Часть 10

      На следующий день я отправился на съёмки. Как бы тяжело не было на душе, а контракт обязывает отработать своё время. Да вот только не удавалось мне как-то работать. Из-за этого режиссёр часто срывался и орал на меня. После ещё одного проваленного дубля он дал нам 10 минут отдохнуть. Я ушел в гримёрку и сел за свой столик. — Себ, что с тобой? — поинтересовался Эванс. — Да всё нормально. — равнодушно ответил я. Не хочу я сейчас обсуждать вчерашнее. — Себ, правда. Ты сам не свой. Мы переживаем. — сказал Тони. — С Аной что ли поругались? — он сел рядом со мной. — Ничего, все пары ругаются, помиритесь. — Мы расстались. — всего лишь и произнёс я. — Чего? Из-за чего? — удивился Эванс и тоже сел рядом со мной. — Роза меня подставила. На вечере пару дней назад она подсыпала что-то в стакан и воспользовалась мной. — Роза? Ах она сука. Я ей устрою. — разозлился Тони. — Не надо, от этого всё равно ничего не изменится. — Ты пытался Ане это рассказать? — спросил Крис. — Говорил, но она не поверила. Да и на видео я будто в адеквате был. Я не хочу больше причинять ей боль. Так будет лучше. — Разве это лучше? Вы же любите друг друга. Себ, я видел вас вместе, эти чувства невозможно сыграть. — Макки был будто расстроен ещё больше, чем я. — Не всем влюблённым суждено быть вместе. Да ладно, ребят. Это пройдёт. — пытался я их успокоить, хотя сам не верил в свои же слова. Жизнь без Аны потеряла все краски. Она стала серой. Правда в эту серость добавляла черноты ещё Роза. Она пыталась со мной связаться, встретиться и обсудить, да вот только я её ненавижу теперь. Она всё разрушила, что я пытался так долго построить. Но вот еще начала звонить мама с просьбой встретиться. Вот ей я отказать не могу. Да вот после расставания с Аной, я из дома даже не хотел выходить. Но всё равно поехал к маме. — Привет, Басти. Что-то ты совсем перестал со мной общаться. — мама обняла меня. — Привет, мам. Да просто дел много. Даже позвонить некогда. — Ну ладно. А ты чего один? Без Аны. — Она к родителям уехала на лето. — кое-как соврал я. Маме очень понравилась Ана, и я не хотел её огорчать. — Вот и молодец. — мы прошли на кухню. — Будешь чай или кофе? — Чай. — мама налила мне чай и села напротив меня. — Спасибо. — Ну рассказывай, как дела, чем занимаешься. — Да весь в работе. Постоянные съёмки. — Чаще бы на улице бывал, а то бледный какой. — Ну мам… — Что мам? Что мам? Совсем себя не бережёшь. Отдыхать то тоже надо. Вот была бы Ана тут, присмотрела бы за тобой. Мама снова упомянула Ану. Так больно теперь слышать это имя. Я понимаю, что мама не хотела сделать мне больно, но постоянное упоминание Анастейши меня убивает. — У Аны то как дела? Как там её брат? — Я не знаю. — мой голос дрогнул. — Что такое? — мама запереживала. — Я не знаю, как у Аны дела. Не знаю, как дела у её брата и родителей. Я уже в принципе не знаю, что у нее происходит. — я облокотился о стол и смотрел в чашку, пытаясь сдержать подступившие слёзы. — Вы поругались? Не переживай, помиритесь. — Мы расстались. — Что случилось? — мама была ошарашена от моих слов. И я ей рассказал всё, что произошло за это время. — Да уж, не думала, что Роза так поступит. — Да, я тоже этого не ожидал. — медленно по моей щеке потекла слеза. Мама села рядом со мной и обняла, я прижался к ней, как в детстве. — Я не знаю, что мне делать, мам. Не знаю, как справиться со своими чувствами. Я впервые так сильно кого-то полюбил, но мне даже не дали выбора. Мама сидела рядом, молча, пока я говорил. Её рука всё так же лежала на моей спине, твёрдо и надёжно, как скала. Она не перебивала, не задавала лишних вопросов. Она просто слушала, и в её молчании была целая вселенная понимания. И боли за меня. Когда я закончил, проглотив ком в горле, наступила тишина. Потом она тихо вздохнула. — Сынок, — её голос был мягким, но в нём не было той слащавой жалости, которую я боялся услышать. — Ты прошёл через предательство. Двойное. И от того, кого считал другом, и… от судьбы, что ли. Это тяжело. Очень. Я кивнул, не в силах вымолвить слово. — Ты говоришь, тебе не дали выбора, — продолжила она, поглаживая мою спину. — В том, что случилось потом — да. Но выбор у тебя есть сейчас. Я поднял на неё заплаканные глаза. — Какой выбор, мам? Вернуть её? Она не простит. Я видел её глаза. Это конец. — Выбор — не в том, чтобы вернуть её силой или уговорами. Выбор — в том, как ты проживёшь эту боль. Ты можешь позволить ей сломать тебя, озлобиться, замкнуться. А можешь… пройти сквозь неё. Принять, что ты стал жертвой, но не позволить этому сделать из тебя жертву навсегда. — Я не знаю, как, — прошептал я, и снова почувствовал себя маленьким мальчиком, который разбил коленку и не понимает, почему мир так несправедлив. — Всё напоминает о ней. Даже воздух другой. — Знаю, — она обняла меня крепче. — Так и будет. Какое-то время. Может, долгое время. Но это не навсегда. Ты должен дать себе право на эту боль, Себастиан. Не убегать от неё в работу или в гнев. Просто… чувствовать её. Как сейчас. Как только что. Это и есть путь через неё. Она помолчала, глядя куда-то в сторону, в прошлое, наверное, вспоминая свои невысказанные истории. — А что касается Анастейши… Ты её любишь? — Больше жизни, — вырвалось у меня без колебаний, и от этой искренности снова свело горло. — Тогда эту любовь не вырвать с корнем. Она останется с тобой. Но, возможно, её форма изменится. Из любви-обладания, в любовь-благодарность. За те счастливые моменты, что были. За то, что она показала тебе, на что ты способен чувствовать. Даже если вы не вместе, эта любовь — часть тебя. И это не плохо. Это просто факт. Её слова не принесли мгновенного облегчения. Рана всё так же ныла. Но в них была странная, горькая правда, которая не требовала немедленного исцеления, а просто давала право дышать. Право страдать. Право помнить. — Я боюсь, что не справлюсь, — признался я, пряча лицо у неё на плече. — Ты справишься, — сказала она твёрдо. — Потому что ты мой сын. И потому что ты честно чувствуешь. А это самое главное. День за днём, сынок. Сейчас просто выпей чаю. Позволь маме о тебе позаботиться. А завтра… завтра будет новый день. И ты сделаешь в нём один маленький шаг. Потом ещё один. Мы сидели так ещё долго, в тишине кухни, залитой мягким светом лампы. Боль не ушла. Она заполняла собой всё пространство. Но теперь в этом пространстве я был не один. И в этом, возможно, и заключался тот самый первый, крошечный шаг.       Прошло почти два месяца с нашего расставания. Слёз больше не было, рана болела и будто не хотела затягиваться. Поэтому Тони позвал меня в бар, и я согласился. Я и в правду давно никуда не выходил. Пора уже приходить в норму. Мы сели за столик и заказали выпивки. Правда Тони не пил, всё-таки был за рулём. Мы болтали вообще на разные темы, не упоминая Ану. Спасибо ему за это. Но вдруг я заметил, что в центре зала танцует парочка. Музыка в клубе была оглушительной, но я её не слышал. Я видел только её. Ана была здесь, в самом центре танцпола, смеющаяся, с сияющими глазами. Ана была другой, подстригла и покрасила волос в огненно-красный цвет. Что же она сделала со своими волосами? И её рука — та самая рука, что должна была лежать в моей, — была в руке какого-то парня. Они танцевали. Нет, это было не просто танго. Это был разговор тел, полный такой естественной, радостной близости, что у меня сжались кулаки. Каждый их взгляд, каждый синхронный поворот — нож в сердце. Все вокруг, наверное, видели в них пару. Идеальную пару. Что-то внутри, какая-то первобытная, слепая тень, поднялась и потащила меня сквозь толпу. Я не думал. Я действовал. — Убрал от неё свои руки! — мой голос прозвучал хрипло, перекрывая бит. Я схватил этого парня за запястье, чувствуя под пальцами его кость. Парень вырвался, его лицо исказилось от возмущения. — Мужик, ты чё творишь? Я даже не посмотрел на него. Я смотрел на неё. На её лицо, на котором застыло чистое потрясение. Она смотрела на меня, как на призрака. Как на кошмар, который явился в самый неподходящий момент. — Себ, успокойся. — Тони единственный, кто ещё терпел меня в последние месяцы, положил тяжёлую руку мне на плечо. Его голос был тихим, но властным. Я почувствовал, как бешеный ток уходит из мышц, оставляя лишь пустую дрожь. — Извините нас. Ана выбежала. Словно спасаясь от пожара. От меня. Я увидел, как блеснула слеза на её щеке, прежде чем она скрылась в темноте у выхода. — Ана. — Я бросился за ней, не слушая окликов Тони. Ноги сами несли меня по липкому от напитков полу, потом по холодному асфальту. — Да погоди ты. — Я догнал её, схватил за руку. Она обернулась, и в её глазах была та самая боль, которую я запечатлел в памяти в день расставания, только теперь к ней примешивалось ещё и раздражение. Отчаяние. — О чём нам с тобой разговаривать? О том, как ты мне изменил? Нет, спасибо. Не хочу. Её голос дрожал, но она держалась. Ана пыталась не заплакать. Передо мной. Потому что я не должен был видеть её слёз. Эта мысль добила меня окончательно. Тони снова подоспел, наш дипломат. Уговорил её позволить довести до дома. Она согласилась, вырвав руку из моей хватки так резко, будто я был прокажённым. В машине я сидел впереди, а она — сзади, как далёкий, недоступный пассажир. Я видел её отражение в зеркале заднего вида. Она смотрела в окно, её лицо было каменным. Молчание было густым, как смола. Я боялся пошевелиться, боялся вздохнуть, чтобы не спугнуть этот хрупкий, страшный шанс — просто быть рядом эти несколько минут.Когда она вышла у своего дома, даже не обернувшись, что-то в моей груди треснуло. Я не мог просто уехать. — Себ, она больше не твоя девушка. — тихо произнёс Тони. — Я не могу. У меня не получается. — я выскочил из машины, бросив Тони на произвол судьбы. Она возилась с ключами у двери. Руки у неё дрожали. От холода? От волнения? От ненависти ко мне? Не знаю. Но вид этой дрожи, этой маленькой, знакомой беспомощности, сорвал последние предохранители. Я развернул её к себе. И поцеловал. Отчаянно, жадно, как утопающий хватается за соломинку. Я ждал, что Ана оттолкнёт, ударит, вырвется. Но она… замолчала. Её губы ответили. Сначала неуверенно, а потом… Боже, потом она запустила пальцы мне в волосы, сжала их, притягивая ближе. Её тело, такое похудевшее, прижалось ко мне, и я почувствовал его — тёплое, живое, родное. И ещё кое-что. Маленькое, едва уловимое изменение в её силуэте, мягкий изгиб там, где раньше была плоская линия живота. Сердце заколотилось с безумной силой. От надежды. От страха. От понимания. Но потом Ана отстранилась, прижалась лбом к моей груди, обняла. И всё её тело затряслось от беззвучных рыданий. — Зачем ты мучаешь меня? Неужели ты не видишь, как убиваешь меня? Её шёпот был полон такой тоски, что мир вокруг потерял краски. — Мне тяжело без тебя. Ана, я хочу, чтобы ты была рядом со мной. Пожалуйста, прости меня. Это было всё, что я мог выжать из себя. Мольба. Мольба того, кто не имеет права просить. — Я не смогу тебя простить, — её слова были тихими и окончательными, как приговор. Она открыла дверь и скрылась за ней. Щелчок замка прозвучал громче любого хлопка. Я стоял, прижав ладонь к холодному дереву. И тогда, сквозь туман отчаяния, кристаллизовалась та догадка, что пришла ко мне в объятиях. — Ана. А как же наш ребёнок? Тишина за дверью стала абсолютной. Потом её голос, сдавленный, но пытающийся звучать ровно: — С чего ты взял, что я беременна? — Я почувствовал твой выпирающий животик. Ана, впусти меня! — Тебе показалось. Это была кофта, — она солгала. Я услышал это по тому, как дрогнул её голос на последнем слове. — У нас никогда не было, нет, и не будет ребёнка. Я услышал, как она скатилась на пол по ту сторону двери. Услышал тихий, душу разрывающий плач. — Ана, не ври мне. — Я и не вру. И в её голосе, сквозь слёзы, прозвучала та самая ледяная, безнадёжная решимость, что была в день расставания. Только теперь она была направлена не на меня, а на что-то большее. На что-то страшное. Ана что-то решила. Окончательно. И у меня не было ключа. Ни от двери, ни от её сердца. Только предчувствие беды, острое и леденящее, и тихий звук её плача — саундтрек к моему личному аду. Я судорожно достал телефон и набрал номер Кэрол. Да, она будет меня проклинать, но сейчас главное спасти Ану. — Себастиан, какого чёрта ты звонишь? — Прости, Кэрол. Я по поводу Аны. — голос сильно дрожал. — Что случилось? — Приезжай, я боюсь, что случится непоправимое. Тишина за дверью была густой, зловещей. Я бил в неё кулаком, звал её, молил — только эхо в пустой квартире отвечало мне. По ту сторону была только тишина. Не сонная, не мирная. А такая, что леденила душу — тяжёлая, безвоздушная, как в склепе. Сердце билось с такой силой, что я слышал его в ушах. Что-то было не так. Очень не так. Кэрол примчалась через пятнадцать минут, бледная, с огромными ключами в трясущихся руках. Вставила свой дубликат в замок. Щелчок, поворот — и глухой, металлический стук о цепочку, защёлкнувшуюся изнутри. Это был приговор. Никто не запирается на цепочку, просто игнорируя звонки. — Ломать, — хрипло сказала Кэрол, и в её глазах был такой же животный ужас, что сжигал и меня изнутри. Мы бились в дверь втроём — я, она, подоспевший Тони. Древесина треснула, цепочка лопнула с душераздирающим звуком рвущегося металла. Мы ввалились в прихожую. И ударил запах. Медный, сладковато-тошнотворный, смешанный с запахом воды и чистоты. Запах крови. Я знал его по площадкам, по бутафорским шоу, но здесь он был настоящим, густым, висящим в воздухе. Кэрол первой рванулась к приоткрытой двери ванной. Она замерла на пороге, её рука вцепилась в косяк, тело согнулось пополам от беззвучия крика, который так и не вырвался. Я оттолкнул её, вбежал внутрь и обмер. Ана лежала в ванне, наполненной водой цвета бледного розового вина. Голова запрокинута на кафельный бортик, лицо — восковое, полупрозрачное. Ресницы мокрые, губы синеватые. На полу валялся кухонный нож. Совершенно чистый. Значит, она даже не смогла… Слава богу. Слава всем богам, она не смогла. Но это облегчение длилось микросекунду. Потому что причина была явно в чём-то другом. В таблетках. В отчаянии, которое сильнее стали. Я не помню, как вытаскивал её из ледяной воды. Помню только невероятную тяжесть, холод кожи и мокрую ткань её одежды. Помню, как Кэрол, рыдая, накидывала на неё халат, её пальцы путались в рукавах. Я держал Ану на руках, тряс её, прижимал к себе, пытаясь своим теплом согреть этот леденистый холод. — Она из-за тебя здесь! — кричала мне Кэрол, её слова бились о меня, как камни. — Ты не достоин её! Она была права. Каждое слово было правдой. Я был архитектором этого кошмара. Моя слепота, моё доверие, моё пьяное неведение — всё это привело её сюда. Мы сели в машину. — У неё кровь! — мой собственный голос прозвучал где-то издалека, плоский и чужой. — Тони, едь быстрее! — мир сузился до её безжизненного тела. Потом чужие руки, вырывающие её у меня, гулкий пол больничного коридора. Врач вышел к нам, и в его усталом лице я прочитал всё, ещё до слов. «Интоксикация. Сильнодействующие препараты. Плод… нежизнеспособен. Сильное кровотечение. Пришлось делать экстренное прерывание, чтобы спасти её. Сейчас в реанимации. Шансы…» Шансы. Это слово потеряло смысл. Плод. Значит, я был прав. Значит, это не кофта, не обман зрения. Значит, внутри неё какое-то время жила, росла наша крошечная вселенная. И её больше не было. И её тоже больше не было. Она ушла куда-то так далеко, что, казалось, уже не вернётся. Наш ребёнок. Наша несостоявшаяся вселенная. Уничтоженная до того, как успела сформироваться. Вина, которую я носил в себе, стала тяжёлой, как свинцовая гора. Она была теперь не только за её боль, но и за ту крошечную, ни в чём не повинную жизнь. Я позвонил её родителям, Марии и Крису. Говорил ровно, как автомат, выдавая ужасающие факты: «больница», «интоксикация», «критическое состояние». На другом конце сначала была тишина, потом сдавленное «Боже мой», и ровный, как сталь, голос Марии: «Мы вылетаем первым рейском». Они прилетели на следующий день. Мария выглядела на двадцать лет старше. Она сразу подошла к врачу, задавала чёткие, страшные вопросы. Джон, её брат, просто сел на стул в коридоре и уставился в стену, его лицо было пустым от шока. Я сидел в коридоре и ждал, пока врачи боролись за жизнь Анастейши. — Джон, прости меня. Из-за меня она тут. — кое-как я начал извиняться перед ним. В его глазах раньше я был крутым парнем, но сейчас… — Ты не виноват. Это всё тетя Розетта подстроила. Это она сделала всё, чтобы вы расстались. — Чего? — Да, Себ. — рядом со мной села Мария. — Это Розетта подговорила твою подругу, и вышло то, что вышло. Я не злюсь на тебя. Я злюсь на Розетту. Я ей спуску не дам. Три дня она провела в коме. — Вернись к нам, доченька, — говорила Мария, держа свою дочь за руку. — Мы скучаем, — это говорил Джон, который в это время пытался успокоить мать. Они вышли, а я остался наедине с ней. — Я люблю тебя. И всегда любил. Я не хотел, чтобы всё так произошло. Ты заслуживаешь лучшей жизни, а не всего этого. Прости меня. Я целовал её пальцы, её ладонь, вкладывая в эти прикосновения всё своё отчаяние и надежду. Я сидел у её кровати в палате интенсивной терапии, когда родители уходили отдохнуть. Говорил с ней. Обо всём. О правде. О лжи Розы. О том, что я помнил, а что нет. О своей любви, которая теперь звучала как насмешка. О ребёнке, которого мы потеряли, даже не узнав. Иногда мне казалось, её пальцы чуть сжимались в ответ. Но, скорее всего, это была игра света или моё отчаянное воображение. И однажды ночью, на третью, её пальцы дрогнули в моей руке. Слабый, едва уловимый ответ. Из-за этого я проснулся. — Ана, — мой голос сорвался на шёпот. — Ну и напугала ты всех нас. — Я взял её руку. Она не отняла.— Почему ты не сказала, что была беременна? Она молчала. Потом её губы дрогнули: — Почему ты сказал: «Была»? И я увидел, как понимание медленно, неумолимо, как ледник, сползает в её сознание. Пустота в глазах наполнилась ужасом, а затем — такой всепоглощающей, тихой скорбью, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Как же так, — простонала она, и слёзы, молчаливые и бесконечные, потекли по её щекам. — Почему ты хочешь умереть? Её вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный, как лезвие. — Неужели ты видишь в этом мире хоть что-то хорошее? Я видел. Я видел это хорошее прямо перед собой — измученное, искажённое болью, но живое. Я видел его в её глазах, когда она смеялась. В её руках, когда она что-то мастерила. В том, как она смотрела на мир — до того, как я всё испортил. Но как сказать это сейчас? Слова казались пустыми и фальшивыми на фоне её вселенской тоски. — Ты завладел моим сердцем, а потом вырвал его и раздавил, — её голос сорвался на шёпот, полный такой горькой, обжигающей правды, что у меня внутри всё сжалось. Она резко села, игнорируя слабость, и мир вокруг замер. Я вскочил, инстинктивно шагнув к кровати. — Тебе нельзя сейчас вставать. — Я не собираюсь лежать в этой больнице, — она отрезала, и её ноги, всё ещё не слушающиеся, уже опускались с края постели. — Терпеть не могу больницы. Она попыталась сделать шаг — и её тело предательски качнулось. Я успел подхватить её, обхватив за талию, прежде чем она рухнула на пол. В руках она казалась невесомой, хрупкой, как высушенный осенний лист. — Может, всё-таки ещё полежишь? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо, полный беспомощной мольбы. — Нет. Лучше уж дома полежу, — она вырвалась из моих рук, но её ноги снова подкосились, и ей пришлось ухватиться за мою руку, чтобы не упасть. — Может, отпустишь меня? Отпустить? Чтобы она упала здесь, на холодный линолеум, на глазах у всех? Чтобы она снова сделала что-то с собой, едва я отвернусь? — Чтобы ты тут же упала? Нет уж. Ты три дня была без сознания, а уже куда-то скачешь. Ляг и отдохни. — Без тебя справлюсь. Это была ложь. Гордая, отчаянная, детская ложь. Она с силой дёрнула руку, и на этот раз я отпустил. Не потому что хотел, а потому что боялся сделать ей больно. Она отпрянула на шаг, облокотилась о тумбочку, и я видел, как дрожат её колени. Потом она медленно, обессиленно сползла на пол, поджав ноги, и уткнулась лбом в колени. Её плечи затряслись. Я опустился рядом с ней на пол, не касаясь. — Уверена, что сможешь идти? — Да хорош уже издеваться, — её голос прозвучал из-под колен, сдавленный и мокрый от слёз. — Я не издеваюсь, — сказал я тихо. Я бы отдал всё, чтобы это была просто злая шутка. Она подняла голову. Лицо было залито слезами, глаза красные, полные такой обиды и боли, что хотелось закрыться ладонями и не видеть. — А что ещё ты делаешь? Знаешь же, как мне плохо рядом с тобой. И всё равно пришёл. Тебе плевать, что я чувствую прямо сейчас. Эти глупые слова, что любишь. Зачем это всё? Каждое её слово било точно в цель. Она была права. Мое присутствие здесь — пытка для неё. Но уйти, оставить её одну в этом состоянии… Я не мог. — Потому что это правда, — выдохнул я, и слова вышли с трудом, будто выдирались клещами. — Я действительно тебя люблю. Но понимаю, что потерял тебя. И я… я сожалею об этом. Больше, чем ты можешь себе представить. — Не ври, — прошептала она, но в её глазах уже не было прежней уверенности. Была лишь усталость и желание верить, которое она сама же в себе душила. — Я и не вру. Я осторожно протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Она отпрянула. — Да не нужна мне твоя помощь. Но когда она попыталась встать сама, ноги снова подвели её. В конце концов, ей пришлось опереться на меня. Я поднял её, чувствуя, как каждое её ребро проступает сквозь тонкую ткань. Она слабо забилась в моих руках, её кулачки барабанили по моей груди и плечам, но в этих ударах не было силы — только отчаянный протест. — Отпусти меня! — Давай, — прошептал я, прижимая её к себе и принимая эти жалкие удары. — Бей. Ненавидь. Делай что хочешь. Но знай… Я никогда тебе не врал. Никогда. Дальше был хаос. Она пыталась встать, её слабые ноги подкашивались, я ловил её. Она била меня кулаками по груди, слабыми, как у ребёнка, обвиняя во всех грехах мира, и я принимал каждый удар, потому что заслужил его и не только. Я выдохнул свою последнюю, отчаянную просьбу — Позволь мне побыть с тобой один день. Последний день, и я уйду. Пожалуйста, Ана. Она сдалась. Не простила. Сдалась. Усталая, разбитая, она прижалась ко мне и зарыдала. Мы легли на узкую больничную кровать, и она уснула в моих объятиях, дрожа от остаточных рыданий. Я не спал. Боялся пошевелиться. Боялся, что это сон. А на рассвете, когда я на секунду сомкнул глаза от изнеможения, я почувствовал, как её тепло уходит. Я открыл глаза. Кровать рядом была пуста. На стуле висела больничная рубашка. Она сбежала. Сбежала от больницы, от родителей, от меня. От боли, которую я олицетворял. Я сидел на краю постели, в тишине палаты, и понимал, что её побег — это её первый шаг. Шаг прочь. От всего этого. От меня. И моё обещание «уйти после одного дня» было теперь не добровольным жестом, а суровой необходимостью. Она выбрала жизнь. Даже такую, с дырой в душе. Но свою. Без меня. И я должен был сдержать слово и исчезнуть. Я ушёл с больницы. Больше я там не нужен. Но боль в душе стала ещё больше. Тишина в квартире была абсолютной. Такая тишина, что в ушах звенело. Я сидел на краю кровати, телефон холодным прямоугольником лежал на ладони. Экран светил в лицо, безжалостно подсвечивая пустоту вокруг и внутри. Делать больше было нечего. Все объяснения — сказаны. Все попытки — разбились о ледяную стену её недоверия. Все «извини» повисли в воздухе, никем не услышанные. Даже ярость ушла, выжглась дотла, оставив после себя только холодный, тяжёлый пепел усталости. Усталости от боли, от борьбы, от самого себя. Я больше не видел выхода. Не видел утра. Не видел смысла просыпаться в мире, где её нет, где я навсегда остался для неё монстром, а для себя — дураком, который позволил всему этому случиться. Мой палец медленно провёл по экрану, открывая мессенджер. Контакты пролистывались без участия сознания. Тони, Крис, Ана. Может, ещё кому-то? Нет. Больше никому. Это были единственные, кто что-то значил. И последнее, что я мог для них сделать, — это попытаться объяснить. Чтобы не искали виноватых. Чтобы не мучили себя вопросами. Маме я просто не могу такое написать. Не хочу, чтобы она видела. Я открыл чат с Тони. Мой друг. Человек, который верил в меня, даже когда я сам в себя не верил. <Себастиан>Тони. Это не твоя вина. Ты был лучшим другом и почти что братом. Прости за всё. Позаботься о моей маме, если сможешь. Сообщение ушло. Я не ждал ответа. Было слишком рано. Он прочтёт позже, сейчас он работает. Когда уже будет поздно. Слёзы наконец навернулись на глаза, горячие и горькие. Они капали на экран, размывая буквы. Я их не вытирал. И последнее. Ана. <Себастиан> «Привет, Ана» <Себастиан> «Я не хотел, чтобы ты страдала.» <Себастиан> «Прости меня» <Себастиан> «Больше я тебе никогда не помешаю. Больше ты меня не увидишь. Никогда.» <Себастиан>: «Прощай.» На этом всё. Объяснений больше не было. Только пустота, которая звала, обещая конец этой невыносимой боли. Я поставил телефон на тумбочку, экраном вниз. Чтобы не видеть, если кто-то ответит. Чтобы не дрогнуть в последний момент. Потом встал и медленно пошёл на крышу. Ветер на крыше ревел, вырывая из груди последние остатки тепла. Он гудел в ушах, заглушая всё — шум города внизу, голос разума, даже отчаянный стук собственного сердца. Внизу раскинулся город — море огней, в котором я больше не видел ни одной точки, куда бы хотел вернуться. Я стоял за перилами, на узком бетонном выступе, и смотрел в эту пустоту. В ней было больше смысла, чем в том, что осталось позади. Пустота не предаёт. Не лжёт. Не забирает всё, что имело значение. И вдруг за спиной — хлопок распахнутой двери, бешеный стук каблуков по бетону. И её голос, разрывающий вой ветра: — Себ! Руки обхватили меня сзади, прижались к спине с силой отчаяния. — Не смей. Не уходи от меня. Её голос дрожал, но в нём была та самая сталь, которая всегда поражала меня в ней. Я закрыл глаза. Зачем она здесь? Зачем она пришла смотреть на это? — Ана, — я произнёс её имя, и оно затерялось в порыве ветра. Я положил свою руку поверх её холодных пальцев, вцепившихся в мой свитер. — Давай, уходи с края. — И зачем же? — мой голос прозвучал плоским, чужим. — Я всё равно не смогу больше никого полюбить. Моё сердце, разбитое её уходом, её болью, её попыткой уйти из жизни, было теперь пустой, холодной раковиной. В нём не осталось места ни для кого. Даже для неё. Особенно для неё. — Я узнала правду. Я тебе верю. Её слова дошли до меня не сразу. Словно эхо, запоздалое и нереальное. — Пожалуйста, Себ, уйди с края. Не смей оставлять меня. Басти, пожалуйста, я же люблю тебя. Любит. После всего. Сквозь шум ветра я услышал сдавленные рыдания. Её слёзы жгли мне спину сквозь ткань. Что-то дрогнуло внутри. Не надежда — её уже не было. Что-то другое. Чувство долга перед этой любовью, которую я так непоправимо исковеркал. Нельзя было заставлять её видеть это. Нельзя было оставлять её с этим последним, самым страшным образом. — Ладно. Я медленно, осторожно убрал её руки, боясь, что одно неверное движение утянет нас обоих. Потом перекинул ногу через холодное железо перил и ступил обратно на безопасный бетон. Не ради себя. Ради неё. Как только я оказался по эту сторону, силы внезапно покинули меня. Всё, что копилось неделями — вина, отчаяние, страх, — вырвалось наружу в тихом, сокрушительном рыдании. Я плакал, не в силах остановиться, а она обнимала меня, прижимала к себе, её пальцы впивались в мои плечи. — Спасибо, — прошептала она, и её голос был мокрым от слёз. — Мама мне всё рассказала. Это всё сделала Розетта. Она передала Розе какую-то наркоту, из-за которой ты видел меня. Правда. Горькая, уродливая, но правда. Ана наконец-то знала. Значит, где-то в глубине души она всё же сомневалась в моей вине. Эта мысль принесла не облегчение, а новую волну стыда — стыда за то, что она вообще должна была в этом сомневаться. — А на утро я всё списал на сном. Тебя же там не было, — проговорил я, глотая слёзы. — Так ты… прощаешь меня? Вопрос повис в воздухе. Самый важный вопрос в моей жизни. — Да. Это маленькое слово перевернуло всё. Оно не стирало боль, не воскрешало нашего ребёнка, не возвращало потерянное время. Но оно открывало дверь. Хрупкую, шаткую, но дверь. Ана поцеловала меня. Это был поцелуй, в котором было всё — и прощение, и боль, и жажда, и страх, и безумная, неистребимая надежда. Я ответил ей, вкладывая в этот поцелуй всю свою раскаявшуюся душу, весь обет больше никогда не причинять ей боли.

***

С тех пор всё изменилось. Я больше не прятал её. Я вышел к прессе и сказал: «Это моя девушка. Моя любовь. Моё всё». Она ворчала, стеснялась, но я видел, как тайком улыбается, читая тёплые комментарии. Я не мог рисковать снова. Никаких вечеринок без неё. Никаких тёмных углов, никаких двусмысленных ситуаций. Я водил её на все светские рауты, даже самые скучные, просто чтобы держать её за руку. Чтобы знать, что она в безопасности. Рядом. Через полгода я опустился на одно колено в нашей гостиной, среди разбросанных её книг и моих сценариев. Не было пафоса, только нервная дрожь в руках и кольцо, которое я носил в кармане уже месяц. Она сказала «да», расплакалась, а потом смеялась, размазывая тушь по щекам. Мы сыграли свадьбу. Не пышную, но самую искреннюю. Крис, её отец, крепко пожал мне руку, и в его глазах больше не было подозрения, а только тихое принятие. А ещё через несколько лет, ранним утром, я услышал её крик из другой комнаты. Не крик боли — крик чистой, абсолютной ярости на весь мир. Я влетел в комнату и замер на пороге. Ана сидела на кровати, вся красная, с лицом, искажённым нечеловеческим усилием, а на полу было что-то разлито. И только тогда я понял, что отошли воды. Мы сразу же отправились в больницу и через много часов родился наш сын Чарли. И в этот момент, глядя на её усталое, сияющее, победоносное лицо и на этот крошечный, неистовый комочек новой жизни, я понял. Путь был адским. Мы оба были изломаны, изранены, мы потеряли часть себя по дороге. Но мы дошли. Мы выбрали друг друга снова и снова. И теперь у нас было это. Наше тихое, шумное, абсолютное счастье. Выстраданное. И от того — настоящее.