Глава 9. Игра.

Туман медленно рассеивается, как будто кто-то отдёргивает полупрозрачную вуаль. Пространство вырисовывается постепенно — мягкими, акварельными мазками. Небольшая комната, тёплая, будто согретая не только огнём, но и чьей-то заботой. На полу лежит пушистый ковёр, немного потёртый временем. Из-под круглого бумажного абажура под потолком струится свет. Он рассыпается по полу золотыми бликами, ложится на шершавые доски, цепляется за край кровати в углу. Я крошечная. Настолько, что мои ладошки едва обхватывают край одеяла. Я лежу, плотно укрывшись до самого подбородка. Ткань чуть шуршит при движении. Откуда-то сбоку раздаётся тихий, ласковый голос. Слова сливаются в мягкую, убаюкивающую мелодию, но в этой мелодии звучит всё: спокойствие, забота, любовь, которую невозможно ни забыть, ни с чем-либо перепутать. Передо мной размытый силуэт женщины. Её лицо скрыто тенью, но руки — тёплые, живые, — держат книгу. Она перелистывает страницы. Бумага шуршит, и кажется, будто сама ночь слушает эту сказку вместе со мной. Я улыбаюсь. Той беззаботной, детской, полной доверия улыбкой, которая бывает только у тех, кто знает: сейчас всё хорошо. Женщина наклоняется ближе, и в следующее мгновение легко целует в макушку. От поцелуя по коже разливается тепло. И запах… сладкий, успокаивающий. Мёд? Или цветы? Или и то, и другое, переплетённое в единый, знакомый до боли аромат. Я тянусь к её руке и прижимаюсь щекой, как к самому безопасному на свете месту. Закрываю глаза. Всё исчезает — и комната, и свет, и даже книга. Остаётся только голос. И прямо перед тем, как утонуть в полной темноте, я слышу… нет, не слова. Скорее ощущение. Как будто кто-то положил ладонь мне на сердце и прошептал изнутри: «Ты не одна».

***

В груди разрасталось ощущение странной тоски. Сон растворился, не оставив ни образов, ни слов — только внутренний осадок, не дававший покоя. Полумрак мягко обволакивал комнату. На часах — половина четвёртого дня. За окном низкое небо было стянуто свинцовыми тучами, и дождь размеренно, почти медитативно отстукивал свой ритм по стеклу. Ветер выл, как будто пел затяжную, тревожную песню о чём-то потерянном — о ком-то, кто не вернётся. В воздухе чувствовалась сырая и цепкая прохлада. Даже собственное тело казалось немного чужим, как будто я одолжила его на время. Какаши спал, раскинувшись на спине. Одна рука под головой, другая лежала рядом, чуть касаясь моего бедра. Его лицо, обычно сдержанное и непроницаемое, сейчас выглядело удивительно спокойным, почти безмятежным. Только глубокие тени под глазами напоминали о его усталости. Я не знала, когда он вернулся. Наверное, снова пробрался бесшумно. Я спала так крепко, что не слышала ни шагов, ни дождя, ни того, как жизнь продолжала бурлить за окном, пока мы с ним оставались здесь, в хрупком пузыре, будто застывшем во времени. Я затаила дыхание. Просто лежала и смотрела, как ровно поднимается и опускается его грудь, как дрогнули ресницы, словно ему что-то снилось, как чуть сжались губы, будто он хотел что-то сказать — но там же, во сне. Осторожно протянув руку, я медленно и бережно провела пальцами по его волосам. Мягкие и чуть влажные — наверняка попал под дождь. Значит, вернулся совсем недавно. Его брови чуть дрогнули, он шевельнулся, и я тут же отдёрнула руку, затаив дыхание, но он не проснулся. Губы невольно растянулись в улыбке. Хотелось остаться в этом моменте ещё хоть немного. Под шорох дождя, под музыку ветра, рядом с теплом его тела. Всё казалось удивительно спокойным. Почти идеальным. Почти. Реальность нетерпеливо напомнила о себе. Одежда неприятно липла после архива — без душа сегодня не обойтись. — Мда, вот и выходные, — сдавленно пробормотала я и нехотя поднялась, покидая тепло постели. Горячая вода обжигала кожу, но это было приятное чувство. Пар заволок ванную плотным облаком, превратив её в кокон, где можно было ненадолго спрятаться от мира, от тайн, от себя самой. Но упрямые, спутанные как ворох нитей мысли всё равно находили меня. Чувства, сомнения, намёки, чужие фразы, что так и не были озвучены — всё перемешалось, наполнило грудь тяжестью. Когда я наконец вышла из душа, то поняла, что забыла взять халат. Такое случалось часто — стоило уйти в раздумья, как самые простые вещи вылетали из головы. Я торопливо обмоталась полотенцем, открыла дверь в спальню и заглянула внутрь. Какаши всё ещё спал. Ступая на цыпочках, осторожно подошла к шкафу, как вдруг за спиной раздался хрипловатый голос: — Это что-то новенькое. Я вздрогнула и чуть не выронила полотенце. Резко обернувшись, я увидела, как Какаши смотрел на меня с поволокой во взгляде, одной рукой прижимая подушку. — Прости, я думала, ты спишь, — пробормотала я, чувствуя, как вся заливаюсь краской. Я схватила халат и, не глядя, метнулась обратно в ванную. За спиной раздался сдавленный смешок. — Даже лучше, чем в моих романах, — объявил он довольным тоном. Я захлопнула дверь, прижалась к ней спиной, уткнувшись лицом в ткань халата. Почему именно сейчас он решил проснуться? — Да ладно тебе, Харука, — снова раздался его голос, спокойный и немного дразнящий. — Не притворяйся такой застенчивой. Я же всего лишь сделал комплимент. — Лучше продолжай читать свои романы, — буркнула я, переодеваясь. Когда я, собравшись с духом, вышла, он уже сидел на кровати. Волосы растрёпаны, глаза чуть припухли от сна, но в них сверкала та самая искра — та, что я любила. Он был настоящим, спокойным. Именно таким он нравился мне больше всего. — Чего пялишься? — он лениво приподнял бровь. Я моргнула, поймав себя на том, что действительно смотрю слишком долго. — Нравится видеть тебя не слишком серьёзным, — тихо ответила я, почти шёпотом, будто побоялась спугнуть этот момент. Он ухмыльнулся. — А я вот сказал, что мне нравится, и ты хлопнула дверью. — Ты застал меня врасплох, — фыркнула я. — Мне никто никогда такого не говорил. А вот на тебя девушки вешаются, стоит тебе только выйти за порог. Он наклонил голову, словно раздумывая. — Как жаль, что у них нет шансов. Я не знала, шутит он или говорит всерьёз. Но в воздухе между нами опять возникло это напряжение. Флирт? Или всё же игра? Повод сменить тему нашёлся сам. Я опустила взгляд и легонько провела ладонью по животу, прислушиваясь к себе. — Умираю с голоду, — жалобно протянула я. — Хочу поужинать в каком-нибудь уютном ресторанчике. Присоединишься? — Ммм… — Какаши лениво потянулся. — Не отказался бы от супа. — А я — от тарелки горячего рамена, — мечтательно вздохнула я, представляя себе аромат бульона и мягкое яйцо с жидким желтком. Какаши встал, всё ещё сонный, и направился в душ. Я знала, насколько непредсказуем он может быть: мог собираться вечно, а мог появиться через десять минут, уже в маске и форме, готовый спасать весь мир. Поэтому решила не терять времени. Натянула удобные тёмные штаны, застегнула лёгкую рубашку, быстро расчесала волосы. Кисточкой прошлась по векам, добавив немного теней, чуть подчеркнула губы. Когда закончила, на секунду задержалась у зеркала, вглядываясь в отражение — и как раз в этот момент дверь ванной распахнулась. Он вышел, не торопясь, с ленивой грацией хищника, обёрнутый только в полотенце. По его мускулистым плечам и груди стекали капли воды. Мокрые волосы прилипли к вискам, подчёркивая линию скул. Он выглядел слишком хорошо, почти вызывающе. Я поймала его взгляд в зеркале и рефлекторно прикусила губу. — Что? — спросил он, вскинув бровь и расплывшись в той самой ленивой, уверенной в себе полуулыбке, от которой у меня всегда сбивалось дыхание. — Отлично выглядишь, — ответила я, стараясь не выдать себя, и снова принялась возиться с причёской. Пальцы вдруг не слушались, мысли сбились в глухой рой, гудящий в голове. — Ммм, — отозвался он, не развивая тему. Лишь чуть усмехнулся и отвернулся, чтобы достать одежду. Мы так часто ночевали у друг друга, что в моём шкафу появился его отдельный уголок. Там, аккуратно сложенные в стопке, лежали его чёрная рубашка и тёмные брюки. Он подошёл к полке с привычной уверенностью, взял одежду, не проронив ни слова, и снова скрылся в ванной. Воздух в комнате будто сгустился, и внутри поселилось странное, тугое чувство. Не хотелось называть его. Не сейчас. Но оно требовало признания. Симпатия, привязанность, влечение. Что-то между. Слишком много чувств и оттенков, чтобы всё свести к одному слову. Именно поэтому я и не сказала об этом Куренай. Не могла — не хотела — признаться даже себе. Когда он вернулся, уже полностью одетый и собранный, в спальне на какое-то время повисла спокойная, непринуждённая тишина. Я закончила последние приготовления, и мы вышли вместе.        Дождь на улице не прекращался — тонкие струи воды пробегали по вымытой брусчатке, сбегали с крыш и стекали по стволам деревьев. В воздухе витал густой аромат мокрой листвы, камня и чего-то живого, ускользающего — запах лета в самом разгаре.        Лужи отражали блёклое небо и редкие отблески фонарей, которые уже начинали загораться, как робкие огоньки в тумане. Легкий ветер шелестел листвой, принося с собой прохладу.        В любой другой день мне бы захотелось вернуться под тёплое одеяло, свернуться клубком и укрыться от мира. Но сегодня всё было иначе.        Мы направились к маленькому ресторанчику на окраине — нашему тихому убежищу. Туда, где не было любопытных глаз, где можно было просто сидеть, молчать или смеяться, где владелец знал нас по имени, а чай приносили сразу, не спрашивая. В этот вечер я особенно хотела туда. Хотела спрятаться — от мыслей, от чувств, от того, чего пока не успела понять.

***

Заказав ужин, мы устроились в глубине ресторанчика, в уютной кабинке у окна. Снаружи дождь не собирался утихать — струился тонкими нитями по стеклу, оставляя за собой прозрачные следы. Гул улицы был приглушён, словно весь мир остался где-то по ту сторону этой тёплой, пахнущей специями гавани. Внутри было спокойно: разносился аромат бульона, свежих овощей и поджаренного тофу.        Я обхватила ладонями керамическую чашку с зелёным чаем и на мгновение затаилась, наслаждаясь тем, как тепло приятно щекочет пальцы, пробирается глубже, успокаивая.        — То есть ты правда думаешь, что это мог быть кто-то из деревни? — спросила я, подняв взгляд и сделав осторожный глоток. Чай обжигал губы, мгновенно вызывая прилив сил изнутри.        Какаши кивнул и откинулся на спинку диванчика, скрестив руки на груди.        — В архиве содержится слишком много секретной информации, и просто так туда не попасть. Даже если кто-то захотел бы получить конкретный свиток, для этого требуется официальное разрешение. Личное одобрение Хокаге. Без него ничего не достать, — его голос звучал спокойно, но я уловила тень напряжения. — Только после этого начальник архива приносит нужные материалы.        — А если это был кто-то из Анбу?.. — осторожно предположила я.        — Работа с любыми документами проводится под наблюдением. Всегда. Даже дотронуться до свитка можно только в присутствии одного из старших, — Какаши чуть наклонился вперёд, опираясь на край стола. — Не говоря уже о том, чтобы что-то заменить или уничтожить. Это слишком рискованно, все действия фиксируются.        Я задумчиво повела пальцем по краю чашки. Горячий чай, терпкий и насыщенный, помог немного сосредоточиться.        — Доступ к засекреченной секции есть у троих, так? У Хокаге, начальника архива и…?        — Командующего Анбу, — кивнул он. — Хокаге, разумеется, вне подозрений. Остальных сейчас проверяют. Но, честно говоря, мне кажется, что они тут ни при чём. Это было бы слишком просто.        Я нахмурилась. В груди нарастало беспокойство. Я обвела помещение взглядом, чтобы хоть немного заземлиться.        Здесь царила тёплая, домашняя атмосфера. Потолок был низким, с тёмными балками, с которых свисали простые бумажные фонари, отбрасывающие мягкий янтарный свет. Стены обшиты древесиной с тёплым оттенком, кое-где висели старые, пожелтевшие от времени свитки с каллиграфией и меню, написанные от руки. Небольшие деревянные столики стояли близко друг к другу, но при этом пространство не казалось тесным — наоборот, уютным, будто созданным для неспешных разговоров. У стены — узкая стойка с высокими табуретами, за которой можно было наблюдать за поваром: он спокойно что-то готовил, словно каждое движение было частью давно отточенного ритуала. Воздух пропитался ароматами варёного бульона, имбиря, чеснока и соевого соуса, от которых сразу разыгрывался аппетит. — А если это всё же был кто-то извне? — спросила я, возвращаясь к размышлениям вслух. — Но тогда… им бы пришлось пробраться в деревню, остаться незамеченными и найти способ проникнуть в архив. Это же практически невозможно.        — Практически, — подчеркнул Какаши. — Хотя Паккун больше ничего не учуял, и Инузука тоже пока молчат… Кто бы это ни был, он действовал осторожно. Очень осторожно.        Он сделал глоток супа, аккуратно спустив маску, но взгляд его всё ещё был сосредоточенным. Голова, очевидно, продолжала работать, даже несмотря на его расслабленную позу.        — Мы ведь до сих пор не знаем, что именно пропало? — уточнила я, промакивая губы салфеткой. — Твоя версия с подменой или уничтожением образца пока остаётся лишь версией.        — Всё так. Хокаге поручил мне проверить ещё кое-что в архиве, но это займёт время. Мы усиливаем патрули и увеличиваем радиус работы. Возможно, нам удастся найти зацепку.        Я опустила взгляд. Всё это начинало пугать.        За окном кто-то пробежал, укрываясь под зонтом. Стук дождя по крыше стал чуть громче. Вихрь мыслей в голове усиливался с каждым порывом ветра на улице. А что, если этот незнакомец появился не просто так? Что, если он искал… меня?        — Знаешь, может, хватит об этом? — я отодвинула пустую тарелку. — Хотя бы на сегодня. Мы ведь и так провели в архиве почти четверо суток.        Какаши кивнул, положив палочки на край миски.        — Давно я так не уставал, — он чуть улыбнулся, слегка потягиваясь. — Ты была права, иногда нужно передохнуть.        — Вот видишь. Иногда я бываю права, — я прищурилась, облокотившись на стол и с лёгкой насмешкой склонив голову.        — Только иногда? — приподнял он бровь.        Я усмехнулась, отпивая ещё тёплый чай.        — Чаще, чем ты готов признать.        — Тогда, может, и в остальном ты права? — он чуть наклонился, и в его глазах блеснул знакомый озорной огонёк.        — В чём именно? — я вопросительно на него посмотрела, чувствуя, как внутри снова разливается то самое волнительное, неуловимое ощущение.        — В том, что я отлично выгляжу после душа, — произнёс он, пожимая плечами.        Я фыркнула, чуть не поперхнувшись от неожиданности.        — Ты слишком самовлюблённый, — пробормотала я, пряча улыбку в чайной чашке.        — Зато честный, — ответил он с ленивым спокойствием, снова откинувшись назад.        Я закатила глаза, но настроение стало легче. Мы всё ещё не знали, кто стоял за вероятным исчезновением образца чакры и было ли оно вообще. Но здесь, в этой маленькой тёплой точке посреди мокрой деревни, в свете мягких фонарей и запахе лапши, можно было хотя бы на мгновение выдохнуть. Позволить себе быть просто людьми. Не шиноби, не следователями, не хранителями чужих тайн.        Просто собой.

***

Вдоволь наевшись, мы медленно направились домой. Дождь почти стих, оставив после себя влажный шлейф, словно лёгкий пар, поднимавшийся от земли. Воздух был наполнен свежестью и запахом мокрой листвы, а над деревней по-прежнему висели тяжёлые, стальные тучи, не решавшиеся окончательно отступить. Улицы слегка поблёскивали под уличными фонарями, отражая рассеянный свет в лужах.        Когда мы добрались до квартиры Какаши, я первой юркнула внутрь и сразу же уселась на мягком диване, укутываясь в плед почти с восторженным стоном. Внутри, несмотря на лето, было зябко. Такой холод, который пробирает не из-за температуры, а от накопленной за день усталости и тревог. Стены будто впитали в себя сырость улицы и только ждали, чтобы обрушить её на нас с новой силой.        — Да-да, чувствуй себя как дома, — проворчал Какаши, снимая плащ и разуваясь. Его голос напоминал бурчание старого кота, которого разбудили слишком рано.        — Спасибо, я уже, — весело отозвалась я, вытянув ноги и устроившись так, будто собиралась переждать здесь остаток сезона дождей.        Какаши наигранно хмыкнул.        — Замёрз? — продолжила я, протягивая к нему руку, кокетливо прищурившись. — Признайся, тебе ведь тоже хочется под плед и горячего чаю?        — Настоящий шиноби не знает ни жары, ни холода, — пафосно заявил он, вскидывая подбородок, но губы тут же дрогнули в усмешке.        — Не тот ли это шиноби, которого мне пришлось отпаивать отварами Сэны после того, как он едва не словил переохлаждение на миссии? — я подняла бровь, глядя на него с самодовольной ухмылкой.        — Ложь и провокация, — парировал он, исчезая в кухонном проёме. — Никаких свидетелей, никакой доказательной базы.        Из кухни донёсся скрип открывающегося шкафа и плеск воды. Я уютно зарылась в плед, улыбаясь. В его нарочитой невозмутимости была особая, почти домашняя теплота. Он мог сто раз притворяться холодным и бесчувственным, но на сто первый всё равно заботливо приносил чай.        Вернувшись с двумя чашками, Какаши застал меня листающей одну из книг, которые валялись на столике. Роман с потерянной обложкой и множеством заломленных уголков страниц. Он подошёл ближе, заглянув через плечо.        — Ты опять за своё? — в его голосе послышалось нечто среднее между осуждением и смущённым хмыканьем. — Это же чистая эротика. Ни тебе сюжета, ни литературной ценности. Одна пошлятина.        Я вскинула бровь, не отрываясь от страницы.        — А ты, выходит, читаешь их исключительно ради глубоких размышлений о бренности бытия?        Он устроился рядом, протягивая мне чашку.        — Ну… — протянул он, сделав глоток. — Ради эмоций. Там, как ни странно, есть что-то настоящее. Неумелое, может быть, местами глупое — но настоящее.        Он говорил серьёзно, без обычной иронии в голосе. И в этой серьёзности слышалась едва уловимая уязвимость.        — Знаешь, — тихо произнесла я, обнимая чашку ладонями, как будто её тепло могло дойти прямиком до сердца, — мне кажется, ты просто хочешь прочувствовать то, что не позволяешь себе в обычной жизни. Все эти эмоции, чувства, близость… без риска. Без боли.        Он повернул голову, и его взгляд задержался на мне. В тусклом свете настольной лампы его правый глаз казался особенно глубоким, будто в нём отражалось что-то большее, чем просто комната.        — Может, ты права, — мягко сказал он. — А может… я просто люблю читать похабщину.        Я прыснула со смеху, едва не расплескав чай.        — Ну, хоть честно, — выдохнула я, смеясь. — Это уже прогресс.        — Я ведь всегда честен, — с ленцой отозвался он, устраиваясь поудобнее. — Просто не всегда во всём признаюсь.        — Особенно в своих слабостях?        — Особенно в том, что ты слишком часто оказываешься права, — ухмыльнулся он.        Я усмехнулась в ответ, и в воздухе повисло лёгкое, почти невесомое чувство уюта. Мы сидели рядом, с чашками чая, в тишине, которую не хотелось нарушать. За окном вновь усилился дождь, но внутри было тепло и спокойно.        Какое-то время мы сидели молча, медленно отпивая чай. Воздух был наполнен мягким ароматом жасмина и чуть уловимым запахом дождя, просачивающимся через приоткрытое окно. Свет от настольной лампы отбрасывал тёплое, чуть мерцающее сияние, делая вечер особенно уютным. Я снова перелистывала страницы очередной книги, как вдруг заметила, что Какаши заёрзал.        Он вытянулся на диване, закинул руки за голову, и, не стесняясь, уставился прямо на меня. Взгляд был прищуренный, с той самой полуулыбкой, от которой у меня каждый раз предательски краснели щёки.        Я, конечно, пыталась игнорировать его — уставилась в книгу и даже перевернула страницу, не вчитываясь, — но в конце концов сдалась.        — Что? — спросила я, всё ещё не поднимая глаз, делая вид, что я вся в тексте и совершенно не замечаю, как его взгляд прожигает меня насквозь.        — Просто смотрю, — ответил он, чуть прищурившись. — Разве это преступление?        Я закатила глаза и опустила книгу, аккуратно, будто боялась повредить страницу.        — У тебя ничего не бывает «просто так».        — Возможно, — легко согласился он, будто мы обсуждали что-то будничное. Его взгляд скользнул к потолку, и голос стал чуть тише: — Просто… если я скажу, есть шанс, что ты снова убежишь в ванную.        Щёки вспыхнули почти мгновенно — я шлёпнула себя книгой по лбу и спряталась за ней, как за щитом.        — Ты мне теперь это будешь припоминать до конца жизни, да?        — Абсолютно, — с беззлобной ухмылкой подтвердил он. — Пока не начнешь воспринимать комплименты, как нормальный человек. Я ведь даже ничего особенного не сказал.        — Но хотел? — уточнила я, прищурившись, выглядывая из-за книги.        Он слегка потянулся, выгибая спину, будто кот на подоконнике, и протянул:        — Может, да… а может, и нет. Всё зависит от того, кто спрашивает.        Я внимательно посмотрела на него, вглядываясь в черты лица. Светлые брови, шрам, рассекающий левый глаз, лёгкие синяки от недосыпа, острые линии скул и подбородка — всё это казалось вырезанным из камня, но в то же время было удивительно живым. Его волосы, как всегда, слегка взъерошенные, падали небрежными прядями на лоб. Несмотря на внешнюю расслабленность, в нём чувствовалось напряжение, как у зверя, привыкшего держать ухо востро даже в тишине.        — А давай сыграем в игру? — внезапно предложила я, и в голосе промелькнуло озорство. Подвинулась ближе, расправляя плед, будто собиралась завладеть территорией. — Камень-ножницы-бумага.        — Подозрительно, — заметил он, приподнимая бровь. — В чём подвох?        — Всё просто. Если я выигрываю три раза — ты честно отвечаешь на мои три вопроса. Если ты — отвечаю я. Без выкрутасов, увиливаний и отговорок.        Он лениво приоткрыл глаз с шаринганом. Его взгляд стал острым, пронизывающим насквозь, но где-то в глубине плясали весёлые искры.        — Уверена, что справишься, зная, кто твой соперник? — голос прозвучал чуть ниже, бархатнее.        Я слегка прищурилась и, не сказав ни слова, быстро сложила печати и мысленно ответила:        — Не сомневайся.        Он чуть дёрнулся. Уголок рта приподнялся, и на лице появилась насмешливая гримаса, в которой читалось: ну конечно.        — Ага… Зеркало Разума, — протянул он, качая головой. — Нарушаешь свои же правила.        — Это было предупреждение, — ответила я невинно, сложив руки на груди. — Ты сам начал.        — Ладно, ладно, — он махнул рукой, прикрыв шаринган и отпив глоток чая. — Играем. Только вылезай из моей головы.        — Только если не будешь врать, — я протянула ему руку. — Договор?        Он взглянул на мою ладонь, потом — в глаза. И, задержавшись на мгновение, пожал её. Его рука была тёплой и сухой, но с какой-то напряжённой силой, будто за простым движением скрывался внутренний выбор.        — Договор.

***

Камень-ножницы-бумага.        Камень. Бумага.        — Отличное начало, — самодовольно сказал Какаши, лениво откинувшись назад и заложив руки за голову. Ухмылка у него была такая, будто он только что раскусил секретный код.        — Не спеши радоваться, сенсей, — я прищурилась, скрестив руки. — Это всего лишь разминка.        — Посмотрим, — пробормотал он и, зевнув, слегка взъерошил волосы. Камень-ножницы-бумага. Ножницы. Камень. — Два-ноль в мою пользу, — с деланным изумлением произнёс он, будто сам не верил в своё превосходство. — Даже как-то неловко. Может, я гений? — Или просто везунчик, — я подалась вперёд, вглядываясь в его лицо, словно пытаясь угадать следующую комбинацию. — Пока что. Камень-ножницы-бумага. Бумага. Камень. — Ну вот, — он картинно вздохнул, делая вид, будто расстроен. — На самом деле я поддался. — Поддался? Правда? — У тебя на лбу написано, — хмыкнул он. — И ты крайне предсказуема. Сначала выкинула камень, потом ножницы. Тяжело было не догадаться, что следующей будет бумага. — На самом деле ты заметил это только сейчас и теперь пытаешься выкрутиться? — Нет, просто ты не хочешь признавать, что я прекрасный аналитик, — с притворной обидой фыркнул он. Мы оба не выдержали и рассмеялись. В комнате повисло лёгкое, шутливое напряжение, как перед очередной партией в карточной игре на желание. Камень-ножницы-бумага. Ножницы. Бумага. Какаши на мгновение замер. Ухмылка застыла на лице, но взгляд стал чуть серьёзнее. — А вот это уже интересно, — сказал он, понизив голос. — Боишься проиграть? — я невинно вскинула брови. — Боюсь, что ты воспользуешься своей техникой и прочитаешь мой следующий ход. — Я всегда играю честно, — парировала я, приподнимая подбородок. — И читаешь мысли только после игры? — Только с разрешения. Или в случае… экстренной необходимости, — протянула я. На самом деле, я действительно никогда не использовала Зеркало Разума с целью прочитать мысли без разрешения вне поля боя. Он снова усмехнулся, но теперь с лёгким напряжением. Я знала, что он хотел победить, но и я не меньше него желала этой победы. — Решающий раунд? — спросил он. Я молча кивнула. Между нами сгустилось напряжение. Азарт играл во взглядах, а кулаки сжались до побеления костяшек. Камень-ножницы-бумага. Камень. Ножницы. Какаши хлопнул ладонью по колену и запрокинул голову назад. — Проклятье! Я не мог проиграть. Это подстава!        — Прими поражение достойно, сенсей. Тебе повезло, что я — не Гай, — усмехнулась я. — Он бы устроил тебе «праздник унижения» и водил бы по деревне с табличкой на шее.        Какаши рассмеялся, прижав ладонь ко лбу.        — Он бы ещё потребовал, чтобы я отжался тысячу раз в качестве искупления.        Напряжение, висевшее между нами минуту назад, растворилось, не оставив и следа.        — Честная победа, — сказал он уже тише, и в его голосе промелькнуло что-то серьёзное. Он внимательно посмотрел на меня, с некой настороженностью, будто заранее готовился к любому вопросу. — Спрашивай. Я замялась, но всё же честно призналась: — Если честно… я даже не думала настолько далеко. Была уверена, что ты меня обыграешь. — У тебя ещё есть шанс отдать победу мне, — хмыкнул он, с прищуром глядя на меня. — Даже не мечтай, — фыркнула я и на момент задумалась. — Ладно… Расскажи про свою первую любовь. В ту же секунду что-то в нём изменилось. Пространство вокруг будто стало плотнее, а воздух — тяжелее. Его лицо не просто стало серьёзнее, оно потемнело, как небо перед грозой. Я почти физически почувствовала, как он отдаляется, погружаясь глубоко в себя. Вот же дура, нашла, что спросить! — Прости, я не… — начала я, но он лишь мотнул головой. — Всё в порядке. Мы же договорились. Уговор — дороже чакры. Он опустил взгляд и тихо вздохнул. В нём читалась усталость от всей пережитой боли и тяжести невысказанных слов.        — Это была Рэн, — сказал он почти шёпотом. — Ты ведь и так знаешь.        Я лишь кивнула, давая понять, что слушаю. Не перебивала.        — Я влюбился в неё раньше, чем понял, что это вообще возможно. Мы были детьми. Её смех… звучал так, будто в нём было больше жизни, чем во всём мире вокруг. Она светилась даже тогда, когда было темно. А темно было часто.        Он провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть воспоминания, но они не уходили.        — Я долго делал вид, что ничего не чувствую. Прятался за равнодушием, за маской. Я думал, что чувства — это слабость. Особенно для шиноби. Особенно для меня.        Он замолчал, словно вспоминая, вновь прокручивая всё в голове. Я терпеливо ждала.        — Рэн заботилась обо мне так, как никто другой. Приносила еду, если я забывал поесть. Подсовывала подсказки на контрольных. Плакала из-за каждого моего синяка. А я… я стоял рядом и молчал.        Он посмотрел в окно. Уже было темно. Казалось, будто весь мрак, который он столько лет хранил в себе, вытек наружу и окутал деревню плотной, тяжёлой пеленой. Дождь тихо стучал по подоконнику, и капли ползли по стеклу, как слёзы, которые Какаши никогда себе не позволял. — Только под конец я начал что-то менять. Держал её за руку, делал глупые комплименты. Помню, однажды подарил ей заколку — белую лилию. Её любимый цветок. Она смеялась так искренне, прыгала на месте от радости… Обняла меня. А я… стоял столбом, как полный идиот. Я невольно улыбнулась, представив эту картину. Лилии… Я тоже любила эти цветы. — Она сама была как лилия. Нежная, тонкая, требовала света и внимания. А я был слишком колючий, слишком закрытый. И всё равно она меня любила. Он сделал паузу. Она была долгая, давящая, грузно заполняла собой всё окружающее нас пространство. — Однажды позвал её гулять в парк, чтобы наконец-то признаться и… — Поцеловать, — вырвалось у меня, и я сразу закрыла рот руками. — Ой, извини…        Он слегка усмехнулся, но взгляд оставался серьёзным.        — Да, я наконец решился на поцелуй, — спокойно продолжил он, как будто вспоминая тот момент. — Это было так необычно, так волнительно… Знаешь, когда всё вокруг замедляется, и ты осознаешь, что вот он, тот самый момент? Мне казалось, что весь мир перевернулся. В хорошем смысле, конечно же. Как будто все барьеры рухнули, и не было ничего, кроме нас двоих. Я впервые был… по-настоящему счастлив.        Какаши сделал небольшую паузу, будто запуская эти воспоминания в глубь сознания, а затем его лицо помрачнело, и он снова посмотрел в окно.        — Потом началась война, и… — он запнулся, словно сдерживая себя. — Ты знаешь, чем кончилась эта история.        Я внимательно следила за ним, чувствуя, как боль, оставшаяся в его голосе, отозвалась во мне. Что-то кольнуло в грудь, будто чакра зашевелилась. Это была боль Рэн. Мне было трудно найти слова, чтобы облегчить его переживания, но я пыталась хоть немного дать понять, что он не один в своих чувствах.        — Она знала, что была любимой, — произнесла я, пытаясь поддержать его, но голос предательски дрогнул. Перед глазами пронеслось последнее воспоминание Рэн, момент перед смертью. Пальцы сжались в кулак, но я тут же спрятала руку под себя, стараясь не выдать эмоций. Это был момент его откровений, я не хотела мешать.        Какаши кивнул, но в его взгляде не было уверенности.        — На самом деле, мне правда легче от этого, — задумчиво сказал он, его взгляд стал ещё глубже, как будто он вел разговор с самим собой. — Я бы ненавидел себя в разы сильнее, если бы так и не позволил себе сблизиться с ней. Это был единственный шанс, и я… хотя бы попытался.        Я молчала. Его слова ударяли в самое сердце. Никакая поддержка не сможет облегчить боль — только время поможет. Да и поможет ли? Действительно ли оно лечит?        Глоток чая помог хоть как-то скрыть неловкость, и я почувствовала, как горячая жидкость заставила меня прийти в себя.        — Спасибо, что поделился, — сказала я, когда почувствовала, что молчание стыло слишком тягучим.        Нужно было начинать с чего-то менее тяжелого.        Я корила себя, пока давление от его откровений сжимало грудь. Я задела его за живое, за то, что ещё болело. Чувство вины сдавило всё внутри. Я напряглась, стиснув зубы.        Он не ответил сразу, но через мгновение снова посмотрел на меня. Его взгляд стал легче, почти игривым, но я видела в нём боль, которая не отпускала его и которую он так отчаянно пытался скрыть. — Давай следующий вопрос, — сказал он, снова пытаясь взять ситуацию в свои руки, но я видела, как тяжело ему даются эти усилия. Слова прозвучали с легкостью, но за ними скрывался невыносимо тяжёлый груз.        Мне хотелось узнать больше о его прошлом, но это была опасная дорожка. Прошлое Какаши было как минное поле: одно неосторожное движение — и всё взорвётся. Мне не хотелось опять задевать старые раны, заставлять его снова проживать забытое или хотя бы притупившееся горе. Но сейчас был редкий момент, когда он был открыт. Я не могла упустить шанс узнать настоящего его.        — Хм, — я прикусила губу и задумчиво провела пальцем по пледу. — Ты когда-нибудь чувствовал, что всё, через что ты прошёл, сказывается на том, как ты относишься к людям? Особенно к тем, кто тебе важен?        Он медленно перевёл на меня взгляд и тихо усмехнулся.        — Решила всерьёз покопаться в моей голове, да? — вопрос прозвучал печально, с тенью горя и траура.        — Я просто хочу лучше понять тебя, — я мягко улыбнулась и чуть наклонила голову. — Но если это слишком… можем закончить.        Он несколько секунд молчал, внимательно смотрел на меня, словно изучал, и в этом взгляде читалась едва заметная благодарность.        — Всё нормально, — наконец сказал он. — Я к такому не привык, но… когда-то это должно было произойти.        Он откинулся на спинку дивана и на мгновение закрыл глаза. За окном завывал ветер, словно аккомпанируя откровениям Какаши. Ветки глухо стучали по стеклу, будто пытались проникнуть в комнату. Казалось, что темнота сгустилась ещё сильнее, окутывая нас, в попытках скрыть от болезненных воспоминаний. — Боль пришла в мою жизнь слишком рано. Казалось, каждый день приносил новую потерю. Мать умерла, когда я был ребёнком, и я почти не помню её лица. Отец был хорошим человеком, старался справляться с ролью родителя, но его назвали предателем, потому что он выбрал спасти товарищей, отказавшись от миссии. Он не выдержал… — голос Какаши стал хриплым, и он замолчал.        Он посмотрел в окно, вглядываясь в тёмное небо и прислушиваясь к стуку веток. Сделав глубокий вдох, Какаши продолжил:        — Он покончил жизнь самоубийством, — его голос дрогнул. — Когда я нашёл его, мой мир рухнул. Кроме него, у меня никого не было. Тогда я принял решение всегда следовать правилам, потому что своими глазами увидел, чего стоило неповиновение.        Какаши снова сделал паузу. Всё, чего мне хотелось в этот момент, — остановить его. Обнять, забрать всю его боль. Он не заслуживал её, ни единой капли.        — Потом были Рин и Обито… моя команда. — продолжил он почти шёпотом. — Их я тоже потерял. Слишком поздно понял, насколько они были для меня важны. Потом — Рэн. Здесь ты и так всё знаешь. Потом Минато-сенсей. Каждая из этих потерь вырывала из меня кусок. Я винил себя. Другие тоже винили меня, но они не понимали… даже не пытались понять. Я перестал чувствовать что-либо, стал холодным, закрылся от всего мира. Единственное, что имело значение — это миссии и мои обязанности.        Какаши провёл рукой по волосам, словно снова пытаясь стереть эти воспоминания. Я внимательно смотрела на него. Казалось, что лицо осунулось и стало на десяток лет старше. Его взгляд то цеплялся за что-то, задерживаясь на несколько минут, то блуждал по комнате, перепрыгивая с предмета на предмет. Но ни разу он не взглянул на меня, будто боялся увидеть в моих глазах осуждение или неприязнь.        — Я был жестким. Даже жестоким. Мне казалось, что эмоции — это слабость. Но с годами я понял: носить всё это внутри — всё равно что шаг за шагом сжигать самого себя, медленно и мучительно, — Какаши смотрел на тень, которая отбрасывалась на пол в свете лампы. — Постепенно я начал меняться. Убрал стены не сразу, но… научился жить с собой. Перестал злиться на весь мир. Научился даже радоваться и смеяться.        Он криво усмехнулся, снова переводя взгляд на окно.        — Теперь я позволяю себе намного больше. Спорю с Гаем, принимаю его глупые вызовы, читаю романы, которые так тебе нравятся, — он впервые посмотрел на меня, и в его печальном взгляде мелькнул огонёк. — Иногда даже шучу. С твоим появлением этого стало больше… Правда, я всё ещё не решил, как к этому относиться.        — Вот зануда, — хмыкнула я и легонько толкнула его плечом.        Он улыбнулся, но серьёзное выражение быстро вернулось.        — Но… кем бы я мог быть, если бы не вся эта боль? Наверное, другим. Может, даже лучше. Но тогда я не был бы собой, — задумчиво протянул Какаши. — Я стал сильнее, да. Но потерял слишком многое по пути. И практически ничего — и никого — нельзя вернуть.        — Мне жаль, — тихо выдавила я. Мне хотелось сказать больше, но у меня не нашлось подходящих слов.        Какаши грустно усмехнулся, опустив взгляд.        — Что ж… — он медленно выдохнул. — Давай последний вопрос. Я поняла, что дальше в прошлое лучше не лезть. Он уже дал мне больше, чем я просила. Я решила переключиться на что-то менее тяжёлое. Может, даже… чуть-чуть дразнящее.        Небольшая пауза позволила Какаши отойти от тяжёлых воспоминаний. Я всё ещё винила себя за то, что расковыряла эту рану, но теперь, по-крайней мере, понимала его чуть лучше.        Выдохнув, я перевела взгляд на Какаши и слегка прищурилась.        — А сейчас тебе кто-нибудь нравится? — невинно спросила я, прежде чем добавить с ухмылкой: — Ну, кроме девушек из твоих книжек.        Он молчал едва ли дольше секунды, но я заметила, как напряжение его тела растворилось. Будто эта фраза дала ему спасительный повод выбраться из тьмы.        — Ммм… такая вероятность существует, — протянул он с ленивой небрежностью, как будто говорил о погоде. Взгляд его скользнул в сторону, и я точно знала — он рад смене темы. И не просто рад — благодарен.        — И кто же это? — не унималась я, наклоняясь ближе, будто могла прочитать ответ в его лице.        — Мы договаривались на три вопроса. Технически лимит уже исчерпан, — он развёл руками.        — Первый вообще-то был не вопрос, а скорее приглашение к разговору, — попыталась возразить я.        — Какая досада, — протянул он театрально, будто комментируя трагедию в пьесе. —Значит, последний останется тайной.        С этими словами он поднялся с дивана и направился на кухню. Двигался он нарочито медленно и безразлично, будто издевался.        — Эй! Ты не можешь так просто уйти от ответа! — я вскочила, следуя за ним.        Он только насвистывал себе под нос какую-то лёгкую, абсурдно жизнерадостную мелодию — контрастную до безумия после его признаний парой минут ранее.        — Какаши! — я ткнула его в спину. — Серьёзно? Ты не можешь просто так сбежать!        — Могу, — хмыкнул он, ставя чайник на плиту. — И, как видишь, делаю это весьма элегантно.        — Это нечестно, — я обиженно упёрлась локтями в кухонный стол. — Ты играл по правилам, пока это было удобно. А как только разговор стал интересным, сразу в кусты?        Он не повернулся. Только слегка качнул плечом.        — Кыш.        — Какаши-сенсе-е-е-й… — протянула я с нарочитой драматичностью, будто собиралась упасть в обморок прямо тут, у стола. — Кто объект вашего воздыхания?        Я подошла вплотную и повисла у него на плече, как будто собиралась ни за что не отпускать, пока не добьюсь ответа. Он вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Даже наоборот — плечи его чуть расслабились.        — Теперь точно не скажу, — пробормотал он, и я отчётливо уловила в его голосе скрытую улыбку.        — Она из нашей деревни? — продолжала я, не отпуская.        — Всё возможно, — протянул он с тем же ленивым тоном, в котором обычно зачитывал очередную главу какого-нибудь романа.        — Я её знаю?        — Ага, — он начал заваривать чай, делая вид, что мои вопросы его абсолютно не интересуют.        Я отпустила его плечо и нахмурилась. Начала быстро перебирать всех знакомых женщин, вглядываясь в его профиль в поисках хоть малейшего намёка.        — Анко? Куренай? Аяме? Хаюма? — я тараторила, надеясь по глазам выцепить подсказку. — Шихо из команды криптоанализа?!        — Ни одного попадания, — скучающим тоном ответил он, размешивая сахар в моей чашке.        — Это уже форменное издевательство! — возмутилась я, скрестив руки на груди. — Ты обещал отвечать честно.        — Я обещал ответить на три вопроса. Всё остальное — исключительно по желанию, — с подчеркнутым равнодушием сказал он.        — Ну знаешь, — я притворно обиделась и, не дождавшись реакции, добавила жалобным тоном: — Я тебе всегда всё рассказываю…        Он повернулся с двумя чашками в руках и прищурился, будто что-то взвешивал.        — Болтаешь ты действительно много, — ухмыльнулся он и направился обратно в гостиную.        — Эй! — я фыркнула. — Это попытка отвлечь меня, да?        — Нет, всего лишь наблюдение, — он усмехнулся и протянул мне чашку. — Пей, пока горячий. Потом опять будешь жаловаться, что я плохой хозяин.        Я плюхнулась обратно на диван, взяла чашку обеими руками и подула на пар. Аромат жасминового чая наполнил комнату. Делая глоток, я пыталась скрыть, что продолжала наблюдать за ним украдкой. Он играл со мной, как кот с мышью, сохраняя интригу до конца.        — Почему это такая тайна? — спросила я уже тише, глядя в чашку, будто могла найти в ней ответ. — Ты мне не доверяешь?        Он сел рядом, почти вплотную. Его колено легко, почти невесомо, коснулось моего. Не совсем случайно, но и не слишком намеренно.        — Доверяю, — ответил он серьёзно. — Но не всё сразу. Иначе будет неинтересно.        Я закусила губу, почувствовав странную смесь досады, тепла и упрямства. Словно он загадал мне загадку, правильный ответ на которую можно было узнать только спустя время.        — Ну и ладно, — буркнула я, отвернувшись к окну. Снаружи было темно, но в отражении я всё ещё видела его силуэт. Конечно, я не обижалась. Просто притворялась. Хотя… может, совсем чуть-чуть всё же обижалась.        На несколько секунд в воздухе повисла тишина.        — Раз ты решила, что разговор окончен, — Какаши отхлебнул чай и удобно устроился на подушке, закинув одну ногу на другую, — значит, пора поговорить о чём-то более полезном.        — Так легко сменишь тему? — резко обернулась я. Конечно, ожидать от него полной откровенности было наивно. Но всё же где-то глубоко внутри теплилась надежда, что он скажет хоть что-то. Чудо, как водится, не случилось.        — Узнаешь сама, когда придёт время, — спокойно ответил он. — Шиноби должны уметь ждать. Разве не так тебя учили?        Я шумно выдохнула, разворачиваясь к нему всем телом. Он продолжал вести себя так, словно этого разговора и вовсе не было.        Что за имя он не хотел произносить? Кого не решался описать? Разве только…        — Так вот, — он прервал мои размышления, будто нарочно, — во время последней тренировки ты наступила в собственную ловушку. Серьёзно? Ты ведь джонин, если я ничего не путаю.        Я уставилась на него, слегка приподняв бровь. Его лицо оставалось невозмутимым, почти безучастным — разве что уголки губ чуть подрагивали. Он делал вид, будто всерьёз хочет разобрать ошибки, но на деле это был идеальный способ отвлечь внимание — и он прекрасно это знал.        — Значит, твой план — обсудить мои ошибки в надежде, что я забуду, что ты от меня что-то скрываешь?        — Не обольщайся, — лениво отозвался он, щурясь. — Я прекрасно знаю, что ты не только не забудешь, ты будешь возвращаться к этому вопросу при любом удобном случае.        — Шиноби Конохи не выдают своих, да? — переспросила я, уже без особого раздражения. — К секретам это тоже относится?        Он только кивнул. Я закатила глаза. Давить не имело смысла. Он бы молчал и под пытками, а я — не враг, чтобы устраивать допрос.        — Классика — сменить тему на что-то неловкое для собеседника. Учебник по манипуляциям, глава первая.        — Здорово, не правда ли? — он чуть наклонил голову, и серебристая прядь волос соскользнула ему на лоб. — И, кстати, ты сама дала мне повод. Так что если кто и виноват в смене темы — то это ты.        — Никакой чести, никакой честности, — пробормотала я, пряча усмешку в чашке. — Только ухищрения, тайны и дымовая завеса для эффектности.        — Добро пожаловать в мир шиноби, — тихо заметил он. В голосе послышалась сухая ирония, но глаза улыбались. Он сидел, откинувшись на спинку дивана и сцепив пальцы на животе. Несколько мгновений мы сидели молча. Только ветер снаружи тихо гудел, напоминая, что мир всё ещё движется — даже если мы на время остановились.        Какаши лениво потянулся, будто размышлял, что бы ещё сказать. Потом зевнул, словно нарочно прерывая тишину, и, неожиданно бодро, заговорил:        — Кстати… ты не заметила, что мы так и не доели те печенья, которые ты зачем-то прятала под книгами по тактике?        Я моргнула, не сразу поняв, о чём он. Потом фыркнула.        — Я их прятала от тебя, если ты вдруг не понял.        — Плохая стратегия, — Какаши встал и потянулся. — Ты, может, и неплохая куноичи, но тактика у тебя хромает.        — Ну, можешь считать себя победителем, — с деланным драматизмом произнесла я. — Если тебе нравится воровать у бедных, голодных женщин их честно заработанные сладости.        — Только если они намеренно прячут их от меня, — он ухмыльнулся. — Но на сегодня я великодушно отказываюсь от мести. Уже поздно. И ты выглядишь так, будто через минуту заснёшь сидя.        Я зевнула, невольно подтверждая его слова.        — Мог бы сразу сказать, что хочешь спать, а не придумывать байки про печенье, — буркнула я, поднимаясь с дивана.        — Признаться, я давно сплю с открытым глазом. Просто делаю вид, что веду глубокую философскую беседу, — зевая, он направился в сторону спальни.        Я покачала головой и последовала за ним. Странно, как быстро стало естественным делить с ним всё это — дом, чай, тишину… и даже постель.        — Не подглядывай, как я переодеваюсь, — сказала я, стягивая рубашку через голову.        — У меня и так один глаз всегда закрыт. Считается? — усмехнулся он, уже устроившись на своей половине кровати.        Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.        — Нет.        — Тогда мне остаётся только смотреть в стену, — лениво ответил он и повернулся спиной. — Но не обещаю, что не усну раньше, чем ты закончишь.        Я быстро переоделась, перекинулась через кровать и устроилась рядом. Мы лежали, разделённые лишь несколькими сантиметрами и миллионом мыслей.        Когда погас свет, и комната погрузилась в мягкую темноту, я услышала, как он тихо вздохнул.        — Спокойной ночи, — прошептала я, глядя в потолок.        — Спокойной, — ответил он, и голос его был уже сонным.        Мысли не давали покоя. Всё, что он рассказал сегодня, не укладывалось в голове. Годами мы обходили тему его прошлого стороной, будто по негласной договорённости. Я знала лишь обрывки: случайные упоминания от других шиноби, чужие версии, размытые намёки. Но не его слова. Ни разу — до этого вечера.        Теперь они звучали в голове так ясно, будто он сейчас произносил их вновь — тихо, сдержанно, но с той болью, что никуда не делась. Я слышала её в каждой паузе между словами, в едва заметной дрожи голоса, в том, как он избегал смотреть мне в глаза.        И потом этот вопрос. Один-единственный, но он врезался в моё сознание, как кунай в мишень.        Кем была та куноичи?        В груди сжалось. Могла ли это быть… я?        Я сжала одеяло крепче, как будто это могло остановить поток мыслей. Они вихрем кружились в голове, выстраивая цепочку из догадок. Скрытые комплименты, флирт между строк, случайные касания, ночёвки в одной кровати…        Сердце забилось быстрее, но усталость всё же брала верх. Сознание медленно затягивалось тьмой, и последнее, что я успела подумать, прежде чем провалиться в сон: я узнаю. Обязательно. Просто нужно немного времени.