вонь? — прошипел он, хватая ее за ворот школьной формы и дернув к себе. Она споткнулась, рюкзак с глухим стуком упал на пол. — Сигареты? Ты, мелкая дрянь, курила, да? — Нет, — выдохнула она, пытаясь вывернуться, но его пальцы впились в ткань, сминая ее, как бумагу. — Это не я, это… просто рядом курили. — Врешь! — он заорал, и его рука взлетела вверх. Ха Ён успела только сжаться, когда первый удар пришелся ей по щеке — тяжелый, резкий, с хрустом, от которого голова мотнулась в сторону. Боль взорвалась в скуле, горячая, пульсирующая, и она прикусила губу, чтобы не закричать. Кровь тут же выступила во рту, соленая, металлическая, стекая по подбородку. — Думаешь, я дурак? — он схватил ее за волосы, рванул так, что несколько прядей затрещали от натяжения, и швырнул её к стене.       Ха Ён ударилась плечом о косяк, острая кромка впилась в кожу, раздирая ее до крови, и она рухнула на колени, хватая воздух ртом. Пол под ней был холодным, липким, усеянным осколками стекла от старых бутылок, и один тут же вонзился ей в ладонь, когда она попыталась упереться. — Пожалуйста… — выдавила она, но голос сорвался, и он не услышал — или не захотел.       Его ботинок врезался ей в бок, грубая подошва продавила ребра, вышибая дыхание. Она согнулась, хватаясь за живот, и почувствовала, как что-то хрустнуло внутри — не сломалось, но близко к тому. Боль растекалась по телу, горячая, липкая, как смола, и она закашлялась, сплевывая кровь на пол. — Курила, дрянь мелкая! — он снова ударил, на этот раз кулаком, прямо в спину, между лопаток. Удар выбил из нее остатки воздуха, и она рухнула лицом вниз, щека прижалась к грязному полу, где валялись окурки и крошки. Его пальцы снова вцепились ей в волосы, рванули вверх, заставляя встать, и она зашипела от боли, но не закричала — не хотела давать ему этого. — Я же сказала… не я! — прохрипела она, глядя на него снизу вверх. Глаза жгло от слез, но она их сдерживала, стиснув зубы так, что челюсть свело. Кровь текла из уголка рта, капала на пол, и она видела, как его лицо наливается красным — не от стыда, а от ярости. — Не ври мне! — он швырнул ее к дивану, и она ударилась бедром о подлокотник, рухнув на продавленные подушки. Бутылка в его руке звякнула, когда он шагнул ближе, и на секунду она подумала, что он сейчас разобьет её о её голову. Но он просто швырнул ее в стену — стекло разлетелось с оглушительным треском, осколки брызнули по полу, один царапнул ей щеку, оставив тонкий красный след.       Ха Ён свернулась на диване, подтянув колени к груди, и закрыла голову руками, чувствуя, как все тело дрожит от боли и страха. Он стоял над ней, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, и она ждала — следующего удара, крика, чего угодно. Но он только сплюнул на пол, прямо рядом с ее лицом, и прохрипел: — Чтоб завтра дома была вовремя, поняла? А то хуже будет.       Он развернулся, пошатываясь, и ушел в другую комнату, оставив за собой запах перегара и звук шаркающих шагов. Девушка лежала, не шевелясь, пока не стихли его шаги, а потом медленно подняла голову. Лицо горело, бок пульсировал, кровь стекала по подбородку, капая на диван, но она не плакала. Просто смотрела в пустоту, сжимая кулаки, и думала только об одном.       Тело ныло — каждый вдох отдавался болью в ребрах, каждый выдох приносил новый укол в спину, где кулак отца оставил свой след. Она медленно разогнулась, запрокинула голову назад, упираясь затылком в продавленную подушку, и уставилась в потолок. Желтоватый, в пятнах сырости, он смотрел на нее в ответ — тусклый, мертвый, как ее взгляд. Глаза были открыты, но она ничего не видела: ни паутины в углу, ни облупившейся краски, ни света от уличного фонаря, что пробивался через грязное окно. Только пустота — серая, вязкая, как дым сигарет, что все еще цеплялся к ее волосам.       Кровь засохла на подбородке, липкая корка тянула кожу, а щека пульсировала там, где его удар оставил багровый отпечаток. Она не шевелилась, дышала мелко, осторожно, чувствуя, как боль растекается по телу, как вода по разбитому стеклу. В голове крутились обрывки мыслей — рваные, тяжелые, как осколки той бутылки, что валялись на полу. "Почему я?" Но ответа не было, только тишина, прерываемая далеким храпом отца из другой комнаты. Она подумала о крыше — о том шаге, что не сделала, о его руке, что рванула ее назад. "Жива, — эхом отозвались слова На Хва Джина. — Пока дышишь, можешь что-то сделать." И от этой мысли стало еще хуже — потому что она не знала, что делать, не знала, как вырваться из этого ада.       Минуты тянулись, сливаясь в одну бесконечную муть, пока она наконец не моргнула — медленно, тяжело, будто веки весили тонну. Взгляд скользнул по комнате: осколки стекла блестели на полу, окурки валялись вперемешку с крошками, а рядом с диваном темнело пятно от его плевка. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони, оставляя новые следы рядом со старыми, и что-то внутри щелкнуло — не сломалось, а напряглось, как струна. "Не хочу так больше," — подумала она, и эта мысль была не громкой, не отчаянной, а тихой, упрямой, как шепот.       Ха Ён медленно села, каждый мускул протестовал, посылая вспышки боли через тело. Ребра ныли, плечо саднило там, где косяк разодрал кожу, но она стиснула зубы и заставила себя встать. Ноги дрожали, но держали — пока держали. Она шагнула к шкафу в углу, где под грудой старых тряпок прятались веник и совок. Дверца скрипнула, когда она ее открыла, и пыль поднялась в воздух, заставив ее закашляться — коротко, хрипло, с привкусом крови во рту. Веник был старый, с обломанными прутьями, совок — треснутый, но ей было плевать. Она взяла их, вернулась к дивану и опустилась на колени, не обращая внимания на то, как осколки впились в кожу через тонкие колготки.       Она начала мести — медленно, методично, собирая стекло и грязь в кучку. Осколки звякали, царапая пол, окурки шуршали, как сухие листья. Кровь с ладони капала на пол, смешиваясь с пылью, но она не останавливалась — водила веником, сгребая мусор, пока куча не выросла в маленький грязный холмик. Она поднялась, пошатываясь, и пошла к мусорному ведру у двери — старому, ржавому, с отломанной ручкой. Высыпала туда все, слушая, как стекло гремит, падая на дно, и замерла, глядя на свои руки — грязные, в порезах, дрожащие, но все еще живые.       Лестница на второй этаж была впереди — узкая, скрипучая, с перилами, покрытыми липкой грязью. Ха Ён шагнула к ней, схватилась за перила, чувствуя, как дерево царапает кожу, и начала подниматься. Каждый шаг был медленным, мучительным — ступеньки стонали под ее весом, прогибаясь с противным скрипом, а боль в боку вспыхивала, как раскаленная игла, вонзаясь глубже с каждым движением. Она остановилась на полпути, прижав руку к ребрам, и вдохнула — коротко, с хрипом, чувствуя, как воздух царапает горло, все еще соленое от крови. Потом пошла дальше, цепляясь за перила, пока не добралась до верха, где коридор был темным, узким, с запахом сырости и застарелой пыли.       Дверь в ванную была приоткрыта. Девчушка толкнула ее плечом, и дверь скрипнула, открываясь в маленькую, тесную комнатку. Плитка на полу была треснутой, пожелтевшей, с черными пятнами плесени в углах. Зеркало над раковиной — мутное, в разводах, отражало ее силуэт: волосы спутаны, лицо в багровых пятнах, кровь засохла на подбородке коркой. Она отвернулась, не желая смотреть, и шагнула к ванне.       Ее пальцы, дрожащие и липкие, потянулись к пуговицам школьной рубашки. Она расстегнула их одну за другой — медленно, неуклюже, потому что руки плохо слушались. Ткань цеплялась за кожу, потная и грязная, пропитанная запахом сигарет и пыли с крыши. Рубашка упала на пол с тихим шорохом, обнажая синяки на плечах и груди — свежие, багровые, с желтыми краями, где удары отца оставили свой след. Она стянула короткую юбку, дергая за молнию, что застряла на полпути. Ткань сопротивлялась, цепляясь за бедра, но она рванула сильнее, и юбка соскользнула вниз, свалившись к ногам, как сброшенная кожа. Колготки были порваны на коленях, в пятнах крови от осколков, и она сняла их тоже, морщась от боли, когда нейлон задевал порезы.       Оставшись в белье, она шагнула к душу, босые ноги шлепали по холодной плитке, оставляя за собой грязные следы. Ручка крана была скользкой, и она повернула ее с усилием. Вода хлынула вниз — сначала ледяная, потом теплая, с шипением ударяясь о ванну. Ха Ён сбросила остатки одежды, не глядя, и шагнула под струи, закрыв за собой занавеску.       Вода ударила по коже, горячая, почти обжигающая, и она склонила голову, позволяя струям стекать по лицу, смывая кровь, грязь, слезы, что она так и не пролила. Волосы намокли, прилипли к щекам и шее, тяжелые, как цепи, а вода текла по спине, по синякам, по порезам, вызывая острые вспышки боли. Она стояла неподвижно, руки висели вдоль тела, и просто дышала — медленно, глубоко, чувствуя, как пар заполняет легкие, смешиваясь с запахом ржавчины и мыла. Шум воды заглушал все — храп отца, скрип дома, ее собственные мысли, что крутились в голове, как мутный водоворот. Она не двигалась, не плакала, просто стояла, пока кожа не покраснела от жара, а пальцы не начали морщиться.       Наконец, она, отмывшись, выключила воду — резко, с хрустом крана, — и вышла, оставляя мокрые следы на полу. Схватила полотенце — старое, застиранное, с торчащими нитками — и вытерлась, морщась, когда грубая ткань задевала синяки. Надела мятую футболку и шорты, что валялись в углу, и побрела к своей комнате, босые ноги шлепали по холодному полу коридора.       Дверь в ее комнату была тонкой, деревянной, с царапинами и пятнами от старых ударов. Ким закрыла ее за собой, щелкнув замком — слабым, ненадежным, — и подтащила к двери старый стул, засовывая его под ручку. Потом добавила рюкзак, прижимая его к стулу, чтобы хоть как-то забаррикадировать вход. Это не остановит отца, если он захочет вломиться, но ей было спокойнее — хоть какая-то иллюзия защиты. Она рухнула на кровать — узкую, скрипучую, с продавленным матрасом — и свернулась под тонким одеялом, чувствуя, как боль в теле пульсирует в такт ее дыханию. Глаза закрылись сами собой, но сон не шел.       Она повернулась на бок, скрип пружин разрезал тишину, и рука сама потянулась к телефону, лежавшему на краю матраса. Экран засветился, ослепив ее в темноте, и она зажмурилась, прежде чем открыть соцсети.       Лента была привычной — фотки одноклассников, мемы, нытье про уроки, — но вдруг ее взгляд зацепился за заголовок новости. Она пролистала чуть ниже, и сердце екнуло: "Бюро по образованию прибыло в школу в Тэджоне". Тэджон — её город, её школа. Пальцы замерли, а потом медленно нажали на ссылку. Новость загрузилась, и она начала читать, щурясь от мелкого текста на треснутом экране.       "В среднюю школу города Тэджон прибыла инспекция от Бюро по образованию из-за многочисленных жалоб на беспорядок и случаи насилия среди учеников. Во главе проверки — На Хва Джин, известный своими жесткими методами воспитания, ранее работавший в проблемных школах по всей стране. Анонимный родитель сообщил о постоянных драках, травле и полном отсутствии дисциплины. Ожидается, что На Хва Джин проведет тщательное расследование и примет меры для восстановления порядка."       Ха Ён перечитала имя — На Хва Джин. Тот самый, что вытащил ее с крыши сегодня. Она сглотнула, горло пересохло, и в груди что-то сжалось — не то от страха, не то от странного облегчения. "Он здесь из-за этого?" — подумала она, глядя в темноту комнаты. Школа и правда была адом — Чон Мин и его шайки делали что хотели, учителя молчали, а она сама каждый день ходила туда, как на бойню. Но теперь… теперь там был он.       Телефон выскользнул из рук, упав на матрас с тихим стуком. Она снова легла на спину, уставившись в потолок. "Что он сделает?" — крутилось в голове. Может, наведет порядок. А может, просто уйдет, как все, закрыв на всё глаза. Дыхание стало тяжелее, но она прикрыла веки, сжимая кулаки под одеялом.