Глава 32. Желание.

Неделя выдалась изматывающей — команда Какаши все эти дни выживала в лесу Смерти, и каждый раз, когда я думала о них, сердце сжималось в болезненный комок. А что, если что-то пойдёт не так? Что, если они не справятся? Приходилось из раза в раз повторять себе одно и то же: Наруто не стоит у меня под дверью, умоляя о рамене в Ичираку, чтобы заесть неудачу. Никто не принёс вести о гибели. Значит, они держатся. Значит, всё в порядке. Но с каждым днём эти слова звучали всё менее убедительно, и я ловила себя на том, как часто прислушиваюсь, ожидая вестника с плохими новостями. Ещё задолго до экзамена команда тренировалась на износ, и я знала, как тяжело им приходится. Из-за бесконечных миссий и отчётов редко могла присоединиться к их тренировкам, но старалась выкраивать хотя бы пару часов раз в месяц. Некоторые вещи оставались неизменными: Наруто всё так же яростно соревновался с Саске, будто его жизнь зависела от того, чтобы доказать, что он не хуже. Саске, как всегда, оставался холодным и отстранённым, а Сакура по-прежнему пыталась привлечь его внимание, не замечая, как её собственный потенциал тонет в этой безнадёжной влюблённости. Я старалась помочь ей, отвлечь, направить её энергию в бой. На одной из последних тренировок показывала, как лучше блокировать удары, используя лёгкость и гибкость женского тела, и давала советы, которые, на мой взгляд, могли помочь ей в будущем. — Сакура, завязывай волосы, — сказала я тогда, вытирая пот со лба. — Более опытный противник может схватить за них, и ты окажешься в ловушке. — Если буду завязывать, Саске точно никогда не обратит на меня внимания, — ответила она, скрестив руки на груди. Пока её мысли заняты Учихой, мои советы — как кунаи в пустоту. Поговорить об этом с Какаши? Бесполезно. Он лишь пожимал плечами, повторяя своё вечное: «Они должны учиться на своих ошибках». Сейчас Какаши, конечно, прятал свои переживания глубоко внутри, под маской спокойствия, но во взгляде иногда проскакивала тень тревоги. Он упорно твердил всем — скорее, себе в первую очередь, — что команда справится, что они готовы. Какаши всегда говорил уверенно, но я чувствовала трещину в этой броне. Тревога за команду была не единственным, что терзало меня. Появление Акиры перевернуло мир с ног на голову. Первые две ночи после нашей встречи я почти не спала — стоило закрыть глаза, как передо мной вставали кошмарные образы из его гендзюцу: тёмные, липкие, цепляющиеся за руки и ноги фигуры. Даже если и удавалось провалиться в короткий, беспокойный сон, холодный, ядовитый голос Акиры эхом звучал в голове. Почему он называл меня птичкой? От чего когда-то пытался защитить? И почему теперь хотел убить? В ту встречу он сказал так много — и в то же время ничего, оставив меня тонуть в этом океане вопросов. Акира хотел сразиться со мной, и одно было ясно: этот бой будет не просто сложным — он станет самым жестоким испытанием в моей жизни. Он был силён, пугающе силён, и я чувствовала себя жалкой тенью рядом с ним. Я не владела гендзюцу, не знала техник клана Кагами, чтобы понимать, на что он способен. Кто я такая, чтобы противостоять ему? Сама мысль, что я — Кагами, не давала ничего, кроме новых вопросов. Как узнать хоть что-то о своём клане? Как овладеть техниками, если все сведения о них были уничтожены? И как мне подготовиться к бою, если я даже не до конца понимаю, с кем сражаюсь? После миссий или работы я первым делом бежала на тренировочное поле, не давая себе ни минуты покоя. Силы таяли, мышцы ныли, но я не могла позволить себе сидеть на месте, зная, что Акира где-то там — или, может, здесь — ждёт, даёт мне время, словно хищник, играющий с добычей. Я метала сюрикены и кунаи, пока пальцы не начинали дрожать от усталости, била по манекенам, пока пот не заливал глаза, оттачивала ниндзюцу, стараясь выжать из себя всё, что только возможно. Чакра обжигала изнутри, а в голове пульсировала одна мысль: нужно стать сильнее. Приходилось загонять себя до такого изнеможения, что тело просто отказывалось двигаться, и я валилась на землю, глядя в небо. Только тогда, в эти моменты полной усталости, получалось заснуть без кошмаров, без его голоса, без этой липкой тьмы.

***

После очередной тренировки каждая мышца протестовала, а разум умолял о передышке. Время утекало сквозь пальцы, и я знала, что делаю недостаточно, но также понимала: без отдыха просто сломаюсь. Заглянув домой, чтобы схватить чистую одежду, я решила сходить в онсэн. Горячая вода, может, и не смоет все страхи, но хотя бы даст мне час, чтобы просто перевести дух. Перед выходом бросила взгляд на своё отражение в зеркале — усталые глаза, растрёпанные волосы, сжатые губы — и подумала, что даже для куноичи выгляжу слишком измотанной. Соберись, Хару. Ты справишься. Ты должна справиться. Солнце палило нещадно, раскаляя улицы Конохи до предела. Казалось, что кожа буквально горела под его лучами, и я невольно ускорила шаг, мечтая о душе. Старушки, укрывшиеся под цветастыми зонтиками, судачили о ценах на рынке, тяжело вздыхая и качая головами. Кто-то лениво потягивал холодный чай под навесом ближайшей лавки, а патрулирующие шиноби двигались бесшумно, стараясь не подавать виду, насколько изнуряющей была работа в такую жару. В раздевалке быстро сбросила пропитанную потом одежду и приняла душ, смывая пыль и усталость. Наконец, опустившись в тёплую воду онсэна, я почувствовала, как напряжение медленно отступает. Вода мягко обволакивала тело, снимая тяжесть с плеч и спины, словно ласковые руки, успокаивающие старые раны. Над поверхностью поднимался пар, укутывая пространство лёгкой дымкой. Шершавый каменный бортик, на который я опиралась локтями, приятно грел руки, ещё сильнее расслабляя тело. Каждый раз, когда кто-то шевелился, вода тихо булькала. Я погрузилась чуть глубже, вдыхая влажный, чуть солоноватый воздух, и позволила себе на мгновение раствориться в этом редком покое. Вокруг раздавались голоса, но они не раздражали — скорее, сливались в мягкий, успокаивающий фон. Рядом две молоденькие куноичи, едва ли старше Сакуры, о чём-то перешёптывалсь, то и дело заливаясь звонким смехом. — Нет, серьёзно, он такой холодный, но это даже круто! — шептала одна, её голос дрожал от восторга, а щёки порозовели не только от горячей воды. — Я как-то видела, как он тренировался, и, знаешь, эти глаза… — Да ты про Саске, что ли? — хихикнув, подхватила вторая, плеснув водой в подругу. — Ох, Аика, ты безнадёжна! Он же даже не смотрит на девчонок! — Ну и что! — Аика надула губы, скрестив руки, отчего вода вокруг неё заколыхалась. — Это же Учиха! От одного его присутствия сердце бьётся быстрее! Она театрально прижала ладонь к груди, и я невольно улыбнулась. Саске, конечно, был вечной темой для сплетен среди юных куноичи, и я не могла винить их за это — его мрачная харизма действовала как магнит. Чуть дальше, у самого края, сидела старушка с морщинистым лицом и сложенным на голове полотенцем, слегка сползшим на лоб. Она откинулась на бортик, закрыв глаза, и, кажется, задремала — грудь едва заметно поднималась и опускалась, а на губах застыла умиротворённая улыбка. Тёплая вода, должно быть, убаюкала её, и я позавидовала этой безмятежности, когда разум не цепляется за тревоги, а просто плывёт по течению. Когда я в последний раз чувствовала себя так же спокойно? Неподалёку девочка лет десяти болтала без умолку, сидя рядом с матерью. Её голосок звенел, как колокольчик, пока она рассказывала о том, как на уроке в Академии ей удалось бросить сюрикен почти в центр мишени. — И сенсей сказал, что у меня талант! — гордо заявила она, хлопая ладонями по воде, отчего вокруг разлетелись брызги. Её мама, устало опёршись на бортик, рассеянно кивала, но её взгляд блуждал где-то в стороне, будто она думала о чём-то своём — может, о делах, оставленных дома, или о том, как бы поскорее выбраться из онсэна и вздремнуть. Она пробормотала что-то вроде: «Молодец, милая», но девочка, не замечая её равнодушия, продолжала тараторить, теперь уже про какого-то мальчишку, который уронил свои кунаи на тренировке прямо ей под ноги. Я откинулась назад, глядя на деревянный потолок, на фоне которого танцевали пробивающиеся через маленькие окна солнечные лучи. Вода мягко покачивала тело, а мысли текли свободно, не цепляясь за что-то конкретное. Но стоило закрыть глаза, как сознание мгновенно заполнилось тревожными образами. В памяти снова всплыло гендзюцу Акиры — мерзкое, кровавое, жестокое. Эти изуродованные силуэты, тянувшие ко мне свои изломанные руки. Этот тошнотворный запах сгоревшей плоти. Это страшное чувство беспомощности. Вода плеснула о бортик, и я, поморщившись, открыла глаза. Тело невольно напряглось, сердце на миг сбилось с ритма. Мотнув головой, я постаралась отогнать навязчивые мысли и сосредоточилась на окружении: из-за ширмы доносились приглушённые голоса женщин, в воздухе витал едва уловимый аромат кедровых досок, смешанный с лёгкой солоноватостью горячих источников, а полупрозрачный пар мягко касался лица. Глубокий вдох — и тревога понемногу начала отступать. Тёплые струйки стекали по коже, оставляя за собой приятную прохладу, когда я наконец выбралась из воды. Мышцы приятно ныли, и я с наслаждением потянулась, чувствуя, как хрустят суставы. Переодевшись в чистую одежду, я вышла наружу. Воздух был тяжёлым и душным, отчего на лбу тут же выступили капельки пота. Суета в деревне не утихала ни на секунду: люди торопились по делам, шиноби бесшумно мелькали между зданиями, а неподалёку звонко смеялись дети, играя у воды. Жизнь текла своим чередом, но я не могла отделаться от ощущения, что Акира где-то рядом, выжидает подходящего момента. За углом здания онсэна, спиной ко мне и лицом к женским купальням, сидел странный мужчина. Сначала он показался подозрительно неподвижным, но, подойдя чуть ближе, я увидела, как едва заметно подрагивают его плечи от тихого смеха. В груди моментально вспыхнуло негодование. — Извращенец! — вырвалось у меня, щёки запылали от прилившей крови. Даже думать не хотелось, сколько он там просидел, подглядывая. — Пошёл вон отсюда! Я замахнулась, готовая отвесить ему звонкую затрещину, вложив в удар всю злость. Но он, словно предвидя движение, молниеносно перехватил запястье. Удивительно сильные пальцы сомкнулись вокруг руки, и я на мгновение замерла, сбитая с толку. Обернувшись, он посмотрел на меня с широкой, почти мальчишеской улыбкой. — Не горячитесь, красавица, — весело произнёс он. — Я всего лишь писатель, собираю материал для своей новой книги. Он поднялся, и я невольно отступила на шаг, внезапно осознав, насколько он высок. Широкие плечи, уверенная осанка — выглядел он внушительно. Длинные белые волосы, собранные в небрежный хвост, доходили до пояса. На лбу красовался протектор с рожками, на котором был выгравирован кандзи «Абура». Под глазами алели две ярко-красные линии, а на левой стороне носа поблёскивал крошечный пирсинг. Его чёрные глаза, узкие и хитрые, искрились весельем, а на губах играла лёгкая, почти дразнящая усмешка. Его эксцентричный вид и непринуждённая манера держаться только сильнее разожгли мой гнев. Писатель? Серьёзно? Это что, теперь каждый подглядыватель будет прикрываться «творчеством»? Я стиснула зубы, чувствуя, как внутри всё кипит, и пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не сорваться на крик. — Никакая книга не оправдывает, когда старик подглядывает за голыми девушками! — выпалила я, скрестив руки на груди и сверля его взглядом, полным презрения. — Это отвратительно! Мужчина театрально прижал руку к сердцу, будто я его смертельно ранила, и с притворной грустью покачал головой. — Старик? Ох, как больно вы бьёте словами, юная леди! — воскликнул он, но в голосе звенела такая неприкрытая ирония, что я едва удержалась от нового порыва замахнуться. — Позвольте загладить вину. Как насчёт чашечки сакэ? За мой счёт, конечно! Затем он наклонился чуть ближе, понизив голос до заговорщического шёпота, от которого по спине пробежали мурашки: — К слову, вы бы идеально подошли на роль главной героини в моей новой книге. Такая искра в глазах, такой характер! Я фыркнула, чувствуя, как щёки снова вспыхнули — на этот раз не только от злости, но и от какого-то странного, почти неловкого чувства. Его наглость была просто запредельной, но в его тоне, в этом дурацком блеске глаз было что-то обезоруживающее. Нет, он же совершенно точно издевается! Я тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли, и выпрямилась, стараясь выглядеть как можно более грозно. — Если ты сейчас же не уберёшься, я позову Анбу, — отрезала я, вложив в голос всю твёрдость, на которую была способна. — И не смей мне льстить! Он рассмеялся — громко, раскатисто, и его смех эхом разнёсся по тихой улице, заставив нескольких прохожих обернуться в нашу сторону. Лицо запылало ещё сильнее — теперь уже от смущения, что мы привлекли внимание. Этот тип явно наслаждался тем, как легко выводит меня из себя. — Ну что вы, я серьёзно! — сказал он, разведя руками. — Кстати, завтра ведь Танабата. Составьте мне компанию! Будем любоваться звёздами, пить сакэ, загадывать желания. Обещаю не подглядывать… Его взгляд нахально скользнул по мне, задержавшись на декольте ровно на долю секунды дольше, чем допускали приличия. Я выпрямилась, сжимая кулаки. — Ты сейчас разговариваешь с джонином Конохи, — холодно отчеканила я, глядя ему прямо в глаза, — а не с какой-то легкомысленной девчонкой, готовой повеситься на шею из-за твоих сладких речей. Убирайся по-хорошему. Мужчина лишь усмехнулся, и в его чёрных глазах мелькнул хищный блеск, от которого у меня на мгновение перехватило дыхание. Он сделал шаг назад, театрально поклонился, словно актёр, завершающий представление. — До встречи, пылкая леди, — бросил он напоследок и, прежде чем я успела ответить, скрылся из виду.

***

— Подумать только! — я с силой тёрла тарелку губкой, и посуда дребезжала под пальцами, будто отражая моё напряжение. Внутри снова разгорался гнев, вызванный тем наглецом у онсэна, и я почти представляла, как оттираю его самодовольную ухмылку с этой несчастной тарелки. — Подглядывать в таком возрасте за голыми девушками! Это же просто… отвратительно! — То есть если бы он был моложе, ты бы не так завелась? — Какаши усмехнулся, неспешно вытирая очередную чашку полотенцем. Голос был пропитан его фирменной насмешливой лёгкостью, от которой мне одновременно хотелось то ли рассмеяться, то ли запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Это мерзко в любом возрасте, Какаши! — я закатила глаза, чувствуя, как щёки вспыхивают от раздражения. — Просто… — Просто будь ему слегка за двадцать, ты бы, может, и смутилась, но совсем немного, а не кипела, как чайник, — Какаши толкнул меня плечом, и я чуть не уронила миску от неожиданности. — Я тебя понял. — Какаши! — я брызнула в него мыльной пеной, но он ловко уклонился, и пена шлёпнулась на пол. Глаз хитро прищурился — Какаши очевидно забавлялся, глядя на моё возмущение. — Да ладно, Хару, — он взял в руки миску. — Уж тебе-то стесняться нечего. Не зря же столько тренируешься. Его взгляд скользнул по ягодицам, и я выпустила страдальческий вздох, уткнувшись лбом в дверцу навесного шкафчика. Дерево слегка остудило пылающий лоб, но не раздражение. Ну конечно, Какаши не осуждает этого извращенца. Ещё бы, с его-то любовью к этим пошлым романам! Мысль о том, что он, возможно, даже симпатизировал тому типу, заставила меня фыркнуть, но всё же я невольно улыбнулась. Какаши всегда умел вывести меня из себя и тут же заставить рассмеяться. Наконец, расправившись с горой посуды, скопившейся за неделю, потому что ни у меня, ни у Какаши не было ни сил, ни желания разбираться с ней, мы переместились в гостиную. Вечернее солнце заливало комнату мягким золотистым светом, слегка подсвечивая пылинки, витающие в воздухе. Лучи скользили по прогибающимся от тяжести книг полкам, выхватывая приличные и не очень названия на корешках, цеплялись за шероховатости на стенах и лениво ложились на потёртые доски пола. Какаши развалился в своём любимом кресле, небрежно закинув одну ногу на подлокотник, и уткнулся в очередную книгу из своей сомнительной коллекции. Я же опустилась на пол, скрестив ноги, и разложила перед собой на низком столике кипу отчётов, которые нужно было заполнить к завтрашнему утру. Кисть в руках скрипела по бумаге, но в присутствии Какаши мысли то и дело возвращались к команде. За всё время второго этапа экзамена он ни разу не обмолвился о том, как идут дела. Я боялась спрашивать — в глубине души тлел страх, что что-то всё же пошло не так, кто-то из его команды не справился или, хуже, пострадал. Но сегодня этап завершился, и я цеплялась за надежду, что он наконец-то поделится хоть какими-то новостями. Однако Какаши, как назло, молчал. Он лениво перелистывал страницы, его лицо, как обычно, было непроницаемым. Даже по его позе — расслабленной и даже вальяжной — я не могла понять, доволен он или озабочен. Эта его манера хранить всё в себе сводила с ума. Прошло около двадцати минут, прежде чем любопытство взяло верх. Я отложила кисть, чувствуя, как внутри закипает знакомое нетерпение, смешанное с тревогой. — Неужели совсем не хочешь рассказать про экзамен? — оторвавшись от отчёта, спросила я, стараясь звучать небрежно, хотя внутри всё сжалось в ожидании ответа. Какаши медленно перелистнул страницу, не поднимая взгляда. Молчание затянулось, и я уже готова была запустить в него подушкой, когда он наконец ответил. — Ты расстроишься, — в голосе мелькнула едва уловимая нотка, которую я не могла расшифровать. — Расстроюсь? — я выпрямилась, внимательнее посмотрев на него, и сердце пропустило удар. Тревога, которую я так старательно отгоняла, мгновенно вспыхнула с новой силой. — Что-то случилось? Какаши вздохнул, медленно закрыл книгу и положил её на подлокотник. В том, как он расправил плечи, улавливалось лёгкое напряжение. Несколько долгих секунд он смотрел на меня, и его взгляд теперь казался усталым, почти тяжёлым. Затем он начал рассказывать. Так, помимо всего прочего, я узнала о появлении Орочимару — одного имени хватило, чтобы кровь застыла в жилах. Хуже того, Саске получил Проклятую печать — метку, которая могла уничтожить его изнутри. Какаши рассказал, как ему удалось подавить её с помощью Метода Запечатывания Зла, но в его голосе совсем не было облегчения. Я тут же вспомнила, как шиноби Звука пытались устроить диверсию, и как Третий объяснял, что Орочимару использует людей в качестве сосудов для своих экспериментов. Мысли закружились в вихре: неужели Саске… подходящий сосуд? Ногти глубоко впились в ладони. Почему именно он? Почему этот мальчик, и без того израненный судьбой? — Почему Третий не отменил экзамен? — не выдержала я, вскинув голову и глядя на Какаши с раздражением. — Орочимару вернулся, ставит свои проклятые печати, угрожает деревне, а Хокаге просто… позволяет этому продолжаться? Почему он снова рискует чужими жизнями? Детьми, Какаши! Голос дрогнул от досады, сжимавшей горло. — Неужели он не понимает, что Орочимару не остановится? — продолжила я, стараясь говорить ровнее. — Что он сделает с Саске, если доберётся до него? Какаши слегка пожал плечами, но было очевидно, что этот вопрос терзает и его. Пальцы, державшие книгу, сжались чуть сильнее, а взгляд на мгновение стал отстранённым, будто он мысленно прокручивал все те же доводы. — Третий решил, что последний этап состоится через месяц, — наконец сказал Какаши, потягиваясь в кресле. — Я начну индивидуально тренировать Саске, когда он поправится. — А как же Наруто? — я бросила на него недоверчивый взгляд, теребя уголок документа. Пальцы дрожали, выдавая раздражение — и на Орочимару, и на Третьего, и, Хвостатый возьми, даже на Какаши и его спокойствие. — Бросишь его на произвол судьбы? Он и так чувствует себя в тени Саске. Наруто всегда смотрел на своего товарища по команде со смесью восхищения и отчаянной потребности доказать, что он не хуже. Оставить его сейчас было бы предательством. — Им займётся Эбису, — Какаши пожал плечами. — Я уже договорился. — Эбису? — фыркнула я, не сдержав горький смешок. — Он, конечно, хороший сенсей, но с Наруто ему придётся попотеть. Сомневаюсь, что он был в восторге от этой идеи. Какаши хмыкнул и снова открыл книгу, возвращая безмятежный вид, но я видела, что глубоко внутри он так же обеспокоен, как и я. Оставалось надеяться, что у него есть план и он действительно знает, что делает. Между нами повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц его книги и скрипом моей кисти по отчётам. За окном старушки громко обсуждали последние сплетни, их голоса смешивались с пронзительными криками птиц, круживших в вечернем небе. Но даже этот уютный фон не мог заглушить бурю в голове. Я думала о Саске, о том, как Проклятая печать может изменить его, о том, как Орочимару, словно тень, снова навис над Конохой. И о том, как Третий, зная всё это, продолжает играть в свои политические игры, подвергая риску жизни тех, за кого мы, шиноби, клялись отвечать. — Занята завтра вечером? — неожиданно бросил Какаши спустя полчаса, не отрываясь от книги. Мысль о «свободном времени» у шиноби вызвала горькую усмешку — в нашей жизни оно всегда было условным. — Разве что поставят срочную миссию или на деревню кто-нибудь нападёт, — ответила я, поднимая на него взгляд. — А что? Хочешь устроить тренировку на закате, где снова сломаешь мне пару рёбер? Какаши откинулся в кресле, заложив руки за голову и слегка прищурившись, полностью игнорируя намёк на ту самую «интенсивную» тренировку, после которой Сэна залечивала мои травмы, отчитав за всё на свете. — У меня на завтра особая миссия, — протянул он, явно наслаждаясь моим раздражением. — Сходить на фестиваль с одной очень вредной куноичи… и, возможно, закончить вечер чем-то поярче фейерверков. Щёки невольно потеплели от его подначки. Я закатила глаза, но в груди дрогнуло приятное чувство — оно появлялось в моменты, когда Какаши позволял себе быть чуть романтичнее, даже прячась за шутками. — Серьёзно? — я вскинула бровь, скрестив руки. — Подкатываешь, как тот «писатель» у онсэна? Думаешь, поведусь? Какаши наклонился чуть ближе, опёршись локтями на колени. Взгляд искрился весельем, а на лице играла хитрая улыбка. — Ну, Хару, я хотя бы не подглядываю за купальнями, — подмигнул он. — Но нам правда не помешает немного проветриться. Соглашайся, а то начну цитировать «Ича Ича», и ты точно не выдержишь. — Только не это! — я театрально схватилась за голову, сдерживая улыбку. — Ладно, Хатаке, но если ты опоздаешь или явишься с этой своей книжкой, я за себя не ручаюсь! Какаши усмехнулся, откидываясь в кресле, и снова погрузился в чтение, пока я продолжила заполнять графы в отчётах с глупой улыбкой на лице.

***

Центр Конохи утопал в праздничной суете. Между крышами домов покачивались яркие бумажные фонарики, мягко окрашивая вечерний сумрак в золотистые тона. Разноцветные ленточки, привязанные к ветвям и столбам, с шелестом трепетали на лёгком ветру. Улицы гудели: звон колокольчиков, подвешенных над лавками, сливался с заливистым смехом и громкими разговорами. Дети с горящими глазами носились между прилавками, усыпанными деревянными игрушками и яркими безделушками, то и дело останавливаясь, чтобы засунуть в рот конфету или липкий шарик данго. Я ждала Какаши у главной площади, где мы договорились встретиться. Его, конечно, нигде не было видно — опоздание давно стало его визитной карточкой, будто он намеренно затягивал момент встречи, проверяя моё терпение. Решив не тратить время на пустое ожидание, я направилась к ближайшей лавке с десертами. Аромат свежих сладостей манил — тонкий, с нотами зелёного чая и имбиря, он смешивался с запахом цветущих деревьев. Взяв пару клубничных дайфуку, я расплатилась с улыбчивым стариком-продавцом и устроилась на потёртой деревянной скамейке у края площади, наблюдая за оживлённой толпой. Взгляд выхватил двух женщин, стоявших чуть в стороне. Одна, с короткими чёрными волосами, в тёмно-синей юкате с узором из белых облаков, была куноичи — я видела её несколько раз в коридорах резиденции Хокаге. Вторая, с длинными каштановыми локонами, рассыпанными по плечам, нервно теребила край своей бледно-розовой юкаты с алыми маками. Шум толпы заглушал их тихие голоса, поэтому мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. — Слышала, Орочимару вернулся? — голос второй женщины дрожал от тревоги, а её пальцы крепче сжали ткань юкаты. — Говорят, его видели во время экзамена… Куноичи чуть наклонила голову, её спокойная улыбка контрастировала с напряжённым тоном собеседницы. — Не переживай, — ответила она, поправляя выбившуюся прядь. — У Хокаге всё под контролем. Если Орочимару и появился, Анбу уже следят за каждым его шагом. Я хмыкнула, едва сдержав саркастическую усмешку. — Как же… — подумала я, скривившись. — Когда вообще у Третьего что-то было под контролем. Тяжело вздохнув, я откусила дайфуку. Вкус сладости на миг отвлёк от мрачных мыслей. Взгляд невольно вернулся к мерцающим фонарикам, к улыбкам прохожих, к детям, которые, смеясь, уже привязывали тандзаку с желаниями к бамбуковым ветвям. Праздник бурлил, окутывая площадь теплом и светом, но тревожный осадок от возвращения Орочимару теперь не утихал. Вдруг кто-то опустился на скамейку, и я повернула голову. Рядом оказалась Сэна. Её светлые волосы были собраны в привычный, но достаточно аккуратный пучок, который на этот раз украшала изящная заколка с крошечными белыми цветами. Белоснежную юкату с узором из жёлтых цветов и тонких синих веточек туго стягивал тёмно-синий пояс, а в руках она держала плетёную сумку. — Сэна-сан! — радостно воскликнула я. — Вы тоже тут! — Подружки вытащили, — ответила она, улыбаясь. — Только, как обычно, опаздывают. Хатаке, смотрю, тоже верен себе? Она шутливо толкнула меня локтем, её серые глаза весело блеснули, прежде чем скользнули к шумящей на площади толпе. — А может, я не его жду, — усмехнулась я. — Ну конечно, — хмыкнула Сэна, проверяя что-то в сумке. — Просто так сидишь на главной площади, при полном параде, чтобы полюбоваться прохожими. Статистику, небось, собираешь. Я рассмеялась и, отправив в рот оставшуюся половину дайфуку, посмотрела на неё. — А вы каждый год ходите? — спросила я, вытирая пальцы о бумажную салфетку. Сэна мгновение молчала, глядя на огоньки фонариков, будто разглядывала их совсем не здесь, а где-то далеко в прошлом, а затем чуть сильнее сжала ручку сумки. — Знаешь, — негромко начала она, — Сатору обожал Танабату. Каждый год мы приходили сюда вместе. Выбирали самые красивые тандзаку — он всегда искал те, что с золотыми краями, говорил, что они особенные. Писали желания и вешали их рядом, чтобы точно сбылись. Он считал, что эта ночь особенная, потому что, если попросить правильно, звёзды обязательно прислушаются. Её губы дрогнули в улыбке, а в глазах мелькнула нежность, такая же тёплая, как свет фонарей вокруг нас. Она чуть наклонила голову, будто вспоминая что-то особенно дорогое. — У него был настоящий талант находить лучшие места, — продолжила она чуть громче, но с прежней мягкостью. — Всегда выбирал какой-нибудь укромный, но очень уютный уголок. Мы сидели там, ели данго, и он смеялся, когда я пыталась не испачкаться соусом. А смех у него… был такой заразительный и громкий, что даже прохожие оборачивались. В те моменты казалось, что мир замирает, нет никакой суеты и спешки, есть только мы, данго и звёзды. Сэна чуть нахмурилась, но улыбка не исчезла. — После его смерти я долго не могла приходить сюда, — призналась она, медленно окинув площадь взглядом. — Всё казалось слишком громким, чересчур ярким, и меня это бесило. Я считала, что остальные тоже должны скорбеть. Что с меня взять, — молодая была, глупая. Вот и сидела дома, смотрела из окна на звёзды, плакала и думала, что Сатору наверняка ругает себя за то, что оставил меня. Будто он мог что-то изменить… Она глубоко вздохнула, расправив плечи, словно отгоняла старую боль. — Но потом поняла: он бы не хотел, чтобы я тухла дома, прячась ото всех. Вот я и начала возвращаться на Танабату — сначала через силу, потом, спустя несколько лет, с удовольствием. Знаю, он смотрит на меня сверху и улыбается, видя, что я снова здесь. Сэна слегка улыбнулась самой себе, поднимая взгляд на небо. По тёмно-синему полотну неспешно плыли пушистые облака, окрашенные в нежные розовые и фиолетовые тона. На их фоне, рассекая воздух, кружили птицы, чьи пронзительные крики утопали в шуме фестиваля. — Однажды мы снова воссоединимся, как Орихимэ и Хикобоши сегодня, — добавила она с теплотой в голосе. — Только не на одну ночь, а навсегда. Сэна говорила без надрыва, без слёз, но в её словах было всё: боль утраты, нежность воспоминаний и сила, которая позволяла ей жить дальше. — Мне кажется, он и правда сейчас улыбается, — тихо сказала я, глядя на небо над площадью. — И, наверное, гордится тем, что вы пришли. — Надеюсь, — Сэна посмотрела на меня с лёгкой улыбкой. — А ты… загадай сегодня что-нибудь хорошее, Харука. Звёзды обязательно услышат. В этот момент из толпы вынырнули две женщины, примерно одного возраста с Сэной. Они остановились, о чём-то переговариваясь и внимательно оглядывая площадь. Увидев Сэну, они оживились и спешно направились в нашу сторону. Одна, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в свободную косу, в юкате алого цвета с узором из белых журавлей, с широкой улыбкой помахала Сэне. Другая, с короткими рыжими волосами, подстриженными чуть выше плеч, в зелёной юкате с золотыми листьями, держала в руках веер, которым обмахивалась, спасаясь от вечерней духоты. — Сэна, прости, мы заболтались у лавки с талисманами! — звонко сказала женщина в алом, когда они подошли ближе. — Пойдём, там на рынке продают такие красивые кимоно, ты должна что-то выбрать! — запыхавшись, добавила вторая, обмахиваясь веером с удвоенной силой. Сэна рассмеялась и, вздохнув, поднялась со скамейки. Она бросила на меня тёплый взгляд. — Увидимся, Харука. Не забудь про желание, — сказала она напоследок и, подхваченная подругами, растворилась в толпе. Ещё какое-то время я сидела на скамейке, глядя в небо. Сэна верила, что Сатору наблюдает за ней, радуется её улыбкам, скорбит её бедам. А был ли кто-то, кто так же следит за мной? Кто-то, кто замечает, когда я оступаюсь или, смеясь, забываю о тревогах? Хотелось верить, что да, но в груди всё равно шевельнулась тень сомнения. Какаши по прежнему не было нигде видно, поэтому я сходила за второй порцией сладкого — выбор пал на моти с зелёным чаем — и вернулась на прежнее место ожидания. Прошло ещё минут пять — они тянулись, как вечность, пока я неторопливо ела десерт и разглядывала прохожих. Наконец, в толпе мелькнула знакомая фигура. Какаши шёл неторопливо, будто весь мир мог его подождать. На нём была юката глубокого синего оттенка, с тонкими, почти незаметными вертикальными полосками. Светлый пояс, завязанный небрежно, слегка съехал набок. Серебристые волосы торчали в беспорядке, а маска, как всегда, скрывала половину лица. Он заметил меня сразу, и его острый взгляд, скользнул по мне с привычной смесью интереса и насмешки. — А я уже думала, ты ушёл в закат, даже не появившись, — буркнула я, когда он подошёл ближе. — Сначала прожуй, потом возмущайся, — невозмутимо ответил он, поправляя рукав с такой преувеличенной тщательностью, будто готовился к аудиенции у Хокаге. — Неужели в Академии не учат элементарным манерам? Я смерила его взглядом, медленно прожевала последний кусочек и поднялась со скамейки, демонстративно отряхивая ладони от крахмала. Затем шагнула ближе и протянула руки к его поясу, собираясь поправить этот небрежный узел, который выглядел так, будто он завязал его одной рукой в темноте и, возможно, с закрытыми глазами. Но Какаши отстранился с кошачьей ловкостью, отступив на полшага. — У тебя руки грязные, — он театрально взял моё запястье двумя пальцами и слегка отодвинул его от себя, будто действительно брезговал. — И вообще, может, я так самовыражаюсь. — Самовыражаешься? — я фыркнула, выдернув руку и уперев кулаки в бёдра. — Это что, теперь ты называешь свой растрёпанный вид «самовыражением»? Да этот пояс выглядит так, будто его жевали собаки Цуме Инузуки! Какаши наклонил голову, будто серьёзно обдумывая мои слова, и лениво пожал плечами. — Возможно, это новая мода, — протянул он, поправляя пояс с такой нарочитой медлительностью, что я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. — Не все же могут оценить утончённую небрежность. Но тебе я прощаю, Хару. У тебя ведь тоже… ммм, свой стиль. Его взгляд демонстративно скользнул по моему лицу, и, прежде чем я успела отреагировать, он одним быстрым движением большого пальца стёр след крахмала с уголка моего рта. — Заткнись, Хатаке, — огрызнулась я, скрестив руки и стараясь не поддаваться на его подначки. — Если твой «стиль» — это опаздывать на полчаса и выглядеть так, будто только что вылез из постели, то я, пожалуй, останусь при своём. А если ты и дальше будешь тянуть время, мы точно просидим здесь до рассвета. Какаши слегка наклонился ко мне, хитро прищурившись. — Терпение, Хару. Хорошие вещи приходят к тем, кто умеет ждать, — он сделал паузу, явно наслаждаясь моим раздражением. — Но раз ты так рвёшься… пошли. Он протянул мне руку. Несколько секунд я озадаченно смотрела на неё — Какаши обычно избегал любых прикосновений на людях, поэтому его инициатива казалась странной. Но упускать момент не хотелось, поэтому я взяла её, и мы направились к аллеи, утопающей в ярких бумажных украшениях и пестрящих одеждах прохожих. — Ты специально заставил меня ждать? — спросила я уже спокойнее. — Возможно, — ответил он, глядя куда-то в сторону. — Хотел проверить, сколько сладкого ты съешь, прежде чем решишь, что я не стою твоего времени. — А если бы я всё-таки сбежала? — я приподняла бровь. Его ленивая манера говорить одновременно раздражала и забавляла. — Я бы нашёл, — ответ Какаши прозвучал так буднично, будто он говорил о погоде, но в голосе мелькнула твёрдость, от которой по спине пробежали мурашки. — Ты не так уж хорошо прячешься. — Самоуверенность — это диагноз, Хатаке, — бросила я, стараясь не выдать улыбку. Он только хмыкнул, не удостоив меня ответом, но его рука чуть сильнее сжала мою.

***

Улица гудела, как пчелиный улей, но всё это будто стало далёким фоном, не мешавшим нашей прогулке. Какаши шёл чуть сбоку, его шаг был ленивым, но каким-то размеренным, будто он подстраивался под мой ритм. В уголке глаза появлялись едва заметные морщинки — признак улыбки, когда мимо пробегали дети, размахивавшие цветными вертушками. — Честно говоря, не помню, когда в последний раз был на Танабате, — произнёс он после небольшой паузы. — Так вот в чём секрет, — я повернулась к нему. — Ты просто забыл, что значит веселиться. — Сомневаюсь, что ты сможешь напомнить, — ответил он с лёгкой насмешкой в голосе. — А ты дай шанс, — парировала я, делая вид, что обдумываю план. — Начнём с малого: ты попробуешь что-нибудь с этих лавок. Например, моти или данго. Или боишься испачкаться? Он бросил взгляд на ряд прилавков, где торговцы подавали миски с лапшой, выкладывали подносы с разноцветными моти и палочки с данго, покрытыми блестящим соусом. Какаши лениво пожал плечами, но глаз чуть прищурился, выдавая интерес. — Если возьму что-то, не будешь потом ворчать, что я с тобой не делюсь? — Не обещаю, — рассмеялась я. — Но если всё-таки поделишься, я, может, подумаю, прежде чем снова назвать тебя занудой. Какаши хмыкнул и неторопливо направился к прилавку со сладостями, где пожилая женщина с добродушной улыбкой выкладывала свежие моти. Пока он выбирал, мой взгляд рассеянно скользил по толпе. Дети с визгом бегали между взрослыми, двое мужчин в тёмных юкатах о чём-то спорили у лотка с жареными осьминогами, а женщина с длинной косой торговалась за деревянную игрушку для сына. Всё казалось таким обыденным, но при этом живым, что на миг я почти забыла обо всех своих тревогах. И вдруг дыхание перехватило. В десятке метров от нас, небрежно облокотившись плечом на потрескавшуюся стену, стоял светловолосый мужчина в чёрной юкате. Он лениво вертел в руках яблоко в карамели, удерживая палочку с какой-то неестественной, даже изящной грацией. Но не это заставило меня замереть. На его голове красовалась маска кицунэ — белая, с алыми узорами, небрежно сдвинутая набок. Холодный страх пробрался под кожу, сковывая мышцы. Мужчина не сводил глаз с Какаши, стоявшего неподалёку от меня, а когда заметил, что я смотрю прямо на него, медленно растянул губы в насмешливой ухмылке. Он задержал взгляд ещё на мгновение, а затем исчез в толпе, будто растворившись в воздухе. Липкая паника мгновенно расползлась по телу, как яд. Мог ли это быть… он? Акира? Разум метался между страхом и сомнениями. Может, просто случайный прохожий, купивший маску в одной из лавок? Но эта маска… она была слишком похожа на ту, что я видела в его гендзюцу — те же алые линии, тот же хищный изгиб. Акира никогда не показывал лица, поэтому знать наверняка я не могла. Но что-то в осанке этого мужчины, в его пристальном взгляде, в этой наглой уверенности кричало об опасности. Или это всё-таки моё воображение? Руки сжались в кулаки в попытке унять дрожь, но сердце колотилось так сильно, что волнение было заметно невооружённым глазом. Какаши вернулся, держа в руках моти, аккуратно завёрнутые в бумажные салфетки. Он незаметно откусил одно — как он это делал на людях, оставалось загадкой, — и протянул мне второе. Я взяла сладость, но пальцы предательски дрожали, что он, конечно, заметил. Его взгляд изменился: стал внимательным, пронзительным, словно пытался проникнуть в самую глубь моих мыслей. Я поспешно отвернулась, делая вид, что разглядываю толпу, но слишком ясно ощущала на себе его пристальный интерес. Какаши молчал, однако я была уверена: он видел мою тревогу и понимал, насколько сильным было напряжение внутри меня. — Спасибо, — тихо произнесла я, сжимая моти в руке, чувствуя, как липкое тесто пристаёт к пальцам, и заставила себя сделать вдох. Это был просто прохожий. Просто маска. Успокойся, Хару. Какаши не ответил, лишь слегка наклонил голову, продолжая смотреть на меня. Его молчание было красноречивее любых слов — он знал, что что-то не так, но, как всегда, давал мне пространство, чтобы справиться самой. Я сглотнула, пытаясь прогнать ком в горле, и выдавила слабую улыбку, надеясь, что она выглядит убедительно. Мы двинулись дальше, пробираясь через гудящую толпу, и вскоре остановились у лавки с золотыми рыбками, где дети с восторженными криками пытались поймать их маленькими сачками. Один мальчишка, лет восьми, с упрямым выражением лица и растрёпанными чёрными волосами, раз за разом рвал свой сачок, стараясь выловить особенно юркую рыбку. Она будто нарочно дразнила его, мелькая золотистым боком в воде, и каждый раз выскальзывала обратно, заставляя его топать ногой от досады. Я смотрела на них, пытаясь отвлечься, но образ той маски всё ещё маячил перед глазами. Какаши стоял рядом, чуть ближе, чем обычно, и сквозь запах жареной еды и сладковатые цветочные благовония я уловила лёгкий аромат мыла, исходивший от него. Он ничего не говорил, лишь молча наблюдал за детьми, но само его присутствие удерживало меня от того, чтобы снова провалиться в панику. — Хочешь попробовать? — вдруг спросил он, кивнув на бассейн. — Я? — я округлила глаза. — А ты смеяться потом не будешь? — Буду, — честно сказал он, и в его взгляде мелькнула озорная искра, но без тени злобы. Я фыркнула, но всё же взяла сачок, решив доказать, что справлюсь. Какаши скрестил руки на груди, прислонившись к деревянному столбу, и принялся наблюдать с видом человека, который уже предвкушает мою неудачу, но при этом искренне любопытствует, чем всё закончится. Первая попытка, конечно, провалилась — рыбка ловко увернулась, порвав сачок, и я чуть не уронила его в воду. Услышав тихий смешок, я резко обернулась, но Какаши уже отвернулся, делая вид, что с интересом разглядывает фонарики, покачивающиеся над нашими головами. — Ты меня отвлёк, — заявила я, прищурившись и ткнув его пальцем в плечо. — Конечно, — невозмутимо произнёс он, не поворачиваясь, но голос дрогнул от сдерживаемого смеха. — Пробуй ещё. Вторая попытка оказалась успешной. Маленькая золотая рыбка затрепыхалась в сачке, и я, торжествующе подняв его, повернулась к Какаши, гордо выпрямив спину. — Ну что, впечатлён? — я вскинула бровь, стараясь выглядеть как можно более уверенно. — Скорее удивлён, — протянул он, слегка наклонив голову, будто действительно взвешивал, стоит ли держать невозмутимый вид или всё же позволить себе улыбнуться. — Но для новичка сойдёт. Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. В этот момент в толпе мелькнули три знакомых силуэта, и сердце, ещё не отошедшее от мыслей об Акире, на миг тревожно сжалось. Однако это были не враги. Гай, как обычно, излучал энергию: размахивал руками и то и дело хлопал Асуму по спине. Асума, с сигаретой в уголке рта, лишь лениво кивал, давно привыкший к неугомонной натуре друга, а его губы кривились в сдержанной улыбке. Справа от него, обвив рукой локоть Асумы, шла Куренай. Она была поразительно красива в бордовой юкате с узором из белых лотосов. Длинные чёрные волосы каскадом падали на плечи, а её алые глаза блестели, словно два рубина, отражая тёплый свет праздничных огней. Взгляд Гая на миг задержался на мне, будто проверяя, не мираж ли я, а затем метнулся к Какаши. Убедившись, что это действительно мы, он замахал руками с удвоенной силой. Его громкий голос прокатился по улице, заставив нескольких прохожих обернуться с улыбками. — Какаши! Харука! Друзья мои, скорее идите сюда! — проревел он, и я невольно хихикнула. — Конечно, — Какаши покачал головой. — Какой же праздник без него. Я рассмеялась и потянула Какаши за рукав. Мы направились к друзьям, уже предвкушая, как Гай начнёт рассказывать очередную историю о «пылающей юности», Асума будет тяжело вздыхать, а Куренай — мягко улыбаться, стараясь не дать им развязать спор прямо посреди улицы. Мы с Куренай крепко обнялись, её волосы пахли сандалом и чем-то цветочным, а Гай и Асума приветствовали нас широкими улыбками. Гай тут же принялся рассказывать об экзамене и о том, как сильно он гордился Ли, несмотря на то, что тот проиграл промежуточный бой. Асума пытался поделиться успехами и неудачами своих подопечных, но Гай перебивал его, чтобы в сотый раз расписать, как его ученик «горит ярче солнца». Вскоре мы оказались у лавки с лапшой. Хозяин ловко расставил перед нами миски с холодным соменом и подал пиалы с соусом, кунжутом, зелёным луком, васаби и тёртым имбирём. Ароматы смешивались с тёплым воздухом, отчего желудок одобрительно заурчал. — За Танабату! — громогласно произнёс Гай, поднимая палочки. — И за юность, что снова собирает нас вместе! — Юность, — лениво протянул Какаши, будто пробуя слово на вкус, и не спеша обмакнул лапшу в соус. — Интересно, сколько лет она ещё будет нас собирать. — Пока в наших сердцах горит пламя соперничества, Какаши! — Гай ткнул палочками в воздух, чуть не задев Асуму. Тот вовремя откинулся назад, избегая удара. — Моё пламя юности никогда не угаснет! — Главное, чтобы от этого пламени не загорелось ничего лишнего, — съязвила я, подцепив лапшу и бросив на Гая насмешливый взгляд. — Гай, в прошлый раз ты ведь и правда что-то поджёг, помнишь? — поддела Куренай, улыбнувшись. — На фестивале осенью? Тогда он, заметив, как у пожилой женщины выхватили кошелёк, бросился в погоню. Но, не вписавшись в поворот, задел прилавок, украшенный свечами. Те опрокинулись, и бумажные декорации вспыхнули в одно мгновение. К счастью, рядом оказался шиноби, владевший стихией воды, и пламя быстро потушили. Никто не пострадал, но Хокаге вынес Гаю строгий выговор. Сам же он, как ни странно, остался доволен, ведь «справедливость восторжествовала». — Мелочь! — отмахнулся он, и даже Асума не смог скрыть смешок. — Главное, что зло было наказано! — И прилавок слегка обуглился, — добавил Какаши, не отрываясь от лапши. — Какаши! — возмущённо воскликнул Гай, ткнув палочками в его сторону. — Ты преуменьшаешь героизм момента! — Просто уточняю детали, — невозмутимо парировал Какаши. Я закатила глаза, предчувствуя, как их перепалка вот-вот превратится в очередное соревнование. И действительно, взгляд Гая забегал по столу, остановился на миске, а затем снова устремился к Какаши. — Даже не думай, — поспешно вмешалась я. — Кто быстрее съест свою порцию, — Гай хлопнул по столу, не обращая внимания на мой протест, — тот победил! — Я пас, — спокойно сказал Какаши и поднял миску к лицу. — Вкусная лапша заслуживает того, чтобы есть её медленно. Гай обречённо вздохнул, но уже через мгновение на его лицо вернулась сияющая улыбка. — Как ни странно, приятно снова видеть нас всех вот так вместе, — Куренай задумчиво улыбнулась, наблюдая за перепалкой. — Праздник ведь, — Асума пожал плечами, затягивая очередную порцию лапши. — Шиноби тоже нужно отдыхать. Какаши кивнул, соглашаясь со словами друзей. Я посмотрела на него, чуть задержав взгляд, а потом снова опустила глаза в миску, скрывая улыбку. Такие вечера были редкостью. Мы болтали, смеялись, на миг забыв о тяготах жизни шиноби. Какаши ел медленно, аккуратно приспуская маску и отворачиваясь в те редкие моменты, когда Гай, сам того не понимая, отвлекал остальных своими громкими тирадами. Я намеренно подкидывала Гаю темы, которые точно разожгут его пыл, — про эффективность тренировок Ли или спора о том, кто лучше владеет тайдзюцу, — чтобы все взгляды были прикованы к нему, давая Какаши немного пространства. Атмосфера за столом была лёгкой, наполненной стуком палочек, хлюпаньем лапши и заразительным смехом Куренай. Я поймала себя на мысли, что таких моментов должно быть больше — простых, тёплых, когда можно просто быть собой, а не готовиться к очередному сражению. Наевшись, мы продолжили прогулку по шумным улицам Конохи, где яркие фонарики отбрасывали золотистые блики на лица прохожих. Мы с Куренай шли впереди, держась под руки. Позади шагали Какаши, Гай и Асума. Их голоса, то приглушённые, то прорывающиеся громкими возгласами Гая, долетали до нас обрывками. — Ставлю, что они снова спорят, кто сильнее, — сказала Куренай, склонившись ко мне ближе. — Или чей ученик перспективнее, — усмехнулась я, бросив взгляд через плечо. Гай размахивал руками с такой энергией, что один мальчишка, проходивший мимо с парой палочек данго в руках, даже споткнулся, засмотревшись. Его мать торопливо одёрнула сына, хоть и сама с улыбкой скользнула взглядом по шумной компании. Какаши шёл с привычной ленцой и выглядел так, словно его вообще не касалось происходящее, но я знала, что в словесных перепалках он никогда не уступает. Мы слегка замедлили шаг, чтобы расслышать их спор, вплетавшийся в гомон толпы. — …и говорю тебе, скорость Ли не знает равных! — восклицал Гай. — Даже твой Учиха не сравнится с ним, Какаши! — Хм, — лениво отозвался Какаши, запуская пальцы в волосы, чтобы убрать мешающие пряди. — Если бы Саске тренировался в тех же условиях, результат был бы интереснее. — Ты всегда сводишь всё к таланту! — Гай ткнул в него пальцем, но задел Асуму, идущего посередине. — Прости, Асума! Но сила воли и упорство важнее! — Упорство в один момент упирается в потолок, — спокойно возразил Какаши. — Чушь! — Гай всплеснул руками так резко, что едва не сбил корзину у старушки, проходившей мимо. Женщина шикнула на него, но он, извинившись, вновь ринулся в спор. — Мой ученик — доказательство, что даже без врождённых способностей можно превзойти гениев! — До тех пор, пока не встретит настоящего гения, — невозмутимо отрезал Какаши. Его спокойный тон был таким обыденным, что Асума поперхнулся дымом, а затем расхохотался, едва успев убрать сигарету в сторону. — Он же тебя просто провоцирует, Гай, — усмехнулся Асума, выдыхая облако дыма. — Хотя, спор у вас вечный, но до жути забавный. — Потому что он не может признать очевидное, — с привычной серьёзностью сказал Какаши. Гай в тот же миг вскинул руки и с пафосом начал излагать длинную речь о «великой и пламенной юности», о том, что труд и упорство выше природного дара, и что его ученик — символ этого пути. Я прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться слишком громко. — Мне кажется, — шепнула Куренай, тоже сдерживая смех, — если бы мы не шли рядом, они бы уже устроили спарринг прямо посреди улицы. — Представляю: толпа, гирлянды, фонарики — и они лупят друг друга между лотками с данго, — хихикнула я, воображая, как Гай с криком прыгает на Какаши, а тот лениво уворачивается, совершенно не придавая этому значения. — Только не подавай им эту идею, Хару, — Куренай тихо рассмеялась. — Гай её точно подхватит. Мы свернули на рынок, где запахи жареных каштанов и сладких пирожков перемешивались с ароматом благовоний, а над головами колыхались яркие ленты. Взгляд Куренай тут же зацепился за лавку с украшениями. На деревянных подставках сверкали браслеты, кольца и подвески. Её глаза заметно загорелись, и я, улыбнувшись, потянула её за руку. — Пойдём, — сказала я, чувствуя, как её энтузиазм заражает и меня. — Я тоже не прочь поглазеть. Куренай засияла, и мы быстрым шагом направились к лавке, оставив позади спорящих мужчин, чьи голоса теперь заглушали смех прохожих и звон колокольчиков, украшавших соседние прилавки. Хозяйка лавки, женщина лет шестидесяти с добродушным лицом и глубокими морщинами у глаз, приветливо кивнула нам и сразу же принялась оживлённо рассказывать о своём ассортименте, то снимая украшение с подставки, то показывая, как оно играет в свете фонаря. Куренай крутила в руках браслеты, примеряла подвески и подносила кулоны к шее, чтобы рассмотреть, как они смотрятся в мягком золотистом сиянии. Её глаза сверкали, а улыбка становилась всё ярче. Я же лениво перебирала украшения, скользя взглядом по бесконечному множеству камней и металлов, но ничего не трогало душу, пока всё же не заметила одно кольцо — золотое, покрытое насыщенной тёмно-зелёной эмалью, на которой тонкими, изящными линиями расцветал узор из бело-розовых цветов. Я покрутила его в пальцах, стараясь рассмотреть каждую деталь — простое по форме, но всё же удивительно изящное. — Отлично подойдёт к вашему браслету, — хозяйка кивнула на моё запястье, где неизменно красовался нефритовый браслет, подаренный Какаши. — Возьмите, не пожалеете. В честь праздника сделаю скидку! Я замялась, скосив взгляд на картонный ценник, привязанный к кольцу.

15 000 рё.

Не то чтобы неподъёмная сумма, но я привыкла тратить деньги на что-то более практичное — кунаи, свитки, новую перевязь для снаряжения. Украшения казались чем-то лишним, капризом, который трудно оправдать. — Бери, — неожиданно прозвучало за спиной. Вздрогнув, я обернулась. Какаши стоял совсем рядом, чуть склонив голову, руки держал за спиной. Его голос прозвучал так спокойно, словно это был простой совет, но в нём угадывалась нотка настойчивости. — Я оплачу, — добавил он, как будто речь шла о самом обычном деле. Я поспешно положила кольцо обратно и уставилась на него. — Серьёзно? Он лишь слегка пожал плечами, не утруждая себя объяснениями, и протянул хозяйке купюры. Та благодарно кивнула, её пальцы ловко свернули кольцо в мягкую ткань и уложили в маленькую деревянную коробочку, которую она протянула мне с улыбкой. Я взяла её, всё ещё глядя на Какаши, и не пыталась скрыть удивления. — Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются в улыбке. Он ответил едва заметным кивком, но в его взгляде мелькнула теплая искра, слишком редкая для человека, привыкшего прятаться за маской. Рядом Асума тоже завершал покупку для Куренай. Она выбрала подвеску из серебра в виде мака с серединкой из маленького красного камня, который сверкал так же красиво, как и её глаза. Куренай просияла, тут же надела украшение и, слегка коснувшись его кончиками пальцев, выглядела так, словно весь мир стал для неё светлее. Я невольно отметила, как идеально оно ей подходит. Мы ещё немного прогулялись вместе, смеясь и перебрасываясь шутками. В какой-то момент Асума предложил выпить сакэ, но мысль об алкоголе казалась лишней в этот вечер. Хотелось сохранить ясность — лёгкость момента, тепло смеха и ту редкую гармонию, которая охватывала меня рядом с друзьями. Какаши, судя по спокойному блеску в глазу, разделял моё желание, и вскоре мы попрощались, пообещав друг другу встретиться снова. Когда шум праздника начал стихать позади, улица впереди показалась удивительно тихой. Над головой раскинулось звёздное небо, и мириады огоньков мерцали, словно россыпь драгоценных камней на бархатной ткани. Тёплый ветерок шевелил разноцветные ленты и бумажные украшения, их мягкий шелест вплетался в звонкий смех детей, играющих неподалёку, и в нежную мелодию флейты, доносящуюся издалека. Казалось, весь мир замер в праздничной гармонии. — Слушай, — нарушила я затянувшуюся паузу, — а ты сегодня загадаешь желание? Какаши едва заметно пожал плечами. Его взгляд скользнул по небу, на мгновение задержавшись на яркой россыпи созвездий, а затем вернулся ко мне. — Если ты загадаешь первой, — лениво отозвался он. — Договорились. Мы свернули к бамбуковой аллее. Сотни разноцветных тандзаку тихо шелестели на ветру, словно делились друг с другом чужими желаниями. Какаши некоторое время колебался у стойки, прежде чем вытянуть жёлтый лист. Он отошёл в сторону и уставился на него так, будто на весах лежало не простое желание, а решение, от которого зависит слишком многое. Сердце неприятно кольнуло. За годы, проведённые рядом, я довольно неплохо научилась читать его. Какаши никогда не думал о себе — только о команде, о деревне… и, с недавних пор, обо мне. Внутри всё сжалось, но я прогнала эту мысль, не позволяя себе зацикливаться. Нахмурившись, я взяла зелёную бумажку и подошла к нему. Карандаш в руке показался неожиданно тяжёлым, словно само желание, которое я собиралась написать, тянуло вниз весом всех страхов и сомнений. — Ну, пиши, — бросил он, не глядя в мою сторону. Я задержала взгляд на его лице, но промолчала. Пальцы крепче сжали карандаш, медленно выводя заветное желание:

«Хочу наконец узнать, кто я на самом деле»

Вопросы, накопившиеся за последние месяцы, не давали покоя, но я ни при каких обстоятельствах не собиралась отказываться от поисков ответов. Завязав тандзаку на ветке, почувствовала, как сердце колотится сильнее. Какаши в это время смотрел куда-то в сторону, совершенно не обращая внимания на мой тандзаку. Его молчание было вполне привычным, но в этот момент оно почему-то кольнуло сильнее. — Даже не спросишь, что я загадала? — с нарочито хмурым видом поинтересовалась я, пряча лёгкую обиду за шуткой. — Я и так знаю, — ответил он и взял из моих рук карандаш. Какаши на миг задумался, всматриваясь в пустой жёлтый лист, и ритмично постукивал по нему пальцами, словно пытался выудить из памяти нужное слово или уловить ускользающую мысль. Я уже была готова отпустить в его сторону колкую шутку, как в этот момент краем глаза заметила его. В нескольких шагах от нас стоял тот самый мужчина в чёрной юкате. Он держал в руках белый тандзаку и быстрым, резким движением что-то написал. Завязав листок на ветке, он медленно обернулся. — Чудесная ночь, не правда ли? — его губы изогнулись в знакомой насмешливой ухмылке, а глубокие зелёные глаза впились в меня так пронзительно, что по позвоночнику пробежал холод. Я застыла, не в силах выдавить ни слова. Мужчина, не дождавшись ответа, легко развернулся и вновь растворился в толпе, словно его здесь и не было. В груди разлилось знакомое леденящее ощущение. Всё меньше казалось, что это было случайное столкновение. Сердце колотилось, хотелось броситься вслед за ним, но ноги словно приросли к земле, а тело сковывал страх. Тот самый страх, который охватывал меня каждый раз, когда он появлялся рядом. — Идём? — голос Какаши вырвал меня из оцепенения. — Скоро начнутся фейерверки. Он уже завязал свой листок и стоял рядом, наблюдая за мной с той же внимательностью, что и у лавки с моти. Кажется, он заметил, как я напряглась, как мои пальцы вцепились в край юкаты. — Дай мне минуту, — выдохнула я хрипло. Я заставила себя двинуться к бамбуку. Шаги давались тяжело, ноги сопротивлялись движению. Взгляд сразу выхватил белый листок, выделяющийся среди пёстрой россыпи шелестящих красных, жёлтых и зелёных полосок. Осторожно коснувшись бумаги, будто она могла обжечь, я прочитала его желание, написанное угловатым, нервным почерком:

«Справедливость»

Слово резануло сознание, как ледяное лезвие. Я замерла, пытаясь понять, что оно значит. Справедливость? Для кого? Для него? Для меня? Это было предупреждение, насмешка или что-то ещё? Разум закружился в водовороте вопросов. Кровь стучала в висках, а дыхание становилось всё более рваным. — Решила сглазить чьё-нибудь желание? — усмехнулся Какаши, подойдя ближе. Я медленно подняла взгляд, всё ещё сжимая бумажку, как улику. В горле стоял ком, и я уже готова была рассказать о мужчине, о его пронзительном взгляде, о слове, которое впилось в меня, как вдруг всё вокруг поплыло. Толпа вокруг превратилась в зыбкий, размытый фон. Смех детей и голоса взрослых слились в глухой гул, будто я погружалась под воду. Колени дрогнули, пальцы ослабли, выпуская листок. Сердце то замирало, то рвалось в бешеном ритме. Перед глазами плясали тёмные круги, сужая пространство до узкого тоннеля. Я попыталась ухватиться за воздух, но руки не слушались, повисли, как у тряпичной куклы. Страх снова сковал тело, смешавшись с внезапной слабостью. Последним, что я ощутила, была тёплая рука Какаши, крепко подхватившая меня за талию. Мир потух.