Часть 1

Ей нравилось думать, что всё это когда-нибудь закончится. Любое действие, любое событие — всё это непременно имеет определенный рубеж, преодолев который становится просто неприятным воспоминанием, при мысли о котором ты досадливо морщишься и трясешь головой. Всё обязательно должно было кончиться, и этим она жила последние полгода, надеясь и веря, что еще чуть-чуть и конец. Конец ее устроит любой, она привыкла довольствоваться малым, хотя в последнее время жадность, которую она как-то в себя пустила и не заметила, наваливалась на нее тяжелым пыльным одеялом, сшитым из ее же собственных нереализованных амбиций. Иметь власть, даже такую крохотную, совсем ничтожную, оказалось приятно. Еще приятнее было туго затягивать галстук на чужой шее, приятно, но чертовски тяжело. Жданов был крепким, в конце концов, мужчиной, и не будь у Кати специальной подготовки, он бы с легкостью ее с себя столкнул; но на его беду подготовка у Кати все-таки была. Еще у Кати были знания, весьма специфические, наличие которых у простой секретарши даже наивной любознательностью не оправдаешь. Единственное, чего у Кати не было, это решимости довести начатое до конца. Поэтому, когда бессознательное тело Андрея всей своей массой наваливается на нее, Кате едва удается удержать себя в вертикальном положении, чтобы затем брезгливо откинуть Жданова на шелковые простыни. За окном гремят раскаты грома, ветер дует такой силы, что кажется, окна — хорошие, окна, новые — не выдержат и разлетятся вдребезги под его неумолимым напором. Но Жданов лежал рядом все еще живой, грудь его мерно вздымалась, лицо было расслабленным, и краснота все еще не до конца сошла с щек. Катя выводила пальчиком на его плече незамысловатые узоры, думая о том, что если она не уйдет из этой компании к чертовой матери, то отойдет нежно любимый всеми Андрей Палыч на тот свет. Взгляд останавливается на багровеющей борозде, и Катина ладонь ложится на его шею. **** Было ли это наказанием за … или просто ужасным стечением обстоятельств, Воропаев не знал, но когда Пушкарева ворвалась на собрание акционеров взъерошенная, с больными, заплаканными глазами, совершенно бледная и отчего-то дрожащая, — хотя на дворе стоял июль месяц, а в офисе вот уже неделю никак не могли починить кондиционер, — Воропаев понял, что у смерти глаза на самом деле размером с чайное блюдце и спрятаны они за толстенькими линзами очков в роговой оправе с чуть съехавшей на бок дужкой. И в руках у нее не коса, а старенький пистолет такой-то марки, такого-то калибра с памятной гравировкой на ручке некоему «В.С.П.». А затем раздался оглушительный выстрел. Первым упал Жданов, хотя пуля пролетела мимо, — что было удивительно, стреляла Катенька в упор, с такого расстояния и слепой попал бы, — следом за ним Малиновский (которому в грудь выпустили оставшуюся обойму, но с перезарядкой Пушкарева справилась за доли секунды, натасканная лучше любого знакомого ему бандита). В поднявшейся суматохе Воропаев попытался закрыть сестер, но Кира вырвалась вперед и была остановлена новым выстрелом у самой двери, не добежав совсем немного. Не успел он опомниться, как пуля догнала и его тоже — прямо в лоб, — и перед тем как умереть, он увидел Пушкареву, решительно заносящую руку с пистолетом над собственным виском. **** —…Вот когда избавитесь от Жданова, тогда и поговорим. — Он избавится от себя сам сегодня днем. — Андрюша, несомненно, бы сегодня застрелился, но только при условии, что вы, Екатерина Валерьевна, публично его линчуете настоящим отчетом, а его при вас я что-то не наблюдаю. Забылись? — Придержите свои колкости для Ветрова, он тоже ходит почему-то весьма собой довольный, тогда как должен болтаться маятником на входе в казино. — Какая вы кровожадная, Катенька, — Воропаев поморщился. — Пожалейте мальчика, не он меня обставил, а моя собственная жадность. На столе были разбросаны открытки из пресловутого пакета, каждая следующая слаще предыдущей, от этого у него невольно начало сводить зубы с такой силой, что посещение стоматолога стало первым в его мысленном списке «заняться после того, как несчастная маньячка успокоится». — В таком случае вашему мальчику стоит как можно реже попадаться мне на глаза. Воропаев удивленно вскинул брови. — Разве он в очереди на расстрел? Мне казалось, ваши обидчики ограничиваются узким кругом людей, то есть только малым советом директоров. Дверь распахнулась, Малиновский, смеясь, вошел в конференц-зал. Малиновский встреч с Катей предусмотрительно избегал, а если уж не получалось, то держал себя отстраненно, вынужденно вежливо, очевидно опасаясь за собственную жизнь. Он кое-чего еще не понял, поэтому рассчитывал, что кротость и учтивость помогут ему пережить очередной день. Открывшийся вид Роме, видимо, не очень понравился сразу: он сначала побледнел, затем позеленел. Воропаев подумывал о скорой, но, вспомнив, в какой ситуации они находятся, решил, что человечнее будет позволить несчастному умереть на месте, чем если его, спасенного и от этого радостного, Катенька отправится добивать в больницу. — Катенька… А вы пакетик где взяли? Смело. Но глупо. Воропаев вежливо отворачивается к стене: стена вся грязная и в трещинах, ну честное слово, Жданову должно быть стыдно. Ремонт бы тут не помешал, что, у компании нет денег даже на штукатурку? Беда. — Вы же сами его здесь оставили, Роман Дмитрич. И сколько елея было в этом голосе! Ангел во плоти. Рому отчасти жаль, но благодаря его сознательной жертве каждая злачная открытка из тошнотворно-розовой стала приемлемо-бордовой. Пушкарева, весьма собой довольная, все еще грозная и ужасная в своей первобытной ярости, вернулась на место и продолжила так, будто бы не выпустила очередную обойму в грудь бедного Малиновского: — …А Ветрова в списке нет, но рядом с вами пусть больше не вертится. **** Это повторялось раз пятьдесят, не меньше. Первое время он не мог понять, что происходит, но затем всё стало ясно как день, и ему осталось только удивляться чужой находчивости и содрогаться жаждой крови. За сестер было обиднее всего, больше, конечно, за Кристину. Кира сама виновата, все знают, что в тихом омуте… Но к черту, сестры ничего не помнят, хотя Кристина поглядывает на Катю с интересом большим, чем должен быть конкретно в этом временном отрезке (шутки про третий глаз, открывшийся во время тренировки одной из асан, заиграли новыми красками). Он однажды предъявил Пушкаревой, устав смотреть на то, как сестры умирают первыми: «Кристина не сделала тебе ничего плохого, паршивка!». Однако у Пушкаревой было свое мнение на этот счет. Она в ответ пожала плечами и сказала, что в первый раз была в отчаянии, во второй ее стриггерили резкие движения, а в третий рука двигалась уже просто по привычке, дальше — по накатанной. А еще: «Кристина Юрьевна меня простила, и как только все закончится, мы обязательно выпьем по чашечке кофе». В этом была вся Кристина, и ему оставалось только сокрушенно покачать головой; против слова сестры он ничего не мог. Тем более ситуация у Пушкаревой патовая, плавали, знаем. —…Ловко, Пушкарева. Но разве Амура не может отменить заклинание? Ты уже свое отомстила. Пушкарева опустила глаза в пол, давно он не видел ее такой смущенной, перед тем как ответить, она замялась, а когда наконец смогла сформулировать мысль, звучала пристыженно, как нашкодившая школьница (боже мой, она ею и была!). — Понимаете, нельзя. Мне Андрея Палыча убить нужно, а он всё никак не умирает, сколько бы я ни пыталась. А если не убью — колесо будет вращаться дальше, и мы с вами — и теми несчастными, которые в момент проведения ритуала были рядом — будем слоняться по одному и тому же моменту вечно. А затем добавила совсем несчастно, без капли магически обусловленной ярости: — И я буду продолжать на всех бросаться. Да уж. Нет чтобы уволиться или подать какой-нибудь иск, да даже если бы к нему пришла, всё было бы лучше — и не из таких задниц выбирались, — но вручить свою жизнь во власть каким-то африканским духам? Ума палата. — Безрадостная перспектива. Это что же он такое вам сделал, помимо того, что запирал на ночь в кладовой, пренебрегал, кричал? — Воропаев по очереди загибал пальцы, с каждым следующим осознавая, что причин-то на самом деле было немало, но не каждый решает такие проблемы настолько радикально. — Послушай Пушкарева, в таких случаях обычно увольняются, а не хватаются за ружьё! — Ну вы же видели открытки, должны понимать. Теперь она снова звучит зло, глаза ее темнеют, а рука непроизвольно дергается в сторону пистолета. Хорошо еще, что офис полупустой, не то чтобы ему было до всего этого дело, к концу дня он все равно будет лежать с простреленной головой — на большее Екатерины Валерьевны просто не хватает, а не убивать обидчиков, как они сейчас выяснили, она не может, даже если обидчики теперь союзники, но злить ее раньше, чем он получит ответы на вопросы, тоже не хочется. — Но почему тогда за них расплачивается Малиновский? Катя с силой отталкивает от себя пистолет подальше, судорожно вздыхает и начинает объяснять. — Так он же, — она кивает на остывающий труп бывшего начальника отдела по маркетингу, — всё это и придумал. Весь этот план по соблазнению страшилы. Жданов, — она машет рукой неопределенно в сторону президентского кабинета, — сам бы до этого не додумался. Вы меня видели? Тут наступает очередь Воропаева хмуриться. — Видел. И что? — Не стройте из себя дурачка, Александр Юрьевич. Вы обещали быть со мной честным. — И я честно вам отвечаю: я знаю, как вы выглядите. Девушка как девушка, такая же, как и все другие. Ум у вас, конечно, занимательный, мышление нестандартное — африканские духи, это ж надо было! — но это скорее плюс, чем минус. И личико симпатичное. — Я вам сейчас голову прострелю. И она действительно потянулась обратно к пистолету. Воропаеву хватает секунды, чтобы успеть его перехватить. У него конечности длиннее. — И лишите на сегодня себя моей прекрасной компании? Ну-ну. — Тогда сейчас же прекратите надо мной смеяться. Пушкарева сложила руки на груди и откинулась на спинку стула. — Если бы я над вами смеялся, Екатерина Валерьевна, то вы бы вынуждены были слушать дифирамбы вашим рюшам, уродским очкам — которые вам совершенно точно не идут, сходите в оптику, ради бога, пусть вам помогут подобрать другую оправу — нелепым косичкам, хотя, признаюсь, в этом все же что-то есть, но на любителя, а я, как вы знаете, любителем не являюсь. Я ценитель, и как ценитель ответственно вам заявляю: вы — не Дженифер Лопес и не Мерлин Монро. Вы — Екатерина Валерьевна Пушкарева, и у вас есть свой особый магнетизм, определенная харизма, еще бы вы ее не прятали, облачившись во все эти одежки, как капуста или… Ай! Из груди вышибло воздух одним неплохо поставленным ударом. Он отходит от шока, а Пушкарева, напротив, смеется себе как ни в чем не бывало. Засранка, ну только закончится вся эта канитель, он ее… А что он ее? На свидание, что ли, позовет? Он тупо моргает, уставившись на Пушкареву. Сейчас она выглядит хорошо. По ее щекам расплылся нежный румянец, она широко ему улыбается, довольная своей пакостью. Екатерина Валерьевна расположилась на стуле так вальяжно, будто восседает на троне, такой уверенной в себе он видел ее крайне редко и, что примечательно, видел ее такой только когда они были исключительно вдвоем. Честное слово, момент можно было бы действительно назвать трогательным, но взгляд его невольно соскальзывает с ее лица на стол, где продолжали лежать окровавленные открытки, а со стола на пол, на котором распластался хладный труп Малиновского. Воропаев невольно вздрагивает, но тут же берет себя в руки и отвечает ей в той непринужденной манере, в какой они беседовали до этого. — Совсем ополоумели? Улыбка ее становится чуть скромнее. — Честно? Воропаев кивает. И Пушкарева начинает плакать. **** Как бы он ни кичился тем, что наличие двух сестер научило его справляться с женскими слезами, он положительно всегда оставался перед ними совершенно беспомощным. Утешитель из него был паршивый, поэтому, когда Пушкарева начала рыдать, захлебываясь соплями, он остался сидеть на месте, пораженный такой резкой сменой настроения. Он думал, она получает некоторое извращённое удовольствие от всего происходящего — упивается безнаказанностью и в кои-то веки позволяет себе быть собой, даже если это «собой» означает несвойственную хорошим девочкам кровожадность, но он оказался решительно неправ. С одной стороны, это хорошо, что он неправ; с другой стороны, Пушкареву, несмотря на то, что она сама лично эту кашу и заварила, ему было жалко, как прохожим жалко умирающих от голода и холода уличных котят. Однако бессилие от того, что он оказался в ситуации, которую совершенно не контролирует, было сильнее всякой жалости, и раздражение бурлило под кожей, порывалось найти выход. — Пушкарева, прекращай! Он с силой хлопнул ладонью по столу, так что открытки, лежащие рядом, слегка подпрыгнули. Катя испуганно икнула, но плакать перестала. Она уставилась на него своими большими глазами, выглядя одновременно смущенной и оскорбленной. — Что вы сейчас оплакиваете? Свою безвозвратно потерянную невинность или нас, сирых и убогих, триста раз вами же убиенных? — Александр Юрьевич! Он выставил руку вперед призывая ее замолчать. — Соберитесь, Катя. Вы ответственны за сложившуюся ситуацию, но даже не думайте брать на себя вину за чьи-то (наши) смерти. Вы во власти древних и могучих сил, которые даже ваша Амура — какой бы великой шаманкой она себя ни считала — укротить не в состоянии! — Н-но я же хочу, — она запинается, глотая остатки слёз, — я хотела, чтобы все умерли. — И что с того? Вас притесняли, унижали, на ваши потребности забивали жирный х… Да чтоб вас, Катенька, прекратите распускать руки! Он встал со стула и отошел на приличное расстояние. Подумав, он вернулся обратно, сел как можно ближе и, немного колебаясь, взял Пушкареву за руку. Ладонь у нее была потная и слегка подрагивала. Выдернуть даже не попыталась, удивительная покладистость. — На вашем месте каждый бы желал обидчикам смерти, — начал он вкрадчиво. — Но вы в первую очередь хотели какой-никакой справедливости в отношении себя, а древняя магия ваше желание исказила, как это всегда бывает. Вот почему не стоит проводить несанкционированные ритуалы на дому. Вы что, о новом законе не слышали? — С-слышала. Только вот мы провели ритуал как раз н-накануне его принятия, так что с юридической точки зрения все чисто. — А вы, я смотрю, не промах. Пушкареву снова начинает сотрясать от рыданий, она пару раз открывает рот, но так ничего и не говорит. Он сжимает ее ладонь крепче, без особой надежды на то, что это скоро кончится. — Я сейчас сижу перед вами живой, вытираю ваши сопли. (Кстати, вот салфетки, не стесняйтесь, пользуйтесь, Жданов от этого не обеднеет.) Хотя по всем нам с вами известным правилам должен быть мертв. Вы стреляли мне в голову пятнадцать раз, в сердце тридцать раз. И не смотрите на меня так, да, я считал, а что еще оставалось делать? — Катя пожала плечами — Но я здесь, я жив, цел, здоров. Мое сердце все так же бьется, а голова вполне себе соображает. Воропаев трет уставшие глаза — Вы поступили глупо и необдуманно, с таким не шутят. — он молчит некоторое время, задумчиво оглядывая ее пристыженную сгорбившуюся на стуле фигурку. Сейчас она кажется ему такой маленькой и хрупкой, не скажешь даже, что в ней одной столько тщательно сдерживаемой черной злобы. Он решает, что на сегодня с нее хватит. Кто он такой, чтобы ее осуждать? — Но то, что вы сделали, всего лишь детский лепет по сравнению с теми ситуациями, в которые попадал мой не самый удачливый коллега. Она вскидывает голову и удивленно смотрит на него. Воропаев улыбается ей, наклоняется чуть ближе и продолжает доверительным шепотом. — Однажды, после одного совершенно скверного дня в министерстве, он от досады наступил ничего не подозревающей кошке на хвост! Кошка, в свою очередь, была необычная: шерсть перламутровая, глаза красные — по ней сразу видно, либо фамильяр, либо и не кошка вовсе. В общем, это создание очень злобно на него зашипело и вцепилось когтями в штанину мертвой хваткой. Вместо того чтобы, как порядочный человек, извиниться, он, дурак, просто пнул ее и пошел себе дальше. И знаете что? — Что? — Это оказался Карельский колдун. Пушкарева громко ойкнула и тут же прикрыла рот рукой. — Но их же не осталось почти! — Всё верно, Катенька. Представляете мое, простите, его удивление, когда это дело вскрылось? Но благо колдун плохо знал моего коллегу, проклял его весьма общим образом, поэтому с трактовкой искупления проблем не возникло, однако мой коллега еще долго разгуливал по коридорам министерства с кошачьей мордой. Вы представляете, мы даже проверяли на нем кошачью мяту, и он сходил с ума! Как самый настоящий кот. Вам повезло, потому что, если я правильно понял суть вашего проклятия (или благословения, как будет угодно), то о ваших славных играх с пистолетом никто не вспомнит, кроме меня и Малиновского. Малиновский, как вы сами понимаете, запуган вами в буквальном смысле до смерти, а я вам никогда не был врагом. — Нет, Екатерина Валерьевна, не перебивайте, вы, может, меня и считали врагом, но я к этому никогда не стремился, эту вражду вам навязал ваш любимый шеф и наш почивший Роман, — а потому вы полностью защищены от последствий, в то время как мой коллега такой привилегией не обладал, и время от времени ему этот инцидент припоминают. — Глупый у вас коллега. — Какой есть, — он развел руками, — и не с такими приходится работать, сами в этом скоро убедитесь. Они не говорят какое-то время. Пушкарева, по всей видимости, обдумывает его слова, он ей не мешает, пусть. В конце концов, у каждой проблемы есть решение, а у каждого проклятия — возможность искупления. Им бы только подобрать правильный ключ… — И что, никак нельзя было заставить людей забыть? — Увы, Екатерина Валерьевна. Это даже печатали в газетах, несчастному пришлось выкупать весь тираж. Он умолчит о том, что под «коллегой» имел в виду себя. Личности здесь не к месту, ей нужна история с хорошим концом, про человека нелепее и глупее нее. Ей нужно утешение, а он, кажется, справился с этим на твердую четверку. Неплохо. Когда слезы на ее щеках высохнут, а горло у него будет саднить от разговоров, в награду он получит нежное: — Спасибо И пулю в сердце.