Часть 2

Пуля была закономерностью, он ее ждал, хотя, честно говоря, любовь Пушкаревой к мелодрамам была раздражающей. Не для того он распинался бог знает сколько времени, чтобы она застрелила его из чувства стыда. Подумаешь, разрыдалась, не первый раз. Настроение, когда он подъезжал к башне, у него было склочное, к Екатерине Валерьевне в таком состоянии идти нельзя, поэтому, выйдя из машины, он направился не в офис, а в ближайшую кофейню — остывать. Ему нужно что-то предложить, выдумать новый план действий. Очевидно, Амура неправильно трактовала проклятие, но что в таком случае делать Пушкаревой и как им разорвать этот порочный круг? Воропаев занял ближайший к окну столик и открыл записную книжку. Бегло просматривая записи, он пришел к неутешительному выводу: знакомых африканистов у него не было, тут за какие ниточки ни дергай, всё равно самим выкручиваться придется; тащить шамана из Африки не вариант — связей достать такого вне очереди прямо сейчас у него просто нет. Был бы он министром, может, и получилось, но, увы и ах, от него до министра еще сто голодных голов, и даже его аппетитов не хватит, чтобы избавится от всех еще ближайшие лет десять. На табло высветился номер заказа, от созерцания бесполезных записей пришлось оторваться. Он думал достаточно долго, но недостаточно, чтобы найти решение. Если шамана им не достать, а Жданова нельзя было по какой-то причине убить, размышлял Воропаев, забирая кофе, значит, он должен жить, только вот в каком качестве? Андрюша надутый, как индюк, другом он Пушкаревой не станет. Любовником? Поморщившись, Воропаев остановился перед крутящимися дверьми, по привычке осматривая площадь на наличие опасности. Убедившись, что падений не предвидится, он проскользнул внутрь. В холле было приятно прохладно — несмотря на окна от пола до потолка, утро было еще слишком ранее, ни окна, ни стены нагреться не успели, — он вздохнул с облегчением. Двери лифта на первом этаже призывно распахнулись, Воропаев поспешил поскорее в него зайти, пока не набежал женсовет. Как любовник Жданов уже облажался, думать об этом было неприятно. Такой клад и так феерически его просрать! Будь он на его месте, он бы… Признание дается ему очень неохотно, в конце концов никому не нравится мириться с собственными провалами. Будь Воропаев на его месте, Пушкарева перестала бы ходить в секретарях. Будь Воропаев на его месте, Пушкарева бы делила с ним пакет акций (теперь уже их общий), сидела наравне с остальными акционерами и двигала компанию к светлому будущему, а если бы ей надоело, он бы к черту послал компанию. Такие, как Пушкарёва, с железным стержнем под хрупкой оболочкой, дорогого стоят, ему ли не знать, каким трудом этот стержень человек внутри себя вытачивает. Она вела себя глупо, но только потому, что чужие подковерные игры довели до отчаяния, чувство собственной незначительности загнало ее в ловушку из щенячьей влюбленности и не обещаний — клятв. Заверять, что чужая инициатива себя оправдает, совсем не думая о том, что, если этого не случится, эту инициативу поставят ей первой в упрек, это так по-пушкаревски нелепо, сказочно благородно, и тогда действительно напрашивается вопрос, кем в нарисованной ее воображением сказке был Жданов: принцем на белом коне или несчастной дамой в беде? Потому что Пушкарева не принцесса, она не нуждается в спасении. Ей нужен грамотный совет, которым она сможет воспользоваться так, как сочтет нужным, и тогда, когда посчитает нужным. Маленький гордый паж, который обязательно станет рыцарем, он будет носить свои новенькие латунные доспехи сиятельно и важно, а следом за ним бордовой лентой будет тянуться по земле след из проб, ошибок и, безусловно, совершенно блистательных побед. А Саша станет ей другом. Другом? Можно ли их временное перемирие назвать дружбой? Зависнув рядом с пустым ресепшеном, Воропаев робко — что было ему несвойственно, но всё бывает в первый раз — подумал, да, в некотором роде это хрупкое доверие, которое они с Пушкаревой разделяют, можно назвать дружбой. **** Воодушевленный внезапным просветлением в своей (какое-то количество раз) простреленной голове, он находит Пушкарёву в каморке — та точила охотничий нож. Воропаев ворвался без стука, определил подставку с двумя стаканчиками кофе на стол, а сам уселся на угол аккурат перед Екатериной Валерьевной. Очков на ней сегодня не было, а вот из аккуратной маленькой (совершенно непрактичной для такой, как Пушкарева) сумочки выглядывала пачка одноразовых линз. — Может наоборот? Она нахмурилась. — Что, наоборот? — Может, надо Жданова простить? — Вы бы сами такое не простили… Воропаев только отмахнулся. Весь он светился от удовольствия и от нетерпения постукивал пальцами по столу. — Ну и мы говорим не обо мне, а вы у нас барышня думающая, должны понимать: дурак он дураком и останется, и даже смерть мозгов ему не прибавит. Не можете убить — смиритесь и двигайтесь дальше. Он протянул ей стаканчик с кофе, Екатерина Валерьевна приняла его без вопросов. Ни тебе шуток про яд, ни крепостных стен — такая покладистость подняла волну чего-то жгучего внутри. С непривычки, что ли? От того, как обыденно, наверное, они смотрелись со стороны, неприятно заскреблось под ребрами. И хочется, и колется. Он, не стесняясь, ее разглядывает: маленькие пухлые губы обхватили стенки стакана, она хмуро смотрела куда-то вперед; освещение в каморке отвратительное, с таким не работают, но свет от настольной лампы обхватывал рабочий стол, слегка рассеивался на их фигурах, а дальше — по высоким стенам и упирался в потолок. Уютный полумрак, как при свечах. А при свечах обычно целуются. —…лександр Юрьевич Воропаев понимает, что слишком глубоко ушел в себя, когда она кладет свою руку ему на колено и слегка похлопывает, пытаясь вернуть его внимание; он непроизвольно дергается. Пушкарева руку тут же убирает, а Воропаеву остается только тоскливо скорбеть о потере. Стараясь отвлечься, он выпаливает первое, что пришло ему в голову. — Саша, пожалуйста. Вы столько раз меня убивали, что эти формальности кажутся дикими. В каморке ужасно душно, воздух сгустился вокруг них, тяжелый и, как ему кажется, нехороший. Он терпеливо ждет, пальцами продолжая барабанить по столу — на этот раз нервно, но кто эту разницу вообще разберет? — Хорошо, Саша, — наконец говорит Екатерина Валерьевна, задумчиво и аккуратно пробуя его имя на вкус. — Хорошо, но что мне делать? Вы же знаете, я все равно попытаюсь всех убить, даже если у меня не будет под руками оружия. Сашу отпускает — резко, как спусковой крючок, и неожиданно, как тот самый первый выстрел в голову, — поэтому, окрыленный внезапной свободой и в чувствах, и в мыслях, он склоняется к ней ближе и мурлычет шутливо, хотя идея кажется вполне состоятельной. — А я вас свяжу. — Я не хочу чтобы меня связывали! Она вскидывает голову вверх. В ее карих глазах, в темноте каморки сияющих праведным гневом, нет ничего из того, что он видел в каждом круге перед смертью. Воропаев удовлетворенно мычит. Вот оно! — А как еще вы хотите, чтобы я вам помог? Вы сами просили, теперь получите, распишитесь. Я не африканский шаман и не гадалка на полставки, но тоже кое-что могу, и, поверьте, плата за эту маленькую услугу, если всё сработает как надо, будет вам вполне по силам. — И что это будет? Он слез со стола, чуть ослабив узел на галстуке. Жарко. — Всё узнаете, когда мы вас спасем. Не переживайте вы так, ничего предосудительного. Встретив недоверчивый взгляд, Воропаев только закатил глаза. — Вставайте, мы уходим. **** Никто никого связывать не стал. Они гуляли долго; по проспекту вдоль набережной, мимо Парка Победы. Солнце к одиннадцати часам уже стояло колом в небе, поэтому Воропаев отказался от пиджака и сорвал с себя галстук окончательно. Пушкарева плелась следом, красная и тяжело дышащая. Пот струился по ее лицу, вниз по шее, а затем исчезал за высоким воротником блузки. Саша достал из кармана чистый платок и протянул ей. Пушкарева смотрела на платок глупо, вылупив глаза, как рыба, а затем, запоздало кивнув, выхватила его и принялась торопливо промокать лицо. — Сняли бы вы свой жакетик, Катенька, тепловой удар захотелось? Пушкарева, он заметил, всю прогулку упорно прятала руки в карманах этого самого жакетика, оттягивая их с такой силой, что ему даже стало немного жаль. Он, жакет, сам по себе неплохой, сидит по фигурке, но с этой блузкой? В такую погоду? Никуда не годится… — Мне не жарко. — Вы боитесь, что броситесь на меня посреди улицы. Она надулась. — Нет. — Это был не вопрос. Пушкарева раздраженно вздохнула. Что ж, приятно знать, но с этим надо было что-то делать. Не будет же он потом ее откачивать, они в конце концов не герои ромкома, а тепловые удары — это всегда кисло, подло, одним словом — паршиво. — Да дайте вы его уже сюда! — А… — А руки просуньте мне под локоть, я буду ваши порывы сдерживать. **** Лучше бы она грохнулась в обморок, честное слово. Откуда в таком маленьком теле столько силы? — Пушкарева! Воропаев шипит, когда ее ногти — отчего-то он был уверен, что она их стрижет под корень, а оказывается, нет, затачивает, маленькое чудовище — впиваются ему в руку. Он даже не сомневается, что вскоре вслед за красными рубцами на полруки будет наливаться болючий синяк. — Пушкарева, уже? В ответ ничего. Он нахмурился и попробовал снова, чуть громче: — Пушкарева? — Нет, Александр Юрьевич. — Саша. — Саша, мне что-то нехорошо. Приехали. — Нехорошо? Пушкарёва, у тебя кружится голова, тошнит? Он развернул ее к себе, придерживая за плечи. Пушкарева выглядела так, будто бы еще чуть-чуть и растворится в воздухе, такой бледной она была. На каждый его вопрос Катина голова дергалась с той же скоростью и амплитудой, что у бестолкового болванчика в маршрутке, и, будь на ней очки — точно бы слетели. И пока Воропаев со скрипом соображал, что ему следует сделать в первую очередь — потому что парк они давно прошли, вокруг ни лавочки, ни тени — ее стошнило прямо на его новенькие начищенные туфли. Блядство. Воропаев набирает скорую. **** — Пить. Пушкарева, шатаясь, вывалилась из коридора и оперлась плечом на дверной косяк. Она все еще была немного бледной, глаза лихорадочно блестели, но температура больше не поднималась, и в целом она выглядела гораздо лучше, чем пару часов назад, когда ее осматривали санитары. Растрепанная, в одной из его чистых футболок и кристининых шортах-карго, Пушкарева вписывалась в интерьер воропаевской кухни как влитая. — Пить, — повторила она, очевидно устав ждать. Просеменив на кухню, тяжело опустилась на угловой диван. Воропаев отвернулся к холодильнику, просунул голову как можно глубже, надеясь раствориться в конденсате, пока блуждал взглядом по выдвижным полкам в поисках бутылки. Кажется, ему мозги тоже нехило так напекло во время спасательной операции, иначе как еще можно было объяснить внезапно — он заметил краем глаза в отражении вытяжки — покрасневшие щеки. Когда он повернулся обратно к столу, первой мыслью было: «Надо было отвезти ее к родителям и не страдать херней». Он поставил бутылку на стол. Второй мыслью, после того как Пушкарева не стала утруждать себя переливанием воды в стакан, а пила из горла, стало: «Блять, как же хорошо, что я не отвез её к родителям». Третья мысль, к сожалению, развития получить не успела, скатилась вниз куда-то в бессознательное, вторя маршруту влажных дорожек от губ Пушкаревой до ее ключиц. Воропаев сглотнул. Если Пушкарева — паж, рыцарь, король, то Воропаев, в данном конкретном случае, не мудрый маг, наставляющий Артура, не грамотный опытный советчик в делах стратегических, а викторианская девица, краснеющая только от одной случайно увиденной голой полоски кожи и впадающая в священный ужас перед словами «брачная ночь». В самом деле, Пушкарева даже не самая красивая! Но, безусловно, она такая одна, едко добавил внутренний голос. — Лучше? Пушкарева неопределенно мычит в ответ. Значит, в порядке. Не зная, куда себя деть в собственной квартире, Воропаев опирается на столешницу и смотрит в окно. Вечерело. То ли его «лечение» так действует, то ли из-за слабости, вызванной солнечным ударом, но прочь из квартиры Пушкарева не рвалась. Сидела себе уставшая, шмыгала носом, сонно моргала и вытирала тыльной стороной ладони рот. — Жданов, — начал он осторожно, — телефон обрывал и ваш, и мой. Ваш я выключил, а ему ответил, что вы с этого дня на больничном. Пушкарева только плечами повела. — Малиновский пожелал вам оставаться на больничном как можно дольше, поправлять здоровье. По вам скучать не будут. Ноль реакции. Вот уж действительно насыщенный событиями день. А главное потрясение — чертов солнечный удар. На фоне всех этих проклятий явление настолько приземленное, что становится смешно. — Идите дальше спать, Кать. Пушкарева не сопротивлялась. **** Ночью он просыпается от шороха, а когда открывает глаза, видит Пушкареву, нависшую над ним с кухонным ножом. Он сначала пугается, но очень быстро понимает: Пушкарева спит. Глаза ее закрыты, она пошатывается из стороны в сторону, все еще слабая, возможно, снова началась лихорадка. Но рука, сжимающая нож и занесенная для удара, не дрожала. Африканские духи, видимо, решили все закончить. До полуночи остался час. Саша говорит сначала: — Уходи. А затем, подумав, добавляет: — Мне жаль. И ему действительно жаль. Может, не за всё — во всём он и не виноват в конце концов, — но он чувствует, что должен извиниться, потому что никто до него не посчитал нужным. Катя может сколько душе угодно играть в серую мышь перед советом директоров, но он видел её если не насквозь, то глубже, чем кто-либо ещё. Перед ним она вспоминала свою гордость, вооружалась ею, как мечом, которую перед Андреем зачем-то прятала между рюш и складок, как что-то, чего следует стыдиться, от чего никому не будет пользы. И не только она, мрачно заключает он. В любом случае, его извинений оказалось достаточно. Нож замирает аккурат над его горлом, острие утыкается в кадык. Глаза Пушкаревой начинают судорожно метаться под трепещущими веками, нижняя губа к тому моменту уже слегка подрагивала, а Воропаев только и успевает, что выхватить из ослабевших рук нож и прижать завывающую подстреленной псиной Пушкареву к себе. **** — Не бойтесь и смело увольняйтесь, пойдете ко мне личным телохранителем. Грех такой талант в землю зарывать. Несмотря на ранее утро, он язвил. Удержаться от того, чтобы не подколоть смущенную Пушкареву, он не мог, особенно тогда, когда эта оскорбленная невинность, проснувшись около шести, первым делом зарядила ему локтем по ребрам. Она ничего о событиях ночи не помнила, а он был только рад поделиться. — Идите вы… — на ее лице отразилось возмущение такой силы, что Воропаев был рад забытому в офисе пистолету и предусмотрительно спрятанному за диваном ножу. — Да идите вы знаете куда? — Куда? — К черту! Она выскальзывает из его объятий и, потеряв равновесие, мешком падает на пол. **** — Почему вы вообще спите голым? — возмущенно бурчит гора одеял и подушек с дивана. Воропаев устало вздыхает. Ей краснеть-то уже некуда, а никак не уймется. — Я спал без майки, а не без трусов, Пушкарева. — Затем ехидно добавляет, ставя перед ней кружку со свежим чаем: — Тебе очень повезло, иногда я сплю и без них тоже. Пушкарева, вынырнув из клетчатого пледа, подняла на него огромные глаза. — Но это же неприлично! — Да ну? А людей расстреливать, значит, прилично? Он скрывается в кухне, решив не проверять, достигнет ли подушка, брошенная пушкаревой, цели. **** — И всё-таки, как вас угораздило в казино проиграться? Они снова гуляли, на этот раз по ее району. Солнце пекло и жарило, разливалось между зеленых тополей, но в тени на детской площадке еще можно было найти слабое утешение. Екатерине Валерьевне надо было отчитаться перед родителями, потому что Александр Юрьевич озаботился всем, кроме этого. Пушкарева качалась на старой ржавой качели с облупившейся краской, а Воропаев стоял чуть поодаль, облокотившись на такой же побитый временем турник. Она сменила шорты на юбку, хотя футболку оставила себе, краснела и бормотала, пока собиралась, что-то про то, что папа, конечно, не поймет, но она что-нибудь придумает. Воропаев молча согласился, добавил, что футболку можно не возвращать. Пушкарева смотрела на него долго и хмуро, после чего горячо заверила, что обязательно вернет чистую и выглаженную. На это пришлось со вздохом согласиться, он тоже пообещал, что вернет ей вещи в целости и сохранности. В конце концов, ее рубашка все еще была заляпана рвотой и валялась в корзине для белья, поставить стирку он как-то не подумал, не до этого было, а жакет… Черт его знает, где этот жакет, кажется, когда они добрались до Сашиной квартиры, при ней его уже не было. — Вы больше своих подружек слушайте. Вашей Шуре такие цифры могут только сниться, для меня сумма ощутимая, но не смертельная. — Он обхватил руками перекладину, примерился, но подтягиваться не стал. Держится на честном слове, его, скорее всего, не выдержит. — Считайте, что я вложился в актив, который не выстрелил. Досадно? Да. Но такое случается сплошь и рядом. Ладони теперь рыжие и в кусочках краски, он морщится. Пушкарева молча протягивает ему пачку влажных салфеток. — Не боитесь, что так когда-нибудь оставите там все свои деньги? — А с чего вы решили, что я пойду туда еще раз? Катя пожала плечами. Она задумчиво ковыряет носком землю, а когда смотрит на него опять, что-то тревожное застывает в ее выражении. — Да так… Чуйка. Со мной случается, — бормочет она куда-то в сторону. — Но больше туда не ходите. — Добавляет тревожно, с легким укором. — Чуйка? — он чувствует себя в праве побыть немного злыднем. — Почему же она молчала, когда вы ввязывались во всю эту авантюру с подставной фирмой? Или когда Жданов звал вас на свидания? Почему чуйка вас не остановила, когда вы вместе с Амурой в туалете жгли полынь и первоцветы? Он тут же жалеет о своих словах, хмурится и подходит ближе. Получилось резче, чем он планировал. Катя отвернулась, Воропаев вздохнул. Он обещал себе быть если не мягче, то терпимее. Черт с ней, с фирмой. У него появилось время на подумать. С проклятием они почти разобрались, осталось только… — Кать. Пушкарева приосанилась, готовясь защищаться. Он больше не собирался нападать. — Не буду. От робкой улыбки, тронувшей ее губы, что-то внутри затрепетало. **** Отчитываться перед старшими Пушкаревыми пришлось долго и уныло, но в конце концов его сердечно отблагодарили за оказанную помощь, снарядили в дорогу слойками с вишней и содрали обещание как-нибудь снова навестить. Саша даже не сопротивлялся, слойки казались меньшей из наград, которую он заслужил за все потраченные усилия, поэтому взял он неприлично много, со всей свойственной ему жадностью, под удивленный взгляд Валерия Сергеевича — как в тебя, такого дрыща, столько влезет? — и укоризненный Катин. А что? Он никогда раньше не отказывал себе в удовольствиях, не собирался и сейчас. — Очень бессовестно с вашей стороны, Саша. Пушкарева первым делом отчитывает его, едва отделавшись от родственников, выйдя провожать. — Тебе эти слойки могут каждый день к чаю подаваться. Не мешай мне себя баловать. — Смотрите не тресните. Она улыбается ему, легким и непринужденным жестом убирая оставшиеся крошки с воротника. — Почему на вы? Саша наклоняется чуть ближе, говорит чуть тише, ладонь ее берет в свою. — А можно на ты? — Нужно, Пушкарева! Нам с тобой после всего, что было ночью, уже хоть завтра в загс. Говорить этого, конечно же, не стоило. — Всего доброго, Александр Юрьевич. Пушкарева выталкивает его в подъезд и решительно захлопывает за ним дверь. Ну что ж. **** Через два дня звонит ему сама — он долго думал, где она достала его номер, а потом вспомнил, как Кира жаловалась на то, что некая мышь не выпускает органайзер Жданова из рук, охраняет ревностнее, чем Смауг свой скарб. — Говорит, погода хорошая, Александр Юрич, больше не так жарко, но и не холодно. Дома без работы сидеть совсем скучно, а на больничном она по его милости, поэтому будьте добры, Александр Юрич, составить культурную программу и обеспечить досуг. Воропаева дважды просить не нужно. — Вы так и не сказали, в чем состоит ваш план. — Еще не поняли? Воропаев остановился рядом с фонтаном, протянул руку и зачерпнул воду, а затем брызнул прямо Пушкаревой на сарафан. — Александр Юрьевич! Она возмущенно ахнула и принялась стряхивать капли с юбки. — Скажите, Екатерина Валерьевна, что вы чувствуете? — Я определенно недовольна. — Только и всего? Она посмотрела на него как на идиота. — А должно быть что-то еще? — Давайте попробуем иначе. Как поживает ваша жажда крови? — О! Вот! Воропаев, довольный реакцией, щёлкнул пальцами. — Именно. А теперь садитесь. Он похлопал по парапету и уселся сам. Штаны намокнут, но это справедливо. Пушкарева, видимо, посчитала также, поэтому, выхватив у него пиджак, расстелила и села сверху. — Вы вообще обратили внимание на то, какой сегодня день? — Пятница, — ответила она озадаченно, но затем лицо озарилось пониманием. — Прошла неделя! Я никого не убивала почти целую неделю! Она, в приступе счастья, накрыла его ладонь своей. Воропаев фыркнул и наклонился к ней ближе. — Не стоит кричать о таких вещах на каждом шагу. — Ой. Губы ее подрагивают, румянец заливает щеки. Ему кажется, это настоящее преступление, что волосы, которые она сегодня решила не заплетать, закрывают ему большую часть обзора. — А как ты… вы, — Пушкарева путается, но выглядит скорее озадаченной, чем смущенной, наконец, кивнув каким-то своим мыслям, она заканчивает: — Саша. Как ты понял, что нужно для снятия проклятия? Воропаев задумался. — Честно, я угадал, причем не сразу. Некоторые вещи просто случаются, а некоторые проклятия просто снимаются. Я предположил, что если избавить вас от триггера — Жданова в данном случае — то жажда крови, не найдя должного выхода, сама себя пожрет. А когда не вышло, я просто извинился перед вами. За себя, за Киру, за всех. Тогда это казалось уместным. Видимо, вам, Катенька, это нужно было больше, чем месть. И не важно, от кого эти извинения исходят, главное — честно. Тишина не кажется ему гнетущей. Пушкарева погрузилась в собственные мысли, сидела близко, опираясь на его плечо. А пока она думала, он наслаждался моментом, кто его знает, может, вот такой общий и непринужденный только между ними остался последний, а дальше… О том, что будет дальше, думать не хотелось, не сегодня. — Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ритуал сопровождался магической вспышкой такой силы… Воропаев поморщился — Это просто Амура пафоса нагнала, чем сильнее магия, тем меньше на нее обращаешь внимания. Я больше чем уверен, она только фокусы показывать умеет, а реальных магических знаний у нее по верхам. Вы хоть проверяли, есть ли у нее сертификат? — Она сказала, всё у нее есть, а я же не инспектор… И вообще, она помочь хотела, искренне, потому что переживала. — Переживала… В фонтане пенилась вода, солнце бликует на синих волнах. Воропаев откровенно любуется. — Саш? — М? — А… Дальше что? — А чего вы хотите, Екатерина Валерьевна? Пушкарева посмотрела на их сплетенные пальцы. — Для начала пусть будет просто Катя. И никаких больше «вы». А дальше — «мы».