Часть 3

      Утро вломилось в комнату Ха Ён серым светом, что сочился через мутное окно, затянутое пыльной занавеской. Она открыла глаза медленно, веки были тяжелыми, как будто кто-то придавил их камнями. Сон пришел под утро, короткий и рваный, полный теней и глухих звуков — то ли шагов На Хва Джина, то ли ударов отца. Тело ныло, как после долгой болезни: ребра саднили, щека пульсировала там, где остался багровый след, а ладони жгло от порезов, что покрылись коркой за ночь. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, пока будильник на телефоне не заорал — резкий, противный звук, от которого она вздрогнула и потянулась его выключить.       Стул все еще стоял у двери, прижатый рюкзаком. Ха Ён села, матрас скрипнул под ней, и каждый мускул отозвался слабой, ноющей болью. Она провела рукой по лицу, пальцы задели засохшую кровь на подбородке, и она поморщилась, чувствуя, как кожа тянется там, где синяк уже начал желтеть. В комнате было холодно, воздух пах пылью и чем-то кислым, что просачивалось из кухни внизу. Она услышала шаги отца — тяжелые, шаркающие, и звук бутылки, что звякнула о стол. "Проснулся," — мелькнула мысль, и сердце сжалось, но она стиснула зубы и заставила себя встать.       Ноги дрожали, когда она подошла к шкафу — покосившемуся, с дверцей, что открывалась с противным скрипом. Школьная форма лежала на полке, мятая, с пятнами грязи с крыши, но чистой одежды не было, и она просто стряхнула пыль, натягивая рубашку. Пуговицы застегивались медленно, пальцы плохо слушались, а ткань цеплялась за синяки на плечах, вызывая острые уколы боли. Юбку она надела через силу, морщась, когда пояс задевал свежий синяк на бедре. Зеркала в комнате не было, но она и не хотела смотреть — знала, что увидит: спутанные волосы, бледное лицо, темные круги под глазами и следы вчерашнего.       Она спустилась вниз, держась за перила, чтобы не упасть — каждый шаг отдавался в ребрах, как удар. Кухня встретила ее запахом перегара и табака — отец сидел за столом, сгорбившись над бутылкой, и даже не поднял головы, когда она прошла мимо. На столе валялись окурки и пустая пачка из-под лапши, но еды не было, и Ха Ён не стала искать — желудок и так сводило от голода и нервов. Она схватила рюкзак, закинула его на плечо, чувствуя, как лямка давит на синяк, и вышла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. Холодный утренний воздух ударил в лицо, и она вдохнула его, пытаясь прогнать запах дома из легких.       Дорога до школы была знакомой до тошноты — узкие улочки Тэджона, серые дома, мусор, что валялся у обочин. Небо было затянуто тучами, низкими и тяжелыми, как ее мысли. Она шла медленно, не потому что боялась, а потому что каждый шаг отнимал силы. В голове крутилась новость из телефона — "На Хва Джин, Бюро по образованию, жалобы". Она вспомнила его голос, грубый, с насмешкой: "Шевелись, принцесса," — и запах сигарет, что все еще цеплялся к ее волосам.       Школа показалась впереди — обшарпанное здание, окруженное забором с облупившейся краской. Двор уже гудел: крики, смех, кто-то пинал мяч, кто-то орал матом. Ха Ён остановилась у ворот, чувствуя, как сердце колотится быстрее.       Шум двора давил на уши — крики, смех, топот ног, — но она заставила себя сделать шаг вперед. Ноги все еще дрожали, ребра ныли, но она сжала кулаки, стиснула зубы и пошла к лестнице, держа голову прямо. Холодный ветер Тэджона трепал ее длинные чёрные волосы. Она подняла ногу на первую ступеньку, когда чья-то рука — грубая, липкая от пота — схватила ее за плечо и рванула назад.       Она не успела вскрикнуть — другая рука, горячая и широкая, зажала ей рот, пальцы впились в разбитую губу, вызвав острую вспышку боли. Ха Ён дернулась, рюкзак соскользнул с плеча, но ее уже тащили за угол здания, туда, где забор отгораживал школьный двор от пустыря. Ноги скользили по гравию, она пыталась упереться, но хватка была железной. Запах пота и дешевого одеколона ударил в нос, и она поняла, кто это, еще до того, как услышала его голос. — Ну что, красотка, решила поиграть в смелую? — Чон Мин отпустил ее рот, но тут же толкнул к стене, прижимая плечом так, что ее спина ударилась о шершавый бетон. Она зашипела от боли, ребра взорвались новой волной, но не закричала — только сжала кулаки, глядя на него снизу вверх. Его лицо — узкое, с кривой ухмылкой и дурацкой челкой, что падала на глаза, — было прямо перед ней. Он дышал тяжело, воняя табаком, смотрел на нее, как на добычу.       Ха Ён попыталась оттолкнуть его, но он схватил ее за запястье, выкручивая руку так, что она невольно согнулась. Разбитая губа треснула снова, кровь потекла по подбородку, и он заметил это — его глаза сузились, а ухмылка стала шире, почти звериной. — О, что это у нас? — протянул он, наклоняясь ближе, так что она чувствовала его дыхание на щеке. — Кто-то вчера получил по морде? Папаша постарался, да? — Он засмеялся, коротко, хрипло, и ткнул пальцем в синяк на ее щеке, нажимая так, что она дернулась от боли. — Выглядишь, как побитая собака, Ха Ён. А я-то думал, ты у нас куколка.       Она стиснула зубы, чувствуя, как злость кипит внутри, смешиваясь с болью и страхом. "Не смей," — подумала она, но голос застрял в горле. Чон Мин выпрямился, все еще держа ее за руку, и язвительно продолжил: — Вчера ты мне щеку расцарапала, помнишь? — он провел пальцем по своему лицу, где виднелась тонкая красная полоса — след от ее ногтей, когда она отбивалась. — Думаешь, я это просто так оставлю? Ты, шлюха мелкая, еще пожалеешь, что вообще сюда сунулась.       Он толкнул ее сильнее, и ее голова ударилась о стену, вызвав глухой звон в ушах. Ха Ён зажмурилась на секунду, но тут же открыла глаза, глядя на него — не с мольбой, а с чем-то острым, злым, что начинало расти внутри. Он заметил это, и его смех стал громче, резче, как лай гиены. — Что, смелая стала? — он схватил ее за подбородок, сжимая так, что разбитая губа снова кровоточила, и наклонился ближе. — Давай, попробуй еще раз меня тронуть. Посмотрим, как ты потом домой доползешь, когда я с тобой закончу. — Отвали, — она рвано выдохнула слова в его лицо.       Ха Ён дышала тяжело, чувствуя, как кровь капает на ее рубашку, но не отвела взгляд. Её свободная рука дрожала, сжатая в кулак. Чон Мин ухмыльнулся еще шире, явно наслаждаясь ее видом — избитой, но не сломленной, — и занес руку, готовый ударить.       Но он вдруг замер, рука повисла в воздухе, а его ухмылка стала шире, растянув губы в кривой, почти звериной гримасе. Он опустил кулак, медленно, будто передумал, и вместо этого схватил ее за подбородок — грубо, сжимая так, что разбитая губа разошлась ещё сильнее, и кровь потекла по подбородку, горячая и липкая. Она дернулась, но он держал крепко, наклоняясь ближе, так что его дыхание — кислое, с привкусом ментоловой жвачки — ударило ей в лицо. — Погоди-ка, — протянул он, оскалив зубы, желтоватые и неровные, как у дворового пса. Его глаза сузились, в них мелькнуло что-то темное, задумчивое, и он провел большим пальцем по ее щеке, размазывая кровь по синяку. — Бить тебя — это слишком просто, красотка.       Девочка стиснула зубы, чувствуя, как злость и страх борются внутри, но не отвела взгляд. Он заметил это, и его ухмылка стала еще гаже. Чон Мин наклонился к ее уху, его волосы задели ее щеку, липкие от геля, и прошептал, низко, с мерзкой насмешкой: — Есть идейка получше. Может, ты отработаешь свои развязные руки, а? — его голос был липким, как патока, и намек в нем был таким явным, что ее желудок сжался от ужаса. — Будешь послушной, и я, так и быть, забуду про вчера.       Ха Ён замерла, глаза расширились, и внутри все похолодело. Его слова вгрызлись в нее, как ржавые гвозди, и она почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Она попыталась отшатнуться, но он схватил ее за волосы сзади, сжал их в кулак, рванув так, что кожа головы заныла. Боль пронзила затылок, острая, горячая, и она зашипела. — Ну что, согласна? — он потянул ее голову назад, заставляя смотреть на него, и его лицо было так близко, что она видела каждую пору на его коже, каждый шрам от прыщей. Его ухмылка стала шире, глаза блестели от предвкушения, и он уже занес руку, чтобы ударить или хуже — она не знала, что именно, но тело инстинктивно сжалось, готовясь к боли.       И тут раздался голос — низкий, хриплый, с холодной насмешкой, что резанул воздух, как нож: — Эй, герой, ты что, совсем мозги растерял?       Чон Мин замер, рука все еще сжимала волосы Ха Ён, но он обернулся, и она тоже скосила взгляд. На Хва Джин стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы, с сигаретой в зубах. Дым поднимался вверх, серый и ленивый, а его глаза — темные, острые — смотрели на Чон Мина с такой смесью презрения и усталости, будто тот был не человеком, а тараканом. Он шагнул ближе, ботинки хрустнули по гравию, и вынул сигарету изо рта, стряхивая пепел прямо на землю. — Отпусти ее, — сказал он, голос спокойный, но с такой стальной ноткой, что даже Чон Мин напрягся. — Или мне самому тебя от нее отодрать?       Девушка дышала тяжело, чувствуя, как хватка на ее волосах слабеет, но не ослабевает до конца. Чон Мин оскалился, но в его взгляде мелькнула неуверенность, а На Хва Джин просто стоял, ухмыляясь криво, как будто ждал повода врезать.       Чон Мин выпрямился, отпуская волосы Ха Ён, но не отходя от нее — его плечо все еще прижимало ее к стене, а ухмылка на лице стала шире, почти безумной. Он оскалился, показав ровный ряд зубов, и хмыкнул, глядя на На Хва Джина с наглой насмешкой. Дым от его сигареты все еще висел в воздухе, серый и едкий, но школьник будто не замечал его, слишком увлеченный своей бравадой. — А то что? — бросил он, голос хриплый, с издевкой, и шагнул чуть ближе к учителю, выпятив грудь, как мелкий петушок перед дракой. Его глаза сузились, и он добавил, растягивая слова: — Или тебя самого на школьниц тянет, а, мужик? Что, старость подкралась, решил поиграть в спасителя?       Ха Ён замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах от его слов. Она скосила взгляд на На Хва Джина, и увидела, как его лицо изменилось — ухмылка исчезла, глаза потемнели, а челюсть сжалась так, что желваки проступили под кожей. Он молчал секунду, две, просто глядя на паршивца. Сигарета в его руке тлела, пепел падал на гравий, а потом он вынул ее изо рта, бросил на землю. — Повтори, — сказал он, голос низкий, холодный, с такой стальной яростью, что даже Чон Мин на миг замешкался. Но тот быстро взял себя в руки, ухмыльнулся еще шире и открыл рот, явно собираясь добавить что-то ядовитое.       Он не успел. На Хва Джин шагнул вперед — быстро, резко, как зверь, сорвавшийся с цепи, — и схватил Чон Мина за ворот куртки. Одним рывком он оттащил его от Ха Ён, швырнув к забору так, что тот ударился спиной о железные прутья с глухим стуком. Школьница отшатнулась, прижимаясь к стене, и смотрела, как одноклассник пытается выпрямиться, но госслужащий не дал ему шанса — его кулак врезался в челюсть парня, коротко, точно, с хрустом, от которого голова Чон Мина мотнулась в сторону. — Я тебе покажу, кто тут на что тянет, — прорычал На Хва Джин, голос дрожал от злости, но в нем все еще сквозила та холодная насмешка, что делала его слова острее ножа. Ученик сплюнул кровь на гравий, его ухмылка исчезла, сменившись гримасой боли и ярости, — На Хва Джин схватил его за волосы, рванул вверх и прижал к забору лицом, так что железо вдавилось в его щеку. — Еще раз увижу, как ты к кому-то лезешь, — сказал он, наклоняясь к уху Чон Мина, и каждое слово было как удар, — и ты не то что говорить, дышать нормально не сможешь. Усёк, герой?       Девушка стояла, прижавшись к стене, дышала часто. Ее сердце колотилось, смесь страха и чего-то другого — острого, злого — бурлила внутри. Чон Мин прохрипел что-то невнятное, пытаясь вырваться, но хватка мужчины была железной. Он отпустил его резко, толкнув еще раз к забору, и тот рухнул на колени, хватаясь за лицо.       На Хва Джин выпрямился, вытер кулак о штаны и глянул на Ха Ён. Его взгляд был холодным, но в нем мелькнуло что-то — не жалость, а просто усталое понимание.       Он повернулся к школьнице. Она стояла, прижавшись к стене, дыхание рваное, кровь капала с подбородка на рубашку, а глаза — огромные, злые, но с тенью страха — смотрели на него. Он прищурился, выдохнул через нос, и кивнул в сторону школы. — Иди за мной, — бросил он, голос грубый, но без той ярости, что только что выплеснулась на Чон Мина. Он развернулся и пошел к лестнице, не проверяя, следует ли она. Ха Ён сглотнула, сжала кулаки и пошла следом, шаги неровные, но упрямые.       Они поднялись по уличной лестнице, миновали шумный коридор, где школьники пялились и шептались, и свернули в узкий проход к подсобке — маленькой, заваленной хламом комнате, которую Бюро по образованию выделили ему под временный кабинет. Дверь была старой, с облупившейся краской, и скрипнула, когда он толкнул ее ногой.       На Хва Джин шагнул внутрь, обернулся и, видя, что Ха Ён замешкалась, хлопнул ее по лопаткам — не сильно, но резко, как подгоняя. — Заходи, не тормози, — буркнул он, и она споткнулась, переступая порог. Он закрыл дверь за ней, щелкнув задвижкой, и в комнате стало тихо — только гул школы доносился приглушенно через стены.       Подсобка была тесной: стол, заваленный бумагами, стул с треснутой спинкой, полки с коробками и швабрами в углу. Свет лился из маленького окна, забранного решеткой, и падал на пыльный пол. На Хва Джин кивнул на стул, и Ха Ён села, чувствуя, как дерево скрипит под ней. Он порылся в ящике стола, достал старую аптечку — потрепанную, с ржавыми пятнами на металле — и кинул ей в руки. Она поймала ее неуклюже, чуть не уронив, и подняла взгляд.       Он стоял, прислонившись к столу, скрестив руки, и смотрел на нее сверху вниз. Его глаза скользнули по ее лицу — разбитой губе, багровому синяку на щеке, — а потом ниже, к бедру, где из-под короткой юбки выглядывал еще один синяк, желтеющий по краям. Он прищурился, кивнул на ее лицо и спросил, голос низкий, с легкой насмешкой, но без тепла: — Это он тебя так?       Школьница замерла, пальцы сжали аптечку, металл холодил кожу. Она мотнула головой — резко, коротко — и выдавила: — Нет.       Голос был тихим, но твердым, хоть и дрожал на краях. Она опустила взгляд, уставившись на аптечку, и начала крутить ее в руках, избегая его глаз. Не хотела говорить, что это отец — не хотела, чтобы он спрашивал дальше, копался в ее грязи. "Это не его дело," — подумала она, сжимая губы, и кровь снова потекла из трещины, капнув на юбку.       На Хва Джин хмыкнул, вынул сигарету из кармана и зажал ее между губами, но не закурил — просто стоял, глядя на нее. Его взгляд был тяжелым, как бетон, но он не стал давить. Только буркнул, с той же кривой ухмылкой: — Ладно, не верю. Но синяки свои обработай, а то выглядишь, как после ринга.       Он чиркнул зажигалкой, поднес пламя к сигарете, и дым поплыл по комнате, серый и горький, заполняя тишину между ними.       Ха Ён сидела на стуле, сжимая аптечку в руках, пока сигаретный дым На Хва Джина медленно заполнял подсобку. Он тянулся к ней, серый и едкий, цепляясь за волосы, за мятую рубашку, впитываясь в ткань юбки. Она вдохнула его невольно, чувствуя, как горький запах оседает в легких, и подумала: "Опять пропахну. Опять отец учует." Мысль ударила, как холодная вода, и в груди сжалось — она представила его красные глаза, его кулаки, его крик: "Курила, шлюха мелкая?". Вчерашняя боль в ребрах тут же напомнила о себе, острая, как нож, и она сглотнула, пытаясь прогнать картинку из головы.       Ее пальцы, дрожащие и липкие от засохшей крови, медленно открыли аптечку. Крышка скрипнула, ржавчина осыпалась мелкими хлопьями, и внутри показались потрепанные медикаменты: вата, пожелтевшая по краям, пузырек перекиси с треснутой пробкой, пара бинтов и тюбик мази с выцветшей этикеткой. Она вынула вату, кусок оторвался в руках, и положила его на колено, чувствуя, как ткань юбки царапает синяк на бедре. Дым На Хва Джина кружился вокруг, мешая дышать ровно, но она не сказала ни слова — просто смотрела на свои руки, стараясь не поднимать взгляд.       Она взяла перекись, открутила пробку с тихим щелчком и смочила вату. Жидкость пахла резко, химически, и слегка обожгла пальцы, когда пролилась на порез. Ха Ён поднесла вату к губе — медленно, осторожно, — и прижала к трещине. Перекись зашипела, пузырясь на ране, и боль вспыхнула, горячая, острая, как укол иглой. Она зажмурилась, сжала зубы, но издала слабый писк, и только дыхание стало чуть тяжелее.       Кровь смешалась с перекисью, окрашивая вату в розовый, и она убрала ее, глядя, как пятно расплывается.       Потом взяла новую вату, смочила еще раз и приложила к синяку на щеке. Кожа там была горячей, натянутой, и перекись жгла сильнее, чем на губе. Ха Ён морщилась, но продолжала — движения были медленными, почти механическими, как будто она не чувствовала себя в этом теле. Дым от сигареты На Хва Джина плыл к ней. Страх сжал горло, но она прогнала его, стиснув кулаки, и взяла мазь. Тюбик был холодным, скользким, и она выдавила немного на палец — белую, густую массу с резким запахом. Нанесла ее на губу, потом на щеку, растирая осторожно, чувствуя, как кожа липнет под пальцами.       На Хва Джин стоял у стола, дым поднимался от его сигареты, и он молчал, глядя на нее. Она чувствовала его взгляд — тяжелый, как бетон, — но не поднимала глаз, сосредоточившись на аптечке. Закончив, она сложила вату и тюбик обратно, закрыла крышку с тихим щелчком и положила аптечку на колени, сжимая ее, как щит.       Она сидела молча, глядя на свои руки — грязные, в порезах, с пятнами засохшей крови, — и чувствовала, как его взгляд давит на нее. Он стоял, прислонившись к столу, затягивался сигаретой и выпускал дым через ноздри. Но тишина тянулась слишком долго. — Ну что, принцесса, — начал он, голос хриплый, с той насмешкой, что уже стала привычной, — ожила? Или мне еще за врача поиграть?       Ха Ён подняла взгляд, коротко, резко, и встретилась с его глазами — темными, острыми, с легкой тенью усталости. Она сжала губы, чувствуя, как мазь липнет к коже, и буркнула: — Я в порядке. Спасибо.       Слова вышли искренне, но с ноткой упрямства. Он хмыкнул, стряхнул пепел на пол и затянулся еще раз, выпуская дым в потолок. — В порядке, говоришь? — он кивнул на ее лицо, потом на бедро, где синяк все еще выглядывал из-под юбки. — Выглядишь, как после войны, а говоришь "в порядке".       Она сглотнула, опустила взгляд обратно на аптечку и сжала ее сильнее, чувствуя, как металл режет ладони. "Не лезь," — подумала она, но вслух сказала: — Это не от Чон Мина. Я же сказала.       Голос дрожал на краях, но она старалась держать его ровным. На Хва Джин прищурился, вынул сигарету изо рта и постучал ею по пепельнице, будто выбивая ритм. — Ага, — протянул он, с той же кривой ухмылкой. — Тогда кто тебя так разукрасил? Сама с лестницы упала, или у нас тут призрак шаловливый завелся?       Ха Ён стиснула зубы, чувствуя, как кровь снова приливает к щекам — не от стыда, а от злости. Она не хотела говорить про отца, не хотела, чтобы он копался в этом, но его тон бесил — как будто он смеялся над ее болью, хоть и не всерьез. — Не ваше дело, — бросила она, глядя ему в глаза, и в ее голосе было больше стали, чем она сама ожидала. — Я сама разберусь.       Он замолчал, глядя на нее, и дым от сигареты завис между ними, как стена. Потом хмыкнул, почти одобрительно, и затянулся снова. — Сама значит, — сказал он, выдыхая дым в сторону. — Ну, смотри, героиня. Про крышу помнишь?       Ха Ён сжала кулаки, но кивнула — коротко, неохотно. — Я не полезу.       На Хва Джин ухмыльнулся шире, бросил сигарету в пепельницу. — Вот и умница, — пролепетал он, отходя к столу и роясь в бумагах. — А теперь вали отсюда, мне работать надо.       Ха Ён встала, медленно, чувствуя, как ребра ноют, и сжала аптечку в руках, со стуком ставя рядом с госслужащим на стол. Она шагнула к двери, но его голос догнал ее у порога: — И в медпункт сходи, пусть осмотрят.       Она не обернулась, просто открыла дверь и вышла, чувствуя, как дым и его слова остаются за спиной.       Коридор был узким, стены покрыты облупившейся краской и царапинами, пол липкий от пролитого сока и грязи с ботинок. Школьники толкались, пихались, кто-то пробежал мимо, задев ее плечо, и она поморщилась, прижимая руку к синяку. Свет ламп мигал, бросая тени на ее лицо — разбитую губу, багровый след на щеке, — и она опустила голову, стараясь спрятать это под волосами.       Класс был недалеко — вторая дверь слева, с табличкой, что висела криво, на одном шурупе. Ха Ён остановилась у порога, чувствуя, как сердце колотится быстрее. Шум изнутри бил по нервам: скрип стульев, чей-то хохот, голос учительницы, что пыталась перекричать гул. Она вдохнула — резко, с хрипом — и шагнула внутрь, держа рюкзак перед собой, как щит.       Она села на своё место, бросив рюкзак на пол, и тут же почувствовала взгляды — острые, любопытные, ядовитые. Одноклассницы шептались, тыкая пальцами, кто-то хихикнул, и она услышала обрывок фразы: "…опять избитая, посмотри…". Школьница лишь обвела их бесчувственным взглядом, отворачивая голову к окну.       Учительница — худая женщина с усталым лицом и очками на цепочке — стояла у доски, что-то объясняя про алгебру, но ее голос тонул в шуме. Ха Ён достала тетрадь, раскрыла ее на чистой странице, и она просто сидела, глядя в пустоту. Чон Мин был где-то в классе — она видела его в дальнем углу, с красной челюстью и злым взглядом, но он не смотрел на нее, пока. "На Хва Джин его прижал," — мелькнула мысль, и в груди что-то дрогнуло — не облегчение, а что-то тяжелое, непонятное.       За окном шел дождь — мелкий, холодный, стучал по стеклу, оставляя мутные разводы. Она смотрела на капли.       Дверь класса хлопнула, и шум резко стих, как будто кто-то выключил радио. Ха Ён подняла взгляд — в проеме стоял На Хва Джин, высокий, с руками в карманах и сигаретой, что тлела между пальцев, несмотря на все правила. Его волосы были влажными от дождя, пиджак мятый, а глаза скользнули по классу, задержавшись на Чон Мине на миг. Учительница замерла у доски, очки сползли на нос, и она открыла рот, но он шагнул внутрь и заговорил первым. — Продолжайте, — бросил он, голос хриплый, с легкой насмешкой, и пошел прямо к ней, не глядя на учеников. — Мне с вами поговорить надо. — Он остановился у доски, повернувшись к учительнице, а спиной к классу, и начал что-то говорить — низко, резко, так, что она только кивала, теребя цепочку очков.       Ха Ён смотрела на его спину — широкую, чуть сутулую, в мятом пиджаке, — и чувствовала, как взгляды одноклассников переключаются с нее на него. Чон Мин сжал кулаки под партой, но молчал, а вот в заднем ряду кто-то зашевелился. Она услышала шорох бумаги, тихий смешок, и вдруг шарик из смятого листа полетел через класс, ударив На Хва Джина в затылок с глухим стуком. Он замер, учительница ахнула, а голос — громкий, наглый — прорезал тишину: — Проваливай из нашей школы, козёл!       Ха Ён обернулась. Это был Пак Чжун Хо — высокий парень с последней парты, с зализанными назад волосами и дорогой курткой, что стоила больше, чем вся ее одежда за год. Сын какого-то местного богача, привыкший, что ему все сходит с рук. Он сидел, развалившись на стуле, с ухмылкой, скрестив руки, и смотрел на госслужащего, как на мусор.       Класс затаил дыхание. На Хва Джин медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но глаза потемнели, как небо перед грозой, и уголок рта дернулся в кривой, почти звериной ухмылке. — Это кто у нас такой смелый? — сказал он, голос низкий, с холодной насмешкой, и шагнул к нему, не торопясь. — Папаша небось за тебя задницу подтирает, раз ты тут бумажками кидаешься?       Чжун Хо фыркнул, выпрямился и бросил, не теряя наглости: — А ты кто такой, чтобы мне указывать? Приперся сюда, строишь из себя крутого. Вали обратно, откуда пришел.       На Хва Джин остановился в двух шагах от него, засунул руки в карманы и наклонился чуть ближе. — Я тебе сейчас покажу, кто я такой, — сказал он улыбаясь чеширской улыбкой, тихо, но так, что у многий по спине пробежал холод. — Вставай, герой, поговорим.       Класс замер, учительница пискнула что-то про дисциплину, но никто не слушал. Пак ухмыльнулся шире, но в его глазах мелькнула тень неуверенности. — Чего молчишь? — сказал На Хва Джин, наклоняясь чуть ближе, и голос его был низким, с ядовитой насмешкой. — Давай, повтори, что там про "козла" говорил. Или кишка тонка без папочки рядом?       Чжун Хо выпрямился на стуле и бросил, стараясь звучать нагло: — Да ты никто тут, понял? Просто мусор с улицы. Мой отец тебя в два счета вышвырнет.       На Хва хмыкнул, почти весело. Школьник дёрнулся, но не встал, только сжал кулаки на столе. Класс смотрел, затаив дыхание, кто-то шепнул: "Щас начнётся". — Папаша твой, значит, — протянул На Хва Джин, выпрямляясь, и ухмылка стала шире. — Ну, зови его, пусть приходит. А пока он тащит сюда свою жирную задницу, я тебе мозги вправлю.       Пак Чжун Хо оскалился, но в его глазах мелькнула тень — не страх, а злость, смешанная с неуверенностью. Он резко встал, стул с грохотом отлетел назад, и шагнул к госслужащему, выпятив грудь. — Ты мне угрожаешь, да? — рявкнул он, голос сорвался на высокой ноте. — Да я тебя…       Он не договорил. На Хва Джин схватил его за ворот куртки — быстро, рывком, как кошка хватает мышь, — и швырнул к стене. Чжун Хо ударился спиной о бетон, воздух вышибло из него с хрипом, и он сполз вниз, хватаясь за грудь. Класс ахнул, учительница пискнула: "Прекратите!" — но Джин даже не глянул на нее. Он шагнул ближе, наклонился над парнем и схватил его за волосы, рванув вверх так, что тот зашипел от боли. — Угрожаю? — сказал он, голос холодный, с насмешкой, что резала, как нож. — Нет, мелкий, я тебе обещаю. Еще раз рот откроешь — и зубы свои по полу собирать будешь.       Мажор дернулся, пытаясь вырваться, но хватка была железной. Его лицо покраснело, глаза блестели от злости, и он прохрипел: — Мой отец… он тебя уволит, ты пожалеешь…       На Хва Джин засмеялся — коротко, хрипло, без капли веселья — и толкнул его обратно к стене, так что голова парня стукнулась о бетон с глухим звуком. — Пусть попробует, — бросил он, выпрямляясь и засовывая руки в карманы. — Ты пока сиди тихо, богатенький, или я тебе папины деньги в глотку засуну.       Он повернулся к классу. Все молчали, даже Чон Мин в углу сжался, глядя на Чжун Хо, что корчился у стены, держась за голову. На Хва Джин глянул на учительницу, кивнул ей, как будто ничего не случилось, и улыбнулся, почти невинным оскалом: — Урок продолжайте. И без фокусов.       Он пошел к двери, не оглядываясь, а Ха Ён смотрела ему в спину, чувствуя, как что-то внутри дрожит — не страх. Пак поднялся, сплевывая на пол, и пробормотал что-то про "ты труп," но голос его был слабым, а класс уже гудел шепотом, обсуждая, что только что произошло.       День тянулся медленно. Уроки закончились, звонок прогремел по коридорам, и школа выплеснула толпу орущих школьников во двор. Ха Ён вышла последней, рюкзак висел на одном плече, лямка давила на синяк, но она уже привыкла к этой боли. Дождь усилился, холодные капли стучали по земле, превращая гравий в грязное месиво. Она натянула капюшон старой кофты, что надела под форму, но он промок за секунду, и вода стекала по лицу, смывая остатки мази с губы. Шум голосов затихал вдали, большинство разбежались по домам, и двор опустел, оставив только серую пелену и запах мокрой земли.       Она дошла до ворот, шаги хлюпали по лужам, и остановилась, глядя на улицу — узкую, с обшарпанными домами и редкими фонарями, что едва горели по ночам. Ветер гнал капли ей в лицо, и она сжала кулаки в карманах, чувствуя, как холод пробирает до костей. "Домой," — мелькнула мысль, но она не двинулась, просто стояла, будто ноги приросли к земле. — Чего торчишь? — голос На Хва Джина хлестнул из-за спины, грубый, с хрипотцой. Она обернулась — он стоял у забора, под козырьком, что едва спасал от дождя. Сигарета тлела в его руке, дым смешивался с паром от дыхания, а пиджак был мокрым на плечах. Он прищурился, глядя на нее, и кивнул на дорогу. — Домой не собираешься?       Школьница сглотнула, капля скатилась по щеке, и она вытерла ее рукавом, чувствуя, как синяк саднит под тканью. — Скоро пойду, — буркнула она, голос тихий, но с ноткой упрямства.       Он хмыкнул, затянулся сигаретой и шагнул к ней, ботинки хлюпнули по луже. Дождь барабанил по его голове, но он будто не замечал, просто стоял, глядя на нее сверху вниз. — Выглядишь, как мокрая кошка, — сказал он, уголок рта дернулся в кривой ухмылке.       Она сжала губы, чувствуя, как злость шевельнулась внутри, но промолчала. Она мотнула взгляд на его крепкие руки, что теперь вселяли страх, вспоминая сцену в классе, а ранее за школой. Он вынул сигарету изо рта, стряхнул пепел в лужу, и вдруг кивнул в сторону улицы. — Пошли, — бросил он, не дожидаясь ответа, и двинулся вперед. Ха Ён замерла, глядя ему в спину, но он обернулся, прищурившись. — Чего встала? За ручку не поведу, уже не маленькая.       Она не знала, что сказать, но ноги сами шагнули следом, хлюпая по грязи. Он шел впереди, не оглядываясь, а она держалась в паре шагов позади, иногда переключаясь на мелкий бег, пытаясь угнаться за шагом мужчины, чувствуя, как дождь стекает за шиворот. Они свернули за угол, к остановке — старой, с треснутым стеклом и ржавым навесом. На Хва Джин остановился там, прислонился к столбу и достал новую сигарету, чиркнув зажигалкой под прикрытием ладони. — Куда тебе? — спросил он, выпуская дым в сторону, и кивнул на пустую дорогу. — Далеко топать? — Не очень. До конца улицы.       Он затянулся еще раз и глянул на нее, прищурившись через дым. — Тогда шевелись, — сказал он, но в голосе не было злости, только та же грубая насмешка. — Или мне тебя всё же за руку вести, как первоклашку?       Она фыркнула, отвернулась и шагнула под дождь, но его шаги хлюпнули следом, и она поняла, что он идет за ней.