Часть 9

      Голова гудела, как растрескавшийся колокол. Я приоткрыл один глаз, впуская в сознание полоску утреннего света и очертания чужого потолка. Пахло старой древесиной, заварным кремом и ее шампунем на соседней подушке. Я медленно, боясь, что череп расколется, повернул голову. Рядом на тумбочке стоял стакан воды и лежала одна белая таблетка. Ана уже встала. Мой личный, тихий спаситель. С трудом поднявшись, я проглотил таблетку, запив тепловатой водой. В горле стоял противный привкус вчерашнего коньяка и стыда. Что я наговорил? Что я наделал? Из коридора послышались шаги. В дверях возникла она, в просторной футболке и с следом от подушки на щеке. — Доброе утро, — хрипло сказал я, потирая виски. — Доброе. Ну как голова? — Ана села на край дивана, положив прохладную ладонь мне на лоб. — Побаливает. Как я здесь оказался? — Не помнишь? — Неа. Ну так, местами. — Я тебя привела. — А Крис как? — Не знаю. Он уже на работе. Не успели пересечься. — Понятно. Какие планы на сегодня? — Да никакие. Спи, отдыхай. Я смотрел на её губы и вдруг отчётливо вспомнил один момент — её отстраняющую ладонь на моей груди, строгий взгляд: «Ты пьян. Тебе нужно проспаться». Сейчас я был трезв. Вернее, почти. — Кстати, — сказал я, голос всё ещё был низким от сна, — ты вчера так и не разрешила себя поцеловать. Она удивлённо подняла бровь, но я уже не дал ей слова. Осторожно взял её лицо в ладони, чувствуя под пальцами тепло её кожи. Наклонился. И накрыл её губы своими. Медленно. Внятно. Чтобы ни у кого из нас не осталось сомнений — это здесь, это сейчас, и это по-настоящему. Она вздохнула мне в рот, её пальцы вцепились в складки моей футболки. Мы погрузились в поцелуй, глубокий и тихий, в котором растворялась вся вчерашняя неловкость и сегодняшняя головная боль. Отстраниться пришлось ей, чтобы перевести дух. Мы сидели, лоб в лоб, дыша одним воздухом. — Надо… завтрак приготовить, — выдохнула она. — Помощь нужна? — Нет, спасибо. Ты отдыхай. Я немного полежал, но вскоре последовал за ней на кухню, как привязанный. Я сел на стул, на столе уже стояли тарелки с панкейками в клиновом сиропе. — Как вкусно пахнет, — пробормотал я. — Голова не болит? — Уже меньше. — Это хорошо. — Она включила чайник. — Во сколько ты вчера меня забрала? — я встал, подошёл сзади и обнял её за талию, прижавшись лицом к её волосам. — Точное время не помню. Но уже была глубокая ночь. — Ого. Долго мы просидели. Я зарылся носом в её волосы. От них пахло сном и теперь ещё — клиновым сиропом. — Как чудесно пахнет… волос выпечкой. Она рассмеялась, слегка вывернулась в моих объятиях, чтобы посмотреть на меня. — Тебе очень нравится выпечка? Я поймал её взгляд и больше не мог шутить. — Мне нравится всё, что связано с тобой. Тишина натянулась между нами, плотная и сладкая, как этот сироп. Я видел, как капли её внимания перетекают с блинчиков на мои глаза, на мои губы. Мы двинулись навстречу одновременно. Этот поцелуй был другим. Нежным, но жадным. Как будто мы оба пытались наверстать упущенное вчерашнее время. Я чувствовал вкус кленового сиропа на её губах, слышал, как стучит её сердце. Мир сузился до точки соприкосновения. Вдруг Ана отпрянула от меня. Что случилось? Я повернулся, чтобы посмотреть. В проёме стоял её младший брат, Джон, с самым невинным выражением лица, какое только можно себе представить. — Ой, не отвлекайтесь на меня, продолжайте, — сказал он, пряча ухмылку. — И давно ты тут стоишь? — спросила Ана, и я услышал в её голосе смесь стыда и смеха. — Недавно. Очень недавно. — Ладно, — она снова стала серьёзной, хозяйкой дома. — Давайте завтракать. Она разложила панкейки по тарелкам. Мы сели втроём. Я ловил её взгляд над столом, и она, краснея, отводила глаза. А потом снова находила мои. И в уголках её губ танцевала та самая улыбка — смущённая, счастливая, наша. После завтрака мы ушли в огород. Ана занималась цветами, растюхами в теплице. Я же ходил за ней хвостиком и помогал. Но Анастейша попросила принести её телефон, поэтому я отправился в дом. В зале телефона не было. Зато на диване, с чашкой кофе и самым ядовитым выражением лица, которое я когда-либо видел, сидела Розетта. Кажется, она только и ждала момента, когда Аны рядом не будет. — Ну что, преподаватель, — начала она, не отрывая взгляда от своего кофе. — Освоился в нашем скромном гнезде? Я решил не поддаваться на провокацию. — Всё прекрасно, спасибо. Очень гостеприимный дом. Она фыркнула. — Гостеприимный… для своих. — Она наконец подняла на меня глаза. В них горел холодный, оценивающий интерес. — Скажи мне честно, что ты в ней такого нашёл? Она же простушка. Без рода, без племени. Ничего особенного. Во мне что-то ёкнуло — предвестник гнева. Я отставил в сторону мысль о телефоне. — Я бы попросил не говорить так о моей девушке. — О, защитник, — она усмехнулась. — Это мило. Но не ответ на вопрос. Она же серая мышка. Скучная, правильная, без изюминки. Ты же мужчина с положением, с деньгами. Тебе нужна яркая женщина, которая будет тебя дополнять. А не… это. Я встал с кресла, где присел на поисках, и сделал пару шагов к центру комнаты. Чтобы не срываться. Чтобы держать дистанцию. — Я её люблю. И не собираюсь это обсуждать, тем более с вами. И уж точно не собираюсь бросать. Я буду с ней. Её лицо исказила гримаса раздражения. — Я же лучше неё. Во всём. И я свободна. Ты даже не представляешь, что я могла бы дать такому мужчине, как ты. От этих слов стало физически тошно. — Нет, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко, как удар молотка по стеклу. — Вы не лучше. Вы даже рядом не стояли. А вы бы постыдились. Так относиться к своей племяннице. Розетта вскочила, её глаза загорелись злобой. — Она даже такого моего отношения не заслуживает! — прошипела она. — Девчонка с детдома! Её родителей лишили родительских прав, так как они были алкашами. Удивительно, что она не пошла по их стопам. Грязь в крови не выведешь. Рано или поздно она покажет свою настоящую сущность. В этот момент я увидел лёгкое движение в дверном проёме. Тень. Ана. Она слышала. Всё слышала. Меня охватила ярость — и к этой женщине, и к себе, что не увёл разговор сразу, не пресек. Но было уже поздно. Ана вошла в зал. Лицо её было бледным, как бумага, но глаза горели таким холодным огнём, которого я у неё никогда не видел. Розетта, моментально сменив пластинку, слащаво улыбнулась. — Привет, Ана. Как дела? — Было лучше, пока ты не появилась, — голос Аны был ровным, ледяным. Она не кричала. Это было страшнее. — Не думала, что ты стала настолько сукой. Ненавидеть меня из-за моих родителей? Как вас только Земля носит? Розетта надменно вскинула подбородок. — Как корону. — Только если как пыль, от которой необходимо избавиться. — Аня сделала шаг вперёд. — Захотела моего парня увезти? Тётка не дрогнула. — Ты его недостойна. — Она тоже шагнула навстречу, и они оказались нос к носу. — Такие, как ты, не должны жить на этом свете. Ты должна благодарить нас, что мы приняли тебя в семью. — Только Марию и Криса. Ты точно не хотела меня брать. — Да. И не нужно было. Такая неблагодарная дрянь выросла. — Тебе лучше уйти. — Мне? — Розетта усмехнулась. — Нет, это ты тут лишняя. — Ты тут гостья. А я хозяйка. И я в праве выгнать тебя из дома. — Хозяйка? — Розетта закатила глаза. — Да тут ничего твоего нет! И приказывать ты мне не будешь. Моё слово — закон. И тут она, вся пышущая ненавистью, замахнулась. Моё тело напряглось, готовое броситься между ними. Но Ана была быстрее. Она ловко, почти без усилий, перехватила руку на лету и сжала её в стальном захвате. В её глазах не было страха. Только презрение. — Если не хочешь проблем, то лучше уйди. Я не хочу тут устраивать драку и расстраивать родителей. Всё-таки Крис любит тебя. Только, каким образом можно любить такую бестию? Я не выдержал и подошёл, положив руку Ане на плечо, чувствуя, как она вся дрожит от сдерживаемых эмоций. — Вам лучше уйти, — сказал я, глядя прямо на Розетту. Голос звучал низко и не оставлял пространства для возражений. — По крайней мере, сейчас из зала. Она бросила на нас обоих взгляд, полный такой лютой, несправедливой ненависти, что по спине пробежали мурашки. Затем фыркнула, выдернула руку из ослабевшей хватки Аны и, гордо вскинув голову, вышла, громко хлопнув дверью. Как только дверь захлопнулась, Ана обмякла. Вся её отвага, вся сталь ушли, растворились. Плечи содрогнулись. Я повернул её к себе, и она уткнулась лицом в мою грудь, её тело содрогалось от беззвучных, страшных рыданий. Она не издавала ни звука, но слёзы жгли мою футболку. Я обнял её крепче, прижимая к себе, гладя по спине, по волосам. Ненависть кипела во мне, такая острая, что хотелось выйти, догнать эту женщину и… Но я просто держал её. Мою девочку. Такую сильную и такую беззащитную перед этой древней, несправедливой болью. — Перестань плакать, — прошептал я ей в волосы, и мой голос сорвался. — Она не достойна ни единой твоей слезы. Слышишь? Она лишь сильнее сжала пальцы на моей спине. Я осторожно взял её лицо в ладони и поднял, чтобы она смотрела на меня. Её глаза были красными, полными такой тоски и боли, что сердце перевернулось. — Всё, что она сказала, — враньё. Ты прекрасная девушка, и я хочу быть с тобой. Пожалуйста, не плачь. Мне больно от твоих слёз. Я вытер большими пальцами мокрые дорожки на её щеках, стараясь быть нежным, хотя внутри всё рвалось на части. Потом поцеловал в лоб, долго, пытаясь передать через это прикосновение всю свою любовь, всю защиту, на которую был способен. Чтобы она поняла. Чтобы она поверила. Ана закрыла глаза, ещё одна слеза скатилась по её щеке. Но потом она глубоко, с надрывом вздохнула и прижалась ко мне снова, уже тише, уже просто ища утешения. Я стоял, обняв её, и клялся себе, что больше никогда, ни одна тварь на этом свете не заставит её плакать так. Никогда. Этим же вечером Ана решила всё рассказать Крису. Я сидел в её комнате, и слушал сквозь приоткрытую дверь, как разгорается буря. Не крики, нет. Голос Криса был низким, гудящим, как натянутая струна, готовый лопнуть. Он спрашивал, он требовал объяснений. А потом был удар кулаком по столу — глухой, тяжёлый — и долгая, леденящая тишина. Пауза была хуже крика. Потом я услышал её шаги. Ана вошла, бледная, но с каким-то новым, твёрдым спокойствием в глазах. — Он с ней разговаривает, — тихо сказала она. — Он… на моей стороне. Совсем. Он не может понять, как можно было так поступить. Её отец не просто встал на её сторону. Он был оскорблён за неё. И, как я понял позже из его скупых фраз, особенно за то, что его сестра «впутала в свой мерзкий спектакль гостя». Для него это было нарушением всех законов гостеприимства и здравого смысла. Розетта уехала той же ночью. Хлопнув двойной дверью и, кажется, навсегда. Ещё несколько дней мы прожили в этом доме, который теперь дышал спокойствием и облегчением. Я видел, как Ана расправляет плечи, как уходит последняя тень неловкости между ней и отцом. Они стали ближе. А я… я получил от Криса тяжёлое, многозначительное рукопожатие и фразу: «Смотри у меня». В которой было больше доверия, чем в любой длинной речи. А потом мы вернулись в мой мир. В мою квартиру с панорамными окнами и вечным шумом мегаполиса за ними. Ана вписалась в него странно и идеально — её книги на моих стеллажах, её дурацкая кружка с ёжиком в моём шкафу с фарфором. И вот — этот вечер. Премиальный показ, светский раут в честь закрытия проекта. Я терпеть не могу эту мишуру, но контракт обязывал присутствовать. И я очень хотел взять её с собой. Чтобы показать всем этим пластиковым улыбкам, что у меня есть своё, настоящее сокровище. Не аксессуар, а причина, по которой всё это имеет смысл. Перед зеркалом был ад. Не метафорический, а самый настоящий — из шёлка и неуклюжих пальцев. Я пялился на своё отражение в смокинге, а видел только её. Её бледное лицо на фоне белой подушки. Как она, стиснув зубы, сделала глоток воды и сказала: «Иди, всё нормально». Как её снова вырвало полчаса назад, и звук, долетавший из ванной, резал меня острее любой критики. Галстук снова расползся. Чёрт! Я швырнул его на комод. — Может, мне всё-таки остаться дома? — голос прозвучал резко, почти отчаянно. Я не смотрел на неё, а смотрел на неё в зеркале — на тень под глазами, на болезненную прозрачность кожи. Она медленно поднялась с кровати, обняв себя за живот, и подошла. Шаги были тихими, неуверенными. От неё пахло мятным чаем и той особой, тяжёлой слабостью, что бывает после долгой тошноты. — Даже не думай, — она взяла галстук с комода. Её пальцы дрожали, совсем чуть-чуть, но я заметил. — Иди и оторвись там, пока возможность есть. Увидимся завтра. Она встала передо мной, и я почувствовал исходящую от неё прохладу. Её руки поднялись, и я замер, боясь даже дышать, чтобы не потревожить её. Она сосредоточенно, с какой-то деревянной аккуратностью, завязала узел. Каждое движение было медленным, будто через силу. Когда её пальцы коснулись моего воротника, они были ледяными. — Тебе точно не нужно вызвать врача? — прошептал я, уже не в силах молчать. — Ты зелёная. — Нет. Просто… несварение. Пройдёт. Джуди здесь, она поможет. Она поправила галстук, её взгляд скользнул по моему лицу, и в нём на миг мелькнуло что-то кроме болезни — упрямая нежность, желание, чтобы я просто ушёл и не видел её такой. — Выздоравливай, — я наклонился, поцеловал её в щёку. Кожа была влажной, прохладной от пота. — Позвони, если что. Мгновенно. — Угу, — она кивнула, уже отворачиваясь к кровати, как будто этот короткий диалог отнял последние силы. Я вышел из спальни, но застыл за дверью, прислушиваясь. Тишина. Потом — приглушённый стон, звук шагов, спешащих в ванную, и сдавленный, мучительный звук, от которого сжалось всё внутри. Моя рука сама потянулась к ручке двери. Но я сжал её в кулак. Она не хотела, чтобы я видел. Она хотела, чтобы я ушёл. Она отправила меня на эту дурацкую вечеринку со своей волей, как генерал отправляет солдата на фронт, за которым сам не может уследить. Я ушёл. Спускаясь в лифте, я чувствовал себя дезертиром. В машине все запахи — кожи, моего парфюма — казались мне предательскими. Где-то там она мучается одна, а я еду улыбаться посторонним людям и пить шампанское. Каждый её возможный позыв к тошноте отзывался во мне физическим спазмом. Всё это было неправильно. Совершенно неправильно. Но её «Иди» звучало в ушах громче сирен. Вечеринка была оглушительной. Не в буквальном смысле — музыка играла приглушённо, аристократично, но гул голосов, звон хрусталя, взрывы показного смеха складывались в сплошную, давящую белую шумовую стену. Я улыбался, пожимал руки, целовал щёки, произносил правильные слова. Всё как всегда. Только сегодня это было невыносимо. Каждая частица моего внимания была там, в квартире, с ней. Я пялился на экран телефона каждые пять минут, хотя знал, что она, скорее всего, спит и не напишет. — Как поживает ваша муза, Себ? — томно спросила одна известная критикесса, томно потягивая мартини. — Подготовила вас к новой роли? — вторил ей режиссёр, хлопая по плечу. Моя муза. Моя Ана. Которая сейчас, наверное, бледная, прижалась к прохладной фарфоровой раковине в моей ванной. От одной этой мысли в груди сжималось что-то холодное и острое. Я продержался ровно до полуночи, отыграв свою роль. Роза единственная, с кем можно было спокойно поболтать в тот вечер. Потом сослался на жуткую мигрень — что было чистой правдой, голова раскалывалась и от шампанского, и от напряжения, — и ретировался в номер отеля на верхнем этаже того же здания. Престижно, удобно, безлико. Тишина после шума оглушила ещё сильнее. Сбросив смокинг на стул, я упал на кровать, даже не раздеваясь. Запах чужих духов, хлорки от белья и тоска. Я закрыл глаза, и под веками тут же возникло её лицо. Не то, бледное от недомогания, а то, какое бывает утром, когда она только просыпается: размытое, тёплое, беззащитное. И тогда сон нахлынул не постепенно, а обрушился, как волна. Яркий, ощутимый, слишком реальный. Я снова был в этой же самой комнате отеля. Но Ана была здесь. Она стояла у окна, спиной ко мне, в том самом моём старом свитере, который тайком утащила из гардероба. Свет неоновой вывески с улицы очерчивал её силуэт. Она обернулась, улыбнулась той своей особой, немного грустной улыбкой, и подошла. Ана легла рядом, такая близкая, что я чувствовал тепло её тела сквозь ткань простыни. Наше обсуждение завтрашнего дня замерло на полуслове. Я повернулся к ней и встретился с её взглядом. В её глазах не было вопроса — только ясное, спокойное знание и тихое разрешение. Это был самый честный диалог в моей жизни, и в нём не прозвучало ни слова. Я коснулся её щеки, и она прикрыла глаза, её ресницы дрогнули. Это было всё, что мне было нужно. Этот крошечный жест, эта капитуляция перед чем-то большим, что давно зрело между нами. Потом были губы. И уже не было «я» и «она». Было «мы». И мир сузился до размеров этой кровати, до шёпота имён в темноте, до вспышек звёзд под закрытыми веками. Мы не торопились. Мы исследовали друг друга, как неизведанные страны, находя знакомые черты и открывая новые глубины. Страх и неловкость растворились, уступив место неистовой нежности и оглушающей близости, которая стирала все границы. А когда наступила тишина — настоящая, глубокая, — мы лежали, сплетясь, слушая, как наши сердца постепенно замедляют бешеный ритм, чтобы биться теперь в унисон. И я понял, что это не конец, а только начало. Начало нового, самого важного путешествия.… Я проснулся от резкого, сухого щелчка в голове. Сознание вернулось мгновенно и беспощадно. Комната была пуста. Гулко пуста. Рядом на подушке — лишь смятые следы от моей головы. На стуле висел одинокий смокинг. В горле стоял привкус шампанского и одиночества. Её здесь не было. Не было никогда. Это был сон. Галлюцинация тоскующего разума, выдавшая желаемое за действительное с такой жестокой, фотографической точностью. Чувство потери было настолько острым, что перехватило дыхание. Я провёл ладонью по лицу, как бы стирая остатки того ложного тепла. И стыд. Глупый, необъяснимый стыд, будто я её предал этим сном, этой иллюзией. Рассвет уже серел за шторами. Голова гудела, как улей. Мне нужно было домой. К ней. Настоящей. Я добрался до квартиры на рассвете, чувствуя себя выжатым и разбитым. Дверь открылась в тишину. И тут же, как бальзам, меня обнял знакомый запах — чая, её духов, домашнего уюта. Она вышла из спальни, уже одетая, всё ещё немного бледная, но глаза были ясные. — Очень жаль, что тебя там не было, — хрипло сказал я, и в этих словах был весь вчерашний вечер: фальшь, одиночество и этот дурацкий, предательский сон. — Я по тебе скучал. — Ты хотя бы спал? — спросила она, и в её взгляде читалась та самая, знакомая забота. Спал. Да. И видел тебя. И это было и прекрасно, и невыносимо. — Да. Там же отель-ресторан. Я снял номер и хорошо поспал, — солгал я, опуская самый главный эпизод. — К сожалению, там не было таблеток для головы. Она молча протянула мне стакан прохладной воды и таблетку. Ана знала. Она всегда знает. В этой простой, немой заботе было больше реальности и любви, чем во всём том сне. Я взял стакан, глотнул, глядя на неё поверх края. — Ты лучшая. Знай это, — проговорил я, и слова вышли сдавленными от нахлынувшей, непропорциональной утреннему часу нежности. — Я безумно люблю тебя. И это была единственная правда, которая имела значение. Правда, которая жила здесь, в этой прихожей, в её руках, подносящих мне таблетку, а не в том призрачном, одиноком номере отеля.

Через несколько дней.

«Кат! Отдых, десять минут!» Я вытер ладонью пот со лба, стирая часть грима. Сцена была эмоционально выматывающей, и тело гудело от напряжения. Я потянулся за бутылкой воды, стоявшей на ящике с реквизитом, когда услышал знакомый голос. — Себ! Приветик! Передо мной, как из-под земли, выросла Роза. Моя лучшая подруга. На ней была яркая улыбка и дерзкий блеск в глазах. — Роз? Что ты здесь делаешь? У тебя же съёмки в другом павильоне сегодня. — Сорвала их! — засмеялась она, игриво подмигнув. — Услышала, что у вас тут тяжёлый день, и решила заскочить поддержать боевой дух. Привезла тебе кофе с твоим сиропом и круассаны. Она протянула бумажный стаканчик и пакет. Я принял их, растерянно улыбаясь. Было приятно, что она помнит такие мелочи, но её внезапный визит в разгар рабочего дня вызывал лёгкое недоумение. — Спасибо, это мило. Но ты зря беспокоилась. — Для тебя — никогда не зря, — Роза сделала шаг ближе, её взгляд стал пристальным, изучающим. — Ты очень уставший. Всё нормально? Она положила руку мне на лоб, будто проверяя температуру. Жест был дружеским, но в нём была какая-то назойливая, липкая нежность. Я слегка отклонился. — Да просто работа, Роз. Всё в порядке. Спасибо за кофе. — Скучала, — заявила она вдруг, и её голос стал тише, интимнее. — Мы так редко теперь видимся. Ты всегда с… ну, со своей Аной. Роза произнесла её имя с лёгкой, едва уловимой кислинкой. Я нахмурился, но промолчал. Роза вдруг обняла меня, быстро, крепко, прижавшись щекой к моей груди. Я похлопал её по спине, стараясь сохранить дружескую дистанцию. — Эй, всё хорошо, — сказал я, пытаясь освободиться. — Спасибо, что приехала. Но она не отпускала. Вместо этого она отстранилась ровно настолько, чтобы поднять голову и посмотреть мне прямо в глаза. В её взгляде было что-то неуловимое, тревожное. И прежде чем я успел что-либо предпринять, она резко потянула меня за воротник рубашки вниз и прижалась губами к моим. Это был не дружеский поцелуй в щёку. Это был настоящий поцелуй. Настойчивый, требовательный, полный скрытого смысла. Я остолбенел. Мир сузился до шума в ушах и ощущения её холодных губ на своих. Я не ответил. Мои руки повисли в воздухе. Потом я рванулся назад, отталкивая её с силой, которой сам не ожидал. — Роза, что ты делаешь?! С ума сошла?! Но она даже не успела ответить. Моё тело похолодело, как будто кто-то вылил на меня ведро ледяной воды. Я почувствовал это — чей-то взгляд, полный тихого ужаса. Я медленно, словно сквозь вату, обернулся. Ана стояла в пяти метрах от нас, у служебного входа в павильон. Она застыла, как статуя. Лицо её было абсолютно белым, без единой кровинки. Глаза, огромные и пустые, смотрели прямо на нас. На меня. На мои губы, которые только что коснулись другой. Она даже не вздрогнула. Просто стояла. А потом, медленно, как во сне, развернулась и пошла прочь. Твёрдыми, чёткими шагами, будто отмеряя каждый сантиметр этой новой, ужасной реальности. — АНА! — крикнул я, и мой голос сорвался на хрип. Я рванулся за ней, спотыкаясь о кабели, сметая всё на своём пути. Но она уже была за дверью. Я выбежал на улицу, ослеплённый солнцем. Её нигде не было. Только пустая площадка для парковки и исчезающий вдали звук чужого автомобиля. Я обернулся к павильону. В дверях стояла Роза. На её лице не было ни раскаяния, ни страха. Только странное, горькое удовлетворение. Чёрт возьми. Я сразу же сел в машину и поехал к дому Анастейши. Она всё неправильно поняла. Дверь в её комнату была приоткрыта. Я видел её спину, застывшую у окна. Моё сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки и припасть к её ногам. Собрав всё мужество, которое у меня осталось, я вошёл. — Ана, — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Ты всё не так поняла. Она медленно обернулась. В её глазах не было слёз. Только ледяная пустота, страшнее любой ярости. — Как тут можно не так понять? — её вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный. — Она сама меня поцеловала. Я даже не понял, зачем. — Да ты что? — её губы искривила горькая усмешка. — Ещё скажи, что она сама тебя трахнула, а ты не понял, зачем. Мир перевернулся. От этих грубых, не её слов у меня перехватило дыхание. — О чём ты говоришь? — прошептал я, и правда не понимая, к чему она клонит. — О чём я говорю? — она сделала шаг вперёд, и в её глазах вспыхнул настоящий, жгучий огонь. — То есть, ты даже не помнишь, что произошло несколько дней назад в том отеле. Не зря я чувствовала тревогу. Вот что мне душа пыталась показать. — Ана, я не понимаю, о чём ты. — Серьёзно? — она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало физически больно. Ана достала и включила видео. Тот же отель, таже комната. Но там был я и Роза. И тут до меня начало медленно, мучительно доходить. Сон. Тот яркий, болезненный сон, где она была со мной… где я думал, что это она… Боже. Неужели Роза воспользовалась тем, что я был пьян, и что у меня случились глюки? — Надо же, и выбрал девушку с таким же именем. Чтобы запомнить было легче? — Она не Ана, — выдавил я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Её зовут Роза. — Даже так, — её голос дрогнул, и в нём впервые прозвучала не злоба, а сокрушительная, детская обида. — А называл ты её моим именем. Всё встало на свои места. С ужасающей, убийственной ясностью. В том номере отеля был не сон. Это была реальность. Реальность, в которой я, пьяный и запутавшийся, принял одну женщину за другую. За ту, которую любил больше жизни. От осознания меня бросило в жар, а потом в ледяной пот. Меня стошнило бы, если бы в груди не было этой каменной глыбы стыда. — Ана, я думал, что всё это было сном, и тогда я видел тебя, — голос сломался, и по щекам потекли предательские, горячие слёзы. Я не мог их сдержать. Это были слёзы ужаса перед тем, что я натворил, даже не осознавая этого. — Серьёзно? Ты думаешь, я поверю в такие сказки? Мог бы что-нибудь и пооригинальней придумать. — Ана, я бы никогда тебе не изменил. Я люблю тебя. — Но слова тонули в океане её недоверия. Они были пустыми, ничтожными перед лицом того «доказательства», что у неё было. — Вот не надо мне лапшу на уши вешать. Я тебе не верю. — Ана… — я попытался приблизиться, протянуть руку, хотя бы коснуться. — Закрой рот! — она взорвалась, и её крик пронзил меня насквозь. — Я не хочу тебя слышать! Больше нас ничего с тобой не связывает! Мы расстаёмся! — она сглотнула, её горло содрогнулось. В этом движении была такая окончательность, что мир вокруг потемнел. — Проваливай к своей Розе и будь счастлив с ней! — Ана, пожалуйста, не делай этого, — я плакал, не стесняясь слёз. Это была не игра. Это была агония. — Вот только не надо этих наигранных слёз! Я тебе не поверю! Знаешь, Себ, а я тебя любила! Да ошиблась. Нельзя было в тебя влюбляться. В этот момент в комнату ворвалась Кэрол, как торнадо. Она встала между нами, маленькая и бесстрашная, щитом закрывая Ану. — Что ты тут делаешь?! Мало того, что изменил ей, так ещё и над душой теперь стоишь! Пошёл вон отсюда, подлец! Только попробуй к ней подойти, мало не покажется! Я посмотрел на Ану поверх плеча Кэрол. Она смотрела куда-то в сторону, её лицо было искажено страданием, которое я причинил. В её глазах я прочитал конец. Полный, бесповоротный. Что-то внутри оборвалось с тихим щелчком. Всё, что я мог сделать теперь — это уйти. Принять этот приговор. Я посмотрел на неё в последний раз, впитывая в память каждый штрих её лица, которое, я знал, больше никогда не улыбнется для меня. Потом развернулся и вышел. Шаги отдавались в пустоте, которую я теперь нёс в себе. Боль на моём лице была не игрой. Это была единственная правда, которая у меня оставалась. Но для неё я навсегда остался просто хорошим актёром. Я сел в машину, обдумывая дальнейшие планы. Отель. Я помнил отель. Тяжёлая голова, тошнотворный вкус шампанского во рту, желание забыться. Я пошёл в номер, упал на кровать. Потом… провал. Смутные, яркие вспышки, которые мозг, сопротивляясь, выдавал за сон. Её запах. Её прикосновения. Нежность, смешанная с отчаянием. Я думал, это галлюцинация. Жестокий сон от тоски по ней, пока она болела дома. Я даже стыдился этого сна, этого предательства в собственном воображении. А теперь Ана сказала, что это был не сон. Показала видео. Что там я… с Розой. Роза. Имя прозвучало в голове как приговор. Лучшая подруга. Сестра, которой никогда не было. Она была там, на той вечеринке. Подошла, когда я был уже на взводе. Говорила что-то утешительное, держала стакан с водой. Помню её улыбку — странную, напряжённую. Помню, как она помогла мне дойти до номера, бормоча: «Отдохни, Себ, всё будет хорошо». А потом… провал. Только теперь, сквозь пелену шока, обрывки начали складываться в чудовищную картину. Её слишком частые визиты в последнее время. Её ревнивые колкости в адрес Аны, прикрытые шуткой. Её настойчивое «я всегда здесь для тебя», которое начинало звучать как мантра. И тот поцелуй на площадке — не случайная дурость, а отчаянная попытка что-то доказать, предъявить права. Боже. Вот зачем настояла, чтобы я выпил ещё воды из её рук. Вода. Мутная, с горьковатым привкусом. Ледяная волна прокатилась по спине. Не просто воспоминания. Понимание. Она что-то подсыпала мне. Она воспользовалась моим состоянием, моей беспомощностью и тоской по Ане. Она подстроила всё. А потом, должно быть, сама же и «случайно» слила это видео Ане, убедив её, что это я всё спланировал, что я помню и делал это осознанно. Я не изменил. Меня изнасиловали. Обокрали у самого края счастья. Подставили так чудовищно, так расчётливо, что не осталось ни единого шанса на оправдание. Машина неслась по городу, и каждый резкий поворот был попыткой сбросить скорость бешеного пульса в висках. Руль хрустел под моими пальцами. Мысли были острыми, как осколки стекла, и все они были об одном — о её лице, искажённом болью и отвращением. О ледяном «мы расстаёмся». И о той, кто всё это устроила. Я не просто злился. Во мне кипело нечто первобытное, тёмное и липкое, что требовало выхода. Мести. Физического возмездия. В голове проносились картинки: как я врываюсь в её квартиру, как хватаю её за горло и прижимаю к стене, требуя ответов, которые уже знаю. Как мой кулак встречается с её предательским, сладко улыбающимся лицом. Мысль о том, чтобы причинить ей боль, чтобы она почувствовала хотя бы тень того ада, в который ввергла нас, была единственной, что согревало ледяную пустоту внутри. Я припарковался у её дома с визгом шин, не глядя на знаки. Сердце колотилось не от бега, а от этой чёрной, концентрированной ярости. Я поднялся на её этаж и ударил кулаком в дверь. Не позвонил. Ударил. Так, что древесина затрещала. Дверь открылась почти мгновенно, будто она ждала. Роза стояла на пороге в лёгком домашнем халате. На её лице не было ни страха, ни удивления. Только странное, напряжённое ожидание. И в глубине глаз — тот самый лихорадочный блеск, который я раньше принимал за дружескую живость. — Себ, — произнесла она тихо. — Я знала, что ты придёшь. Её спокойствие обожгло меня, как бензин, подлитый в огонь. Я шагнул вперёд, заставив её отступить в прихожую, и захлопнул дверь ногой с таким грохотом, что задрожали стены. — Зачем? — мой голос был низким, хриплым, едва управляемым. Я приблизился к ней, и она отступила к стене. Моя рука сама потянулась вверх, и я схватил её за халат у горла, не сдавливая, но и не давая сдвинуться с места. Роза не сопротивлялась, просто смотрела на меня большими глазами. — Зачем ты это сделала, а? Что я тебе сделал? Что она тебе сделала? — Ты сделал всё! — её шёпот был полон той же болезненной страсти, что и в голосе. — Ты был рядом. Ты был моим. А она… она украла тебя. Она сделала тебя чужим. Мне нужно было тебя вернуть. Любым способом. — Вернуть? — я фыркнул, и звук вышел диким. Я толкнул её плечом о стену, несильно, но достаточно, чтобы она вскрикнула. Это был не крик страха, а скорее… азарта. Это бесило меня ещё больше. — Ты не вернула меня! Ты меня уничтожила! Ты отняла у меня единственное, что имело значение! Ты думаешь, после этого я буду с тобой? Я смотрю на тебя, и мне хочется тебя… Я не договорил. Сжал зубы. Рука, сжимавшая ткань её халата, дрожала от напряжения. Я видел, как бьётся пульс у неё на шее. Так близко. Одна резкая вспышка гнева — и… Она подняла руку и положила свою ладонь поверх моей, сжимавшей её воротник. — Делай, — прошептала она, и в её голосе была леденящая душу готовность. — Если ненавидишь — делай. Хочешь, чтобы я почувствовала боль? Я уже чувствую её каждый день. Твоя боль, твой гнев — это лучше, чем твоё равнодушие. Это хоть что-то настоящее. Докажи, что я для тебя не пустое место. Её слова, её взгляд, полный извращённой преданности, обдали меня ледяным ужасом. Это был не страх за неё. Это был страх за себя. За ту пропасть, на краю которой я стоял. За того монстра, которым я готов был стать ради минутного облегчения. Я отшвырнул её руку от своей и резко отпустил её халат, отступив на шаг, будто обжёгшись. Дыхание срывалось. Ярость никуда не делась, она клокотала внутри, но теперь к ней примешалась тошнотворная доза отвращения — и к ней, и к самому себе. — Ты больна, — выдохнул я, и слова прозвучали как приговор. — И я не опущусь до твоего уровня. Твоё наказание — это не моя месть. Твоё наказание — это жить с тем, что ты совершила. И знать, что ты навсегда для меня — никто. Меньше, чем никто. Ты — грязь на стекле, которое я даже не хочу стирать. Я просто выброшу его и куплю новое. Я увидел, как в её глазах наконец-то дрогнула эта безумная уверенность. Появилась трещина. Боль. Настоящая, не театральная. — Себ… — Молчи, — перебил я её, уже поворачиваясь к двери. Вся энергия, вся ярость ушли, оставив только опустошающую усталость. — Если ты когда-нибудь попытаешься приблизиться ко мне или к ней, я не буду разбираться. Я просто уничтожу тебя. Юридически, публично, любым способом. Ты мне больше не подруга. Ты мне — никто. Я вышел, не оглядываясь. Захлопнул дверь тихо, на этот раз. И стоял в лифте, глядя на свои руки, которые несколько минут назад готовы были совершить нечто непоправимое. Не ради справедливости. Ради мести. Ради снятия своей боли через причинение боли другому. И это осознание было страшнее всего. Страшнее её предательства. Потому что она едва не превратила меня в чудовище. И самая большая победа, которую я мог сейчас одержать, — это уйти. Не дать ей этого. Не дать ей ни капли себя — ни любви, ни ненависти. Только ледяное, абсолютное забвение. Я сел в машину и просто положил голову на руль. Гнев сменился дрожью. Я едва не пересёк черту, которую нельзя переступать. И теперь мне предстояло жить с этим знанием. И с пустотой, которую оставила после себя Ана. Я завёл машину и просто поехал. Без навигатора, без цели. Просто чтобы двигаться. Через пятнадцать минут я понял, что еду по маршруту к её дому. К бывшему дому. Инстинкт, глубокий и неистребимый, вёл меня туда, где раньше было спасение. Сейчас это было просто место на карте, где меня больше не ждали. Я резко свернул на обочину в каком-то тёмном, безлюдном промзоне. Заглушил двигатель. Тишина, которая опустилась в салон, оказалась оглушительной. Она была тяжёлой, липкой, давила на барабанные перепонки. Я сидел, уставившись в темноту за лобовым стеклом, и ждал, когда эта тишина меня раздавит. Первой пришла дрожь. Мелкая, предательская, где-то глубоко внутри. Потом сжало горло. Я попытался сглотнуть — не получилось. Ком, горячий и огромный, встал поперёк. Я открыл рот, чтобы вздохнуть, и вместо вдоха из горла вырвался сдавленный, хриплый звук. Не плач. Стон. И тогда плотину прорвало. Слёзы хлынули не потоком, а словно из какого-то внутреннего подземного источника, с такой силой, что тело согнулось пополам. Я уткнулся лбом в руль, и рыдания выбивались из груди сухими, разрывающими спазмами. Это не был красивый, тихий плач. Это было уродливо, животно, больно. Я ревел, захлёбываясь собственными слезами и слюной, и тело тряслось так, будто пыталось вывернуть душу наизнанку через это горло, сжатое в тисках горя. Потом пришла ярость. Бессильная, дикая. Я выпрямился и с криком, полным хрипоты и слёз, ударил кулаком по рулю. Раз. Раз. РАЗ! — НЕТ! — заорал я в пустой салон, и голос сорвался на визг. — НЕТ, ЧЁРТ, НЕТ! НЕ МОГЛО ЭТОГО БЫТЬ! Я бил по рулю, по приборной панели, по собственным бёдрам. Кричал. Орал бессвязные слова, проклятия в адрес Розы, в адрес самого себя, в адрес всего несправедливого мира. Кричал до тех пор, пока в горле не осталось ничего, кроме солёного привкуса крови и хрипа. Я опустил голову на руки, всё ещё лежащие на руле. Рыдания сменились тихими, бесконечными всхлипами. Тело было разбитым, опустошённым. В салоне стоял тяжёлый воздух, пахнущий потом, слезами и отчаянием. Я посмотрел в боковое зеркало. В тусклом свете уличного фонаря на меня смотрело чужое лицо — опухшее, красное, с пустыми, мёртвыми глазами. Лицо человека, который всё потерял. Лицо предателя, пусть и невольного. Лицо призрака. Я включил зажигание. Машина заурчала. Но ехать было некуда. Дом? Это был не дом, а склеп воспоминаний. К друзьям? Я не мог вынести их жалостливых взглядов, их неуклюжих попыток утешить. Остаться здесь? Замерзнуть в этой жестяной коробке вместе со своим горем? Я просто посидел ещё, слушая, как мотор работает на холостых. Звук был одиноким и бессмысленным. Как и я. Всё, что осталось, — это шум мотора, тёмная дорога впереди и тишина позади, в которой навсегда остался её голос, её смех, её «люблю». И моё отчаяние, которое теперь было единственным, что у меня было по-настоящему.