Teil zwei

Ганс Ланда был смышленым мальчиком. Взрослые говорили, что он слишком хорошо понимает людей, слишком быстро подмечает их слабости. Он знал, что сказать, чтобы его услышали. Он знал, как улыбнуться, чтобы ему поверили. Но у этого всего были минусы. Ганс никогда никого не любил. Он ничего не чувствовал… ни к матери, ни к отцу, ни к учителям, ни к детям, с которыми играл. Он знал, как смотреть на них так, чтобы они думали, будто он заботится. Знал, когда надо протянуть руку помощи, когда наклонить голову, когда хмыкнуть с сочувствием. Это приходило к нему легко. Почти естественно. Но внутри было пусто. Его отец, Рудольф Ланда, был человеком строгим, но справедливым. Он верил, что закон — это главное. Вечерами он читал Гансу лекции о правилах, порядке, силе. — Люди глупы. Они хотят думать, что мир справедлив, но на самом деле он принадлежит тем, кто знает, как управлять. Ганс слушал. Ганс запоминал. Его мать, Эльза Ланда, была женщиной холодной, с вечным напряжением в глазах. Иногда Ганс думал, любит ли она его вообще. Она изредка гладила его по голове и то когда он был совсем маленьким, её руки были сухими и безжизненными, будто она просто выполняла долг. Однажды, когда ему было десять, он разбил вазу. Это была дорогая, фамильная вещь. Он не боялся наказания, просто хотел посмотреть, как среагируют родители. Отец посмотрел на него и спросил: — Это ты сделал? — Да, — ответил Ганс, внимательно следя за выражением его лица. Отец кивнул, поднял то что когда-то было вазой и молча выбросил осколки в мусор. — Ты знаешь, что это значит? — спросил он, не глядя на сына. — Что-то важное можно потерять за секунду, — сказал Ганс. Отец холодно усмехнувшись ответил. — Правильно. И больше об этом не говорили и не припоминали. Люди приходили и уходили из жизни Ганса. Друзья? Он научился притворяться, но понимал, что это всего лишь маска. Учителя? Они думали, что он талантливый мальчик, но Ганс знал, что они просто хотят видеть в нём то, что им удобно. Он никогда не чувствовал себя любимым. Никто не пытался заглянуть ему в душу. Возможно, они чувствовали: там, в глубине, было нечто чуждое, ледяное. Когда другие дети испытывали страх, Ганс испытывал интерес. Когда они плакали, он наблюдал. Мир казался ему шахматной доской, где каждый человек — это фигура, причем пешка. И он должен был научиться играть лучше всех. Он понял это очень рано. Слишком рано.