Тяжесть на плечах

Подходя к общежитию, Окада замедлилась, погружаясь в размышления. Снег продолжал беспардонно цепляться к волосам, и росло чувство, что всё вокруг перекосилось. Порыв ветра вернул ощущение собственного тела, зажатого в объятия чужого пальто, где каждая строчка вымерена до миллиметра. Ни одной торчащей нитки, а материал ласкал приятной бархатистостью. Слегка пушистый ворс напоминал персиковую кожицу, совсем не колется и не отдает пластмассой, как габардин из полиэстера или отвратный акрил с его скрипящими волокнами. Рен, никогда прежде не державшая в руках ничего подобного, украдкой разглядывала вшитую бирку, та с достоинством гласила: «100% кашемир». Когда прикасаешься к кашемиру, не к тому, из масс-маркета, а настоящему, он сразу согревает, причем быстро и нежно, в отличие от грубой шерсти из остевых волос. Лаконичность, свободный крой, матовая ткань, лишенная синтетического блеска — тихая роскошь в простоте. Годжо, конечно, не выбирал это пальто специально и, вероятно, даже не примерял перед покупкой. Скорее всего, где-то в районе Синдзюку свернул с оживлённой улицы в любой подвернувшийся магазин, завлекающий приглушённым светом и ненавязчивой музыкой, и оказался в бутике, где сам воздух пропитан деньгами, а учтивые консультанты чуть ли не бьют поклоны лбом о пол. «У нас как раз поступила новая коллекция…», — начал бы один из них с почтительным придыханием, но Сатору, не задумываясь о цене, уже бы кивнул на первую же вещь, которую ему показали. Теперь это пальто висело тяжелым грузом, но не на плечах, а на совести, напоминая о чужой доброте, которую нельзя принять так легко. Сочетание вины и благодарности давило. «Наблюдайте за ним, Окада. Фиксируйте всё, что покажется странным. Особое внимание к отклонениям от правил», — голос, хлёсткий и расчётливый, так и остался в голове. «Не переживайте, это не предательство. Это политика. Он слишком много себе позволяет. Мы все здесь служим одной цели: порядку. Будьте полезны, и Совет одобрит вас». Разговор с главой до сих пор отзывался холодком внутри. Рен тогда ничего не ответила, выражая молчаливое согласие. Её будто окунули в ледяную прорубь: «Наблюдать» за Сатору? После всего произошедшего эта мысль была невозможной. Нет, это неправильно, низко, противно, но опции «я отказываюсь» не существует, всё предопределено. Решение Совета оказалось не милостью, а поводком, но положение слишком уязвимо, чтобы иметь смелость возражать. Дело не закрыто, а лишь заморожено, и они его возобновят, если понадобится. Ещё ничего не совершив, она чувствовала себя предательницей, как если бы она сейчас выбросила абсурдно премиальное пальто прямо в уличную грязь и хорошенько на нем потопталась. Можно считать это ловушкой, сделкой или же компромиссом, от названия суть не меняется. Как выяснилось, Рен если и не пешка, то какой-нибудь слон или конь, но в любом случае её ход уже сделан за неё. А она стоит как дура и всё ещё помнит, как ладонь Годжо провела по её плечу, отряхивая от мокрой кашицы снега. Прячась от ветра, её руки зарылись в прокуренные карманы. Пальцы наткнулись на нечто шелестящее и прямоугольное, затем вытянули предмет наружу — это оказались остатки жвачки с потрёпанной упаковкой, явно пережившей множество боёв с ключами. Не мятной, как подобает взрослому, состоявшемуся мужчине, а сладкой, со вкусом инфантильного ягодного микса. Без колебаний Рен закинула две подушечки в рот, азарт воровства придавал им приятную пикантность. Бесплатное, да ещё и незаконно присвоенное — слаще не бывает, особенно когда жертва не подозревает, что её обокрали. С энтузиазмом мелкого мародёра Окада принялась методично потрошить карманы, возможно, втайне надеясь отыскать между мусором пару забытых крупных купюр или что-то компрометирующее. Чек хрустел, разворачиваясь в ладони. Перечень покупок представлял собой типичный ночной рейд в комбини: два энергетика — логично, три КитКата — о, сладкоежка, как и подозревалось. Дальше на свет божий вышла мелкая пластмассовая плоская коробочка, Рен уставилась на «специальный приз» из пачинко номиналом 5000 йен. «Господи, вечный ребенок» — с плохо скрытым умилением думалось ей. Она мысленно покачала головой, представляя, как Годжо, сияющий глупостью, тыкает в кнопки игрового автомата, засыпанного разноцветными шариками. Наверняка постоянно проигрывает, иначе бы не сохранил как трофей. Тягучая масса уже размякла на языке, смесь малины, детства и чего-то химозного контрастировала с горечью мыслей. В наказание за неудержимое любопытство на самом дне кармана обосновалась резинка для волос. Безликая, чёрная, чуть растянутая, такая тривиальная, что от неё сразу становилось не по себе. Белоснежная копна — визитная карточка, орудие соблазна и предмет зависти явно не нуждалась в этом аксессуаре. Разве что Сатору вдруг решил бы соорудить ананас на голове. В воображении нарисовался смешной образ: он корчится перед зеркалом, пытаясь собрать подобие хвостика и чертыхаясь, что волосы лезут в глаза. Рен повертела резинку, как вещдок, ища следы чужого ДНК, но та была чиста, как и его официальная репутация. Эта находка выглядела… подозрительно. Ещё один чек, аптечный, старый и разваливающийся, но кое-что разобрать в нём можно: увлажняющие капли для глаз и… презервативы. Упаковка двенадцать штук. Конечно, двенадцать — с его-то самомнением нельзя купить просто три. Странно, что этот выпендрежник не взял все тридцать шесть. Рен проще поверить, что он надувает их, как шарики, или наполняет водой и сбрасывает с балкона, чем использует по прямому назначению. Глаза закатились сами собой, а мозг с готовностью выдал репертуар ядовитых шуток: «Это на год что ли, по одному в месяц?», «Собрался на групповой тренинг по яой-манге?», или ещё лучше: «Двенадцать — это столько раз ты планируешь разочаровать женщин?», а может: «Годжо-сан запасается на случай, если кто-то ошибётся и ляжет с ним в постель!». Воображаемый Сатору в ответ лишь самодовольно подмигивал. Сжав бумажку в шарик, Рен запихнула улику поглубже, изучать содержимое всех оставшихся чеков она постеснялась. «Чёрт, зачем я вообще полезла в его вещи…» — мысленно сокрушалась она, но тут же оправдала себя: «А кто просил его оставлять хлам в карманах? Сам нарвался». В голове вертелись обрывки фраз, которые она могла бы швырнуть ему в лицо при случае: «Ты их хоть использовал, или лежат для солидности?» или «Куда столько? Это с запасом на провал?», а он только посмеётся, да ещё и прибавит что-нибудь похабное вдогонку. «Ну и ладно», — подумала она, преувеличенно агрессивно пережевывая остатки вязкой субстанции, стремительно теряющей сладость. Если уж воровать, то лучше у кого-то, кто хотя бы носит с собой наличные, а не коллекционирует призы из пачинко, но Окада не выплевывала жвачку, а только сильнее сжимала челюсти, представляя, как хрустит череп самого сильного мага современности. — Самоуверенный, самовлюблённый, напыщенный… — бурчала она под нос, выплевывая каждое слово с особой жевательной выразительностью. Рен выпустила пузырь, который тут же лопнул, залепив ей губу и оставив липкость, раздражающую почти так же сильно, как и хозяин пальто. В голове бурчало: «Ага, нашёлся тут благотворитель, раздаёт вещи. Одел, жвачку оставил, резинку в придачу. Щедрый, зараза. Только я — не благодарная сирота в рождественском фильме. Не надейся». Шаги её звучали громче, чем нужно, и в них чувствовалась нарочитая решимость: да, я надела, да, рылась, да, жую, и да, мне плевать. Её лицо можно назвать равнодушным, если не считать напряжённые уголки губ и взгляд, прищуренный так, словно она шла на разборку с погодой, миром и той неизвестной, ради которой когда-то покупались те двенадцать презервативов. Ветер дёргал полы пальто, будто сам хотел заглянуть в его карманы и удостовериться, что там точно больше нет ничего интересного. Пальцы согрелись, а вот сердце — нет, и оно щекотало рёбра неуместным, колким ментоловым раздражением. Общежитие — место, где не хранилось ничего личного, зато была кровать, в которую можно плюхнуться и отключить все мысли, особенно те, что касаются резинок жевательных, резинок для волос и тех самых «резинок». Последний бастион здравомыслия, который срочно нужно было штурмовать. Рен задержалась, не желая заходить внутрь со всем этим вихрем в голове. Ветер и здесь не остался безучастным, напористо подул в спину: «Ну давай, иди, чего встала?» Не вынимая рук из карманов, она толкнула дверь плечом и вошла с той же энергетикой, с какой входят люди, готовые испортить вечер любому, кого встретят. На лестнице выглянул студент, но, заметив выражение её лица, предпочёл ретироваться, и правильно сделал, потому что она несла в себе весь гнев женщины, вынужденной столкнуться с личной жизнью мужчины, к которому начинает испытывать нежелательные чувства. Это была злость не на него, а на себя.

***

Магический колледж напоминал маленькую деревушку, и вовсе не архитектурой или масштабами, а своим замкнутым, спаянным сплетнями сообществом. Новости разлетались быстрее заклинаний: стоило один раз оступиться, и к утру вся округа знала, как именно ты упал, кто тебя поднял и что по этому поводу считают старейшины. Тем более, если ты — это та самая, что попалась Годжо, использовала технику контроля на людях и за чью голову торговались в Совете. Девушка, которую обсуждали ещё до её первого появления в аудитории. Она не слышала, чтобы кто-то напрямую шептался за спиной, но достаточно любопытных взглядов, задерживающихся на ней дольше необходимого. Разговоры внезапно замирали при её появлении. Паузы, которые тянулись чуть длиннее нормы. Никто не бросал в неё презрительных фраз, не подставлял подножек, не устраивал унизительных розыгрышей. Это не была стереотипная пародия на американский фильм, где новичка травят, топят сумку в туалете и насмехаются в столовой, с грохотом выбивая из рук поднос. Здесь всё было тоньше, интеллигентнее, взрослее. Если требовалось разбиться на пары, рядом с Рен неизменно оставалось пустое место. Никто не дожидался её у выхода из раздевалки, не перешёптывался с ней перед занятием и не звал по имени, исключительно по фамилии, подчеркнуто дистанцировано. Не потому что ненавидели, скорее не понимали, как к ней подступиться. Не враг, но и не своя. Стоит совершенно справедливо заметить, что в этом есть приличная доля её вины, сама она никогда не делала первого шага. Привычная социальная стратегия, сформированная годами, сводилась к простой, гордой установке: пусть подойдут сами. Здесь стандартный номер не прокатил, так Рен и оказалась в изоляции, которую не строила, но и не разрушала. Наблюдать, молчать, ждать. Есть в этом какая-то скрытая надменность, несмотря на обманчивую жалостливость такого положения с первого взгляда, но если разобраться, ничто не мешает вставить пару слов, улыбнуться, вклиниться в беседу. Но зачем тратить время на пустые церемонии общения, если можно остаться в своём мире, где всё понятно, никаких неожиданностей, не нужно прилагать усилий? Потребность в чётких границах, за которыми нет места суете чужих эмоций, стояла выше желания быть принятой коллективом. Психологи назвали бы это шизоидной акцентуацией: замкнутость, эмоциональная прохлада, безучастность к чужим оценкам. Иногда внутри Рен мелькало что-то вроде утончённой чувствительности — но не той, что ведёт к эмпатии, а той, что заставляет надеть наушники на улице, зашторить окна от назойливого света, вырваться от навязчивого присутствия другого человека. Люди часто заблуждались, думая, что она избегает общества из-за неумения вести разговор или страха. На самом деле она просто предпочитала мир своих мыслей и ощущений внешнему миру, который ей порой казался чуждым и шумным. Она не избегала людей принципиально, но не настолько нуждалась быть среди них, чтобы жертвовать своим комфортом. Поэтому одиночество — это не случайность или вынужденное обстоятельство. Окада, как капризная принцесса в башне, смотрела свысока и ждала, когда мир докажет своё право на её внимание. Мир, как водится, не спешил кланяться. Если в окружении Рен и находились близкие люди, чудом пробравшиеся внутрь замка сквозь частокол недоверия и ров отчуждения, то всегда по одному сценарию: это были те, кто не сдавался после первого «отстань». До нужной степени наглые, чтобы игнорировать её нежелание вступать в разговор, и достаточно уверенные в себе, чтобы это нежелание не принимать за личное оскорбление. Они не осаждали крепость, а ждали, когда вход отворится сам. Годжо со своим бесконечным потоком слов и неистребимой убежденностью в том, что ему позволено всё, оказался именно таким. Говорил десять минут подряд, мог не получить ни одного ответа и продолжать с прежним воодушевлением, без обид или пауз с подтекстом. В какой-то момент Рен перестала вздрагивать, когда он внезапно появлялся за её спиной с очередной глупостью. Прекратила раздражаться, когда его рука бесцеремонно ложилась ей на плечо. Окада не пыталась это анализировать — пока что. Ей хватало того, что он не требовал от неё отдачи, с ним не приходилось изображать вымученный интерес. Сатору садился рядом и тараторил, воспринимая молчание как фон, на котором его речь звучала ярче. Поначалу это сбивало с толку, потом думалось, что это манипуляция, но с каждым днём становилось ясно: Годжо просто такой и есть. Он говорил за двоих, и в этом было что-то освобождающее, будто Рен наконец-то получила право просто быть, не пытаясь соответствовать паттерну «приличный социально активный человек». Может быть, именно поэтому её взгляд бессознательно выискивал в толпе белую макушку.

***

Пустой учебный класс выглядел особенно безжизненным: вымерший, без смеха и балагана. Бледный солнечный свет пробивался сквозь запылённые окна, но тепла не нёс, только подчёркивал мёртвенную стылость. Рен ворвалась в эту гробницу знаний, морщась от промозглого утра. Пальто, чуть мокрое от конденсата из влажного воздуха, со шлепком плюхнулось на спинку стула, а Окада уселась за парту и тут же передернулась — сиденье оказалось мерзкое. Прохладное дерево впилось в кожу через тонкую ткань формы, напоминая: «Ты здесь лишняя». Напротив, насмехаясь над немым вопросом гравитации, развалился Годжо. Он откинулся на стуле, создавая непозволительно неустойчивый угол, балансировал на задних ножках, а передние беспомощно замерли над полом. Вот-вот центр тяжести необратимо сместится и последует падение, но Сатору безупречно соблюдал равновесие, и сама вселенная держала его на весу. Закрывающая глаза повязка съехала, открыв полоску кожи на лбу, а затем и вовсе переместилась в карман. Явное предзнаменование, что занятие будет неформальным. — Раз уж сегодня такой теоретический день, — потянул Годжо, закидывая руки за голову. — Пройдемся по основам. Например, — он приостановился, выбирая вопрос, — что такое проклятая энергия? Рен сдержала недоуменный смешок и откинула прядь влажных волос. — Это же базовое… — А ну-ка, эксперт, докажи, что не зря ешь свой рис. — Ну… это, — она ощутила, как под его взглядом мысли спутались и слова перестали складываться в определение. — Это то, что используют проклятия и маги. Годжо покачал головой, но не с привычной насмешкой, а скорее с задумчивостью. — Ты, используя эту энергию, до сих пор не задалась вопросом, откуда она берётся? — Я задавалась. — И? Правда была в том, что Окада предпочитала не копаться в этом, боялась, наверное. Поэтому она замялась, но сразу же попыталась исправить своё положение: — Какая разница? Топливо для техник. Берешь и используешь. — Ого, — он притворно-восхищённо поднял брови. — Какое глубокое понимание. А если копнуть глубже? — Если копнуть глубже, ты начнёшь засыпать меня вопросами, пока я не облажаюсь, — выдавила Рен, чувствуя себя глупо. — Точно! — Годжо щёлкнул пальцами. — Но давай по-другому. —…Как ты объяснишь? — А вот так, — он внезапно наклонился вперед, и стул с глухим стуком встал на все четыре ножки. — Проклятая энергия — это все то дерьмо, которое люди пытаются спрятать. Гнев, страх, ревность. Оно копится, копится, а потом — бам! — он хлопнул в ладоши, заставив Рен дёрнуться. — И вот уже кто-нибудь вроде меня это расхлебывает. Он начал объяснять, не сухо, как в учебниках, а так, как умел только он. С метафорами, нелепыми сравнениями и примерами, от которых Окада то хмурилась, то невольно улыбалась. Годжо чуть шевельнул ногой, и их колени встретились под столом. Едва соприкоснулись, но факт остаётся фактом: край его колена тёплый, твёрдый…присутствующий. Обдумывая услышанное, она чувствовала, как начинает складываться мысленный пазл и появляется деталь, которой не хватало всё это время. Первый закон термодинамики: энергия не рождается из ниоткуда и не исчезает в никуда, она лишь меняет форму. Превращается в движение, тепло, силу, но остаётся в мире, переходя из одного состояния в другое. Миллиарды людей каждый день злятся, боятся, ненавидят, и всё это накапливается, как грязная вода в старом ведре, пока не перельется через край, тогда рождаются проклятия, а маги, получается, вытирают лужи. — Если всё зависит от эмоций, — начала она задумчиво, — любой истерик мог бы стать сильным магом. — О-о-о. То есть, по-твоему, если я сейчас начну злиться, из меня пойдёт пар, как из чайника? — Ты смеешься? — Ни капли. Просто уточняю, как ты это понимаешь. Сатору продолжил пояснение: — Смотря как использовать. Да, она появляется из эмоций, но сама по себе просто инструмент. Как нож. Можно хлеб резать, а можно… — Заколоть кого-нибудь, — закончила за него Рен. — Именно. Она старалась не обращать внимания на его колено, тёплое сквозь брюки, и на то, как оно слегка прижималось к ней. Никто не отодвигался. В классе было прохладно, а точка касания ощущалась почти горячей. — Так почему,— Рен попыталась сосредоточиться на теме, — почему тогда не все могут ей пользоваться? — Потому что большинство даже не подозревает, что у них в руках нож, — Годжо ухмыльнулся. — Но тогда, — она осторожно подбирала слова, — Нужно… сделать всех счастливее? Искоренить проклятия в зародыше. — Жаль, так не выйдет. Негатив — часть человеческой природы. Ноги остались соприкасаться, коленка к коленке, тепло сквозь ткань. — Значит, мы обречены вечно бороться с последствиями? — спросила она тише. — Прискорбно, но да, — Годжо неожиданно стал серьёзным. — Но мы боремся, чтобы дать людям шанс. Чтобы их не поглотило окончательно. Они замолчали. Где-то за окном зашуршали листья, подхваченные ветром. Каркнула ворона. Солнечный луч медленно полз по полу. Неужели нет иного пути? Только изматывающий труд без надежды на финал? Как древний миф о Сизифе, которому в наказание пришлось вечность катить камень на вершину горы, только чтобы видеть, как тот скатывается вниз, и начать всё сначала. Как хрупко это утро, и как легко оно может треснуть от одного неловкого слова. Вопрос сидел на языке, неприятный, но важный. От него было не избавиться, и в то же время слишком опасно вытаскивать его на свет. Не понятно, как его лучше задать, потому что видно: это точно какая-то табуированая тема, из тех, что не следует ворошить. Окада давно подыскивала «подходящий момент». И он настал. Сейчас ей оставалось либо спросить, либо в очередной раз спасовать. — Скажи… — она запнулась, давая себе последний шанс передумать. — …кто такой Гето? Тишина класса, только слабый гул ветра за окном, да скрип стула, когда Сатору резко откинулся назад, запрокинув голову и прикрыв глаза, будто это имя само по себе вызывало физическую усталость, и тепло колена, до этого слегка касавшегося её ноги, исчезло. — Ты уже слышала его имя на совете, — наконец произнёс он, не открывая глаз. — Этого должно быть достаточно. В его голосе проступило, раздражение, уловивив это, Рен осторожно ответила: — Не для меня. Особенно, когда вижу… такую реакцию. Молчание растянулось. Годжо приоткрыл один глаз и посмотрел на неё, решая, заслуживает ли она знать. Она уже досадовала, что он оставит всё за завесой тайны, когда вдруг он сказал: — Гето Сугуру — это имя, которое здесь не любят произносить. Даже я, — он отвёл взгляд. — Он мог поглощать проклятия, делать своими. Сам становился их вместилищем. Полосы света, пробивавшиеся сквозь жалюзи, разбивали лицо Сатору на свет и тень. В ярком освещении глаза казались не голубыми, а почти белыми. Пустыми. — Сугуру был… моим другом. Нет, не так. Братом, наверное. Мы учились вместе. Рен не перебивала, даже дыхание её стало реже, боясь неаккуратным движением разрушить эту трепетную исповедь. — Он… устал. Как и многие из нас. Решил, что люди не стоят защиты. Считал, что только маги достойны жить. На его лице появилась горькая усмешка, и Окада сжала собственное бедро, ей стало ужасно неловко из-за понимания, что она наступила на болезненное воспоминание, к тому же, довольно личное. — И знаешь, мне почему-то кажется, — добавил он, — ты бы с ним поладила. — Серьёзно? — Угу, — Сатору качнул головой, лениво подтверждая. — Вы чем-то похожи. — Чем?! — Философией. Вы против всей этой системы. В каком-то смысле… он — твоя злодейская версия. То ли от того, что он назвал её похожей на человека, предавшего всё, во что верил, то ли от слова «злодейская» Рен замолчала. Она колебалась, прежде чем задать другой вопрос. — А ты сам… — взгляд её стал пристальным, — не считаешь людей обузой? Сатору медленно повернул к ней голову. Мышцы на его лице не показали ни единой новой эмоции, но в глазах проскочило удивление. Этот вопрос переступил черту, заходить за которую не принято. — Потому что иногда ты… — продолжила она, уже почти шепотом, — ведёшь себя так, будто все вокруг помеха. Как будто ты выше. — А что мне, притворяться, что я такой же, как они? Бывают моменты, когда я думаю, что мир был бы проще… если бы обычных людей не существовало. Или если бы не приходилось их всё время спасать. Его слова были страшны. Не только тем, что звучали бессердечно, а потому что в них не осталось ненависти, досады, ярости или ещё хоть сколько нибудь любого чувства, доказывающего, что ему не безразлично произнесенное. Звучала только апатия, такая, которая накопилась в самих костях. Он не оправдывался. — Но, — добавил он, глядя на Рен, — я выбираю защищать. — Почему? — Потому что могу, — он пожал плечами. — Сугуру решил, что не обязан. Я решил, что должен. Вот, наверное, и всё отличие между нами. Рен опустила глаза, покусывая нижнюю губу и рассматривая рельефную текстуру деревянного пола. Боялась услышать ответ, но спросила следующее: — И… что с ним стало? Он долго не отвечал, даже не шевелился, только его взгляд снова стал далёким, стеклянным, как у человека, которого внезапно выдернули из настоящего и швырнули в в воспоминание, слишком тяжёлое, чтобы переживать его заново и уж тем более делиться. — Его больше нет, — неожиданно тихо произнес он. — Я… убил его. Никакого пафоса, сказал без интонации. Ни гордости, ни сожаления, похоже, что он уже множество раз проговаривал это про себя. Пережёвывал, пока эта правда не утратила вкус. Прожил её столько раз, что ощущения стёрлись, оставив после себя лишь сухой остаток фактов. Окада осторожно подняла глаза, Сатору смотрел в стену, упорно избегая пересечься с ней взглядом. — Мне кажется, он сам хотел, чтобы это сделал именно я. Знал, как закончит. Но продолжал. Не имя понятия, как следует реагировать на подобное признание, Рен отчаянно искала подходящие слова, но любое из них было неправильным. Ни одного дельного ответа не приходило в голову. Все возникающие в сознании фразы выглядели банальными, плоскими, фальшиво-нежными, приторно-сочувственными или, напротив, слишком грубыми. «Я понимаю» — ложь, откуда ей знать, что он испытывает, «Ты поступил правильно» — наглость, уж точно не ей об этом судить, «Ты сделал, что должен» — бессмысленно. Внутри всё скручивалось от беспомощности. Требовалось сказать что-то нужное, человеческое, но прежде, чем хоть одна достойная реплика посетила её мозг, Сатору резко выдохнул и встал. — Надо идти. — Опять? — едва слышно вырвалось у неё. — Дела. Не оборачиваясь, он покинул класс, пока она смотрела ему вслед. «Ты бы с ним поладила» прозвучало зловеще глубоко. Рен представлялось, что это не случайный комментарий, а предупреждение. Она не успела по-настоящему осмыслить разговор, потому что через пару секунд Годжо вернулся, вспомнив, что не попрощался и ему, похоже, вдруг стало стыдно за это. — Ой, а я ведь так грубо ушёл! — прокричал он слишком громко, пытаясь заглушить тяжесть предыдущих слов. Раздвижная перегородка отъехала в сторону с неожиданной резкостью, и он сунул голову в проем, нарочито дурашливо скривив рот в кривой ухмылке, словно последних пяти минут и не было. — Занимайся, Окада-чан, — бросил он беззаботным тоном, абсолютно не подходящим человеку, только что признавшемуся в убийстве лучшего друга. Годжо высунул язык, издав чрезмерно идиотское «бле-э-э» и поспешно задвинул дверь, оставив Рен в полной растерянности. Кривляния не разрядили обстановку, а наоборот подчеркнули, как искусственно он сейчас держался, потому что если бы действительно хотел пошутить, он бы остался, а если бы хотел уйти — не вернулся бы, но он сделал и то, и другое, а значит просто не знал, как ещё с этим жить. Очевидно, Годжо не хотел чтобы его утешали или примеряли его боль на себя. Он не желал давить на неё тяжестью своего прошлого, поэтому показал язык и сбежал. Рен не в чем было упрекнуть его, она не могла сказать «хватит притворяться», потому что по правде и не хотелось, чтобы он прекращал. Ей нравился веселый беспечный Годжо, а вот что делать с Сатору — она не знала. Занятия с ним напоминали скорее приятный бонус, чем неотъемлемую часть расписания. Они то сокращались до смешных тридцати минут, за которые успеваешь вспотеть, но не успеваешь что-то понять, то обрывались на самом интересном месте, а то и вовсе рассыпались в пыль перед очередным «срочным заданием» и отменялись. Годжо не бросал учеников, он был действительно занят. Бесконечно, безостановочно, всем телом и душой погружённый в то, что требовало его сил и времени. Его студенты, Рен в том числе, оставались на попечении других, уроки переходили из руки в руки. Одни преподаватели снисходительно показывали пару приемов, некоторые с жаром выпытывали детали тенхики, а для других Окада была всего лишь неудобной тенью в углу, но всё это она стойко выдерживала, терпела косые взгляды, недоговоренности и постоянные перетасовки, уверенная: Сатору непременно вернётся. Каждый внезапный отъезд оставлял в его глазах (вернее, в той повязке, что их скрывала) сожаление, он появлялся с новыми идеями и удвоенной энергией, пытаясь наверстать упущенное. В эти моменты, когда Годжо полностью принадлежал тренировке, забывая о званиях и обязанностях, Рен видела: он и правда старался, как умел, действительно пытался научить тому, что знал сам.

***

Очередное унылое утро впивалось в кожу колючими ледяными пальцами, заставляя Рен рывком застегнуть молнию на кофте, но ветер, коварный и насмешливый, тут же находил новые щели, чтобы пробраться внутрь. Она корила себя, что оделась необдуманно легко, рассчитывая, что во время тренировки и так согреется. Иногда мышцы вздрагивали, стремясь поддерживать тепло, а дыхание превращалось в белое облако, растворяющееся в сыром воздухе. «Зачем я вообще здесь?» — мысль проскочила сама собой, приевшаяся, как и этот надоевший холод. Рен здесь не потому что жаждала заниматься, она не горела священным огнём самосовершенствования, но Годжо видел её насквозь и не оставлял возможности лениться. «Ты же бездельничаешь, пока меня нет» — как-то раз бросил он небрежно, высказывая заранее известную истину, и был полностью прав. Если бы не он, Окада валялась бы в постели до полудня, тянула мыслительную жвачку, пряталась от любопытных взглядов и топталась на месте, но Сатору не позволял, ставил перед фактом: «В шесть. Не опаздывай.» Он не обязан был этим заниматься. У него официально есть выходные, разрешение на отдых, право исчезнуть хотя бы на пару дней, и всё же он появлялся в колледже вне расписания. Писал ночью: «Завтра тренировка», будто хотел компенсировать всё, чего не успел. А Рен не могла даже пересилить собственное «ещё пять минуточек». Однажды она позволила себе проспать. Сознательно, бессовестно, с блаженным упоением уткнувшись лицом в подушку. Сатору, этот бесстыжий демон, вломился в общежитие с той же непринужденностью, с какой заходит в круглосуточный магазин за сигаретами в три ночи. Распахнул шторы, впустив в комнату слепящий солнечный свет. — Ой, какая ми-и-илая пижамка! — пропел он слащавым голосом, прежде чем его длинные пальцы впились в шиворот. И он выдрал свою ученицу из постели, словно ее вес не превышал пары килограммов. Как котёнка. Хотя, нет, с котятами Годжо обращался куда нежнее. — Одевайся. У тебя три минуты, — приказал он, ухмыляясь, пока Рен, ошарашенная, стояла с растрепанными волосами и широко раскрытыми глазами. После такого унижения она предпочитала на всякий случай ставить три будильника. Сегодня было воскресенье. День, когда весь колледж спал, укутавшись в одеяла, но Окада пришла, потому что Годжо, чей график измерялся не временем, а катастрофами, которые он успевал предотвратить между глотком кофе и очередной миссией, выкраивал для неё эти часы. Небо, затянутое низкими облаками, тяжелыми от дождя, который скоро должен был начаться, нависло над открытым стадионом. Ветер нырял под одежду, заставляя Рен ёжиться и кутаться глубже в тонкую кофту, которая, как назло, грела ровно до первого порыва. Спортивные штаны тоже плохо защищали от непогоды. Рен стояла посреди беговой дорожки, поднявшись на цыпочки, и вглядывалась в затянутую туманом точку, в которой должен был появиться Годжо. Ученица, досконально изучившая повадки своего мучителя, нарочно припозднилась на семь минут. Точный расчёт, основанный на неделях наблюдений. Это была их негласная дуэль, и он всегда оставался непревзойдённым стратегом, по всей видимости, почуяв дерзкую попытку изменить привычный ход вещей, и переиграл её, опоздав ещё больше. Снова заставил ждать. Она подозревала, он извлекает из этого особое, извращённое наслаждение: быть ожидаемым, держать других в напряжении, подчёркивать своё превосходство. Где-то в глубине, в той части сознания, куда не добирается рациональный анализ, ворочалось смущающее чувство, похожее на предвкушение. На самом деле не получалось по-настоящему воспринимать Сатору как учителя. Слишком многое между ними произошло, он ворвался в её жизнь как человек, многократно выходящий за рамки учебного процесса. Поймал её, вывел на свет из тени, потом защитил на Совете, и каждый раз в этих моментах заранее стирались границы «ученик–учитель». Он был тем, кто разбил её привычный мир, и теперь невозможно думать о нём, как об обычном преподавателе, в её глазах он никак не укладывался в это понятие. Во-первых, разница в возрасте не такая большая. Во-вторых, он не учил так, как принято. Не вел себя как педагог, не выстраивал иерархию, не требовал подчинения. Рен ощущала не учительскую строгость, а нечто более личное. Это не любовь, не дружба и не наставничество. Странное, зыбкое притяжение, замешанное на интересе, опасности, уважении и чём-то ещё, чему пока не нашлось определения. Формальности были лишь для чужих ушей, при посторонних она упрямо называла его «Годжо-сан», не желая признавать авторитета, игнорируя каждое шутливое «Вообще-то сенсей». Стоило остаться наедине, и даже это вежливое «сан» испарялось. Без титулов, без почтительности, просто Годжо. Потому что он был прост. Не в смысле глупости, нет, он определенно умен, иногда чрезмерно, но в его присутствии нет нужды притворяться, подбирать слова, выдавливать из себя реплики. Наконец, высокая мужская фигура появилась вдалеке, и невольно возникло лёгкое облегчение. Сегодня походка Годжо показалась тяжелее, что-то в его движениях было искажено. Он не напевал под нос бессмысленные песенки, не помахал рукой при виде Окады. Сейчас она была готова, хотела доказать себе и ему, что может выдержать всё, но у неё возникло предчувствие, что занятие не пойдёт по типичному сценарию. Сатору остановился перед ней, повязка на его глазах скрывала ту пронизывающую силу, которая всегда заставляла её чувствовать себя никчёмной и недостойной. Он был как нечто всесильное: всегда в отличном настроении, готовый шутить, идеальный тренер, но сегодня… — Погода не для тренировок, — констатировал он, и тут же дал задание: — Десять кругов. — Десять?! Я же сдохну. — Не посмеешь, — возразил он, слабо улыбнувшись. Она сделала вдох, выпрямилась, подтянула капюшон. — Ладно, — согласилась она, будто у неё был выбор. — Моя смерть на твоей совести. — Я слежу. Сказал он это не просто так. Рен откровенно пыталась схалтурить, надо признать, без малейших угрызений совести, потому как Годжо в такие моменты утыкался в телефон, смеялся там над чем-то, разглядывал, если это слово вообще применимо к человеку с завязанными глазами, опавшие листья или просто сидел на ступеньках, подставив лицо солнцу. Словом, занимался чем угодно, кроме собственно присмотра. Один раз даже показалось, что под той чёрной повязкой он… спал. Тогда Окада пробегала на круг-другой меньше и, вытирая лоб рукавом, бодро докладывала: — Я всё. Так продолжалось ровно до того дня, когда Годжо вдруг поднялся со ступенек. Рен уже собралась было схитрить про выполненные круги. Повязка скрывала эмоции, но его взгляд был физически ощутим. Тяжелый, неумолимый, такой, под которым спина сама собой выпрямляется, настолько тихо яростный, что захотелось сбежать обратно на дорожку и закончить дистанцию, только бы перестать его ощущать на себе. — А я, значит, дурак, да? — произнёс он с тем самым тоном, когда трудно распознать, собеседник шутит или вот-вот сорвётся. — Думаешь, не замечу? Серьёзно? Попытавшись вывернуться, Рен пробормотала что-то про усталость, случайно недосчитанные круги, но он не слушал. — Вчера не добежала круг, позавчера — два с половиной. — Я… — В следующий раз отработаешь. С двойным штрафом, — в интонации появилась скорее весёлая досада, чем гнев. Только тогда до неё дошло: повязка не мешала ему видеть куда больше, чем обычным людям. За рассеянным и насмешливым человеком прятался другой, точный, беспощадный, до одержимости внимательный. Именно он приходил на тренировки в такое утро, как это. Это не только физическая нагрузка, но и психологическая борьба, с каждым разом Окада становилась сильнее, учась преодолевать собственные границы. Он знал, где у неё предел, и умел его двигать. На шаг, на два. Каждый раз чуть дальше, чем она верила, что сможет. Так и появились сегодняшние десять кругов. Десять. Да он с ума сошел. Спорить не стоило и пытаться, Годжо никогда не демонстрировал жалости, ни к другим, ни к себе, даже если сам был не в лучшей форме. Особенно если был не в лучшей форме. Рен больше не собиралась юлить. Третий круг дался тяжело. Четвертый — ещё хуже. Во время пятого ноги стали ватными, а в висках застучало. «Зачем он это делает?» — думала она, проглатывая вязкую слюну. Неужели ему правда так важно, чтобы она стала сильнее? Или это очередной его каприз, причуда Сильнейшего, которому приспичило поиграть в великого учителя? К шестому кругу дыхания перестало хватать, а в боку заныла знакомая колющая боль, пришлось перейти на шаг, но тут же донесся голос: — Не сбавляй. — Да заткнись ты! — выдохнула она, но ускорилась снова. На восьмой круг мир сузился до хрипа в груди, жжения в мышцах и размытой дорожки под ногами, но на краю сознания ощущалось присутствие Годжо, и он сказал то, чего никак нельзя было ожидать: — Ладно, хватит с тебя. Окада остановилась и оперлась руками о колени, пытаясь отдышаться. — А…ещё…два? — выдавила она между короткими вдохами. Ветер стих, образовалась тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием, и даже тучи в этот момент перестали плыть, заворожённые. — Засчитано. — Но я не добежала. — Мне достаточно знать, что ты смогла бы их пробежать. Идём греться. Ладони дрожали, но вместе с тем внутри росло чувство если не победы, то удовлетворения. Всё ещё ловя ртом воздух и чувствуя, как подкашиваются ноги, она выпрямилась и внимательно оглядела Годжо, всмотревшись по-настоящему. Тот стоял, засунув руки в карманы, но его классическая поза ощущалась нарочитой. — Учебный корпус? — буркнула она. — Учебный корпус, — кивнул он. Скрип половиц под ногами, запах старой бумаги, прелых досок и пыли. Внутри помещения, конечно, теплее, но не сказать, что намного. Рен не могла отделаться от этого впечатления: что-то серьезно не так. Походка Годжо так и осталась неестественной. Обычно он шёл с той расслабленной мощью, что всегда расчищала ему путь в толпе, заставляя всех прохожих инстинктивно уступать дорогу. Ну, или это был эффект выдающегося роста, возвышающего над остальными людьми, а может и «Бесконечности». В любом случае сегодня его движения выглядели угловатыми, лишенными присущей им плавности. Он не болтал ерунду, чтобы заполнить молчание громким балагурством. Тихий, вялый, выключенный, совсем не такой, каким она привыкла его видеть. Безупречная осанка, внушающая ощущение, что внутри его тела не позвонки и мышцы, как у смертных, а стальной стержень, стала чуть-чуть сутуловатой. Рен, всё ещё тяжело дыша после бега, обратила внимание, как он потирает виски сквозь повязку. «Так, стоп», — мелькнуло у неё в голове. — «Или он болен, или…» Никаких фирменных шуточек, стандартного бодрого «Готовься, сейчас будем отрабатывать технику!» не прозвучало. Сатору уселся на край парты, уставившись в одну точку. Плечи поникли, и даже белые волосы казались посеревшими, а бледность лица выдавала всё, несмотря на повязку. Без спроса и предупреждения Рен резко сорвала её. Он не попытался остановить, то ли не успел отреагировать, то ли и не собирался сопротивляться. Глаза распахнулись — всё те же ледяные звезды, но потускневшие, с темными кругами под веками. Яркость голубого всё ещё резала зрение, но больше не сверкала прежней дерзостью. — Так и думала, — выдохнула она, глядя на его вымотанный бессонными ночами вид. — Ты опять не спишь. Лицо, потерявшее живость, выглядело на несколько лет старше, чем обычно, черты вдруг стали серьёзнее, как будто с него стерли фильтр вечной юности. Рен ожидала шутки, оправдания: «Да я залипал в сериал всю ночь!», но Сатору безучастно почесал лоб и откинул волосы. — Кто тебя просил снимать? — А кто тебя просил тащиться сюда в полумертвом состоянии? — Есть вещи, которые нужно делать. Пусть и приходится… немного жертвовать сном. Предполагалось, что он, скорее всего, сразу же отберет повязку, отмахнётся и прочитает лекцию под названием «это не твоего ума дело», вычеркнув беспокойство Окады как пустяк. Однако, заместо этого он равнодушно сидел, позволяя разглядывать своё измождённое лицо, и в этом поведении сквозила неправильность, это молчаливое бездействие тревожило куда больше, чем любое бурное отрицание. Рен швырнула кусок черной ткани на соседнюю парту. — Сколько? — Что «сколько»? — Часов. Сколько ты не спал? Видно, как он перебирал возможные ответы: саркастичный, уклончивый, обтекаемый, ложный, и, не найдя ни один из них достаточно убедительным, в конце концов сдался и шумно выдохнул, проведя рукой по лицу в попытке стереть усталость. — Да ладно тебе, не зацикливайся. — Сколько? — Не считал. — Годжо. — …Трое суток, — неохотно выдал он. — Трое?! —её голос взвился и гулко отразился от стен класса. — Ты с ума сошёл?! — Может, скоро и сойду, — флегматично ответил Сатору. Выходит, что начались его четвертые сутки без сна. Те, кому доводилось устраивать себе бестолковую диверсию в виде ночной подготовки к экзамену, собираясь за раз одолеть весь семестр, могут вспомнить это состояние. Сначала небольшая эйфория, чем-то похожая на лёгкое опьянение, а вот посреди дня наступает расплата: мысли вязнут, спутанная память, тело непослушное. Мир вокруг становится нереальным, и кажется, что все события происходят не с тобой, ведь желание уснуть затмевает происходящее. Рен попыталась вообразить, в какую форму, в таком случае, выльются бессонные семьдесят два часа, но из-за отсутствия подобного опыта оставалось лишь догадываться. Тем не менее, несмотря на все способности Годжо, его серое вещество, если оно есть, в чём уже возникали сомнения, то вполне себе стандартное, и тяжело представить, что сейчас испытывали нейроны, вынужденные служить своему хозяину без права на передышку. Он заторможено моргал, веки опускались потихоньку и поднимались обратно с усилием. Когда Годжо демонстративно зевнул и потянулся, делая вид, что это всего лишь обычная скука, а не попытка удержаться в сознании, Рен не выдержала: — Мы заканчиваем. Ты еле ходишь. — А ты еле бегаешь, но я же не ору. Мы продолжим. — Зачем?! — Потому что ты и так отстаешь, — в его глазах появился знакомый огонь, та самая неумолимость. — Так что давай, учись, пока время есть. — Тебе бы не учить, а в коме лежать. — Прямо мечта, — усмехнулся он. — Зато не надо отчёты писать. Вместо раздражения и желания поспорить шевельнулось что-то другое, мягкое и тихое. Рен захотелось защитить его от всего этого утомления, от неумолимого ритма, который он сам себе навязал. Она отвернулась на пару секунд, якобы чтобы подобрать повязку на соседней парте, но на самом деле справлялась с комом в горле. Проклятый он человек. Хотелось встряхнуть его за плечи, спросить: «Почему ты так с собой обращаешься?», и выцарапать ответ, но вряд ли Сатору смог бы объясниться даже самому себе. Он был недосягаемым, особенным и потому чуждым, но сейчас предстал перед ней как обычный мужчина, измотанный, не выспавшийся и упрямо не позволяющий себе упасть. — Ты волнуешься за меня? — спросил он с прищуром. — Это потому, что ты сегодня ужасно выглядишь, — фыркнула она, пряча смущение за колючестью. — Не обольщайся. — Понял, принял, осознал. У Рен зачесались руки от порыва влепить сидящему перед ней благородному страдальцу подзатыльник, неловкость пронзила её до самых кончиков пальцев. Дело касалось яркого, громкого Годжо, магнитом притягивающего к себе внимание. Он неуязвим не только физически, но и эмоционально: пожалеть его невозможно — он сам этого не допускал и не искал сочувствия, ему нужна сила. Именно поэтому он так безапелляционно требовал от Рен становиться сильнее. Она увидела, как его глаза закрылись, веки дрогнули, а тело качнулось вперед, едва не поддавшись тяжести, но через мгновение он снова был в норме — дежурная улыбка всплыла на лице, впихнув усталость куда-то глубоко внутрь, подальше от сторонней наблюдательницы. — Сядь нормально, — приказала она резко. — Не на край. Он проворчал что-то нечленораздельное, больше для порядка, и хотя послушание совершенно ему не свойственно, подчинился, переместившись на стул с показательной неохотой, будто и такая мелкая уступка шла вразрез с его гордостью. — Хватит себя выжимать, — Рен примостила второй стул намеренно вплотную и аккуратно опустилась рядом, боясь спугнуть. — Я не маленькая, чтобы ты со мной возился. Глядя куда-то мимо неё, он улыбнулся чуть теплее. — Ты не маленькая, — повторил он, примеряя к ней это утверждение. — Иди спи. Это словосочетание вызвало у Сатору рефлекторный протест, сама идея противоречила его внутреннему кодексу. Завязалась яростная пятиминутная словесная перепалка. Он отбивался, как мог, по всем фронтам: ерничал, хмыкал, отнекивался, цеплялся за остатки бодрости, бросал контраргументы «все-равно-скоро-на-задание» и «да-я-вообще-не-устал», косился с подозрением, дёргал бровями и по-прежнему сидел, непоколебимо выпрямляя спину. В один момент показалось, что он вот-вот пустится в бессвязное хныканье, захлёбываясь в неконтролируемой истерике, как детсадовец, узнавший про тихий час после обеда. Годжо, конечно же, не заплакал и даже не планировал. Рен откровенно не могла ни в одной ситуации представить его плачущим. Разве что от безудержного смеха, когда он давится собственным хохотом, а на ресницах поблёскивают солёные капельки, или с одной-единственной слезинкой, сбежавшей по щеке после душераздирающей концовки какого-нибудь фильма, но вот рыдающим, с надрывом, выворачивающим душу наизнанку, с соплями и всей этой искажённой мимикой — ни в коем случае. Это было несовместимо с самой тканью его личности, вселенная не позволила бы его натуре исказиться до такой жалкой степени. Нет уж, подобную сцену даже в кошмаре невозможно было встретить, сродни снегопаду в аду — настолько немыслимо, что даже во сне лимбическая система отказалась бы в таком участвовать. — Я не развалюсь здесь, — брюзжал он в попытке сбить волну внезапно проснувшегося у Окады материнского инстинкта. — Не надо со мной как с инвалидом. — Просто посидим, — мягко предложила она, уговаривая, словно ребёнка. — Пару минут. Облокотись. Ты даже не заметишь, как станет легче, — она подвинулась ближе и подставила плечо. Он снова отрицательно мотнул головой, но уже не так категорично, скорее по инерции. После чего медленно, как бы извиняясь за слабость, накренился в сторону Рен с той осторожностью, с какой зверь приближается к протянутой руке. — Только если ты перестанешь смотреть на меня, как на брошенного щенка, — пробурчал он почти не открывая рта. Вес его тела нарастал постепенно, сначала едва заметное касание, затем — плотнее, увереннее позволяя гравитации сделать свою работу. Принимая на себя тяжесть, Рен невольно напряглась оттого, насколько живым он оказался. Годжо стал реальным — не образом, не символом, а человеком из плоти и крови, обычным уставшим мужчиной, который позволил себе на секунду не держать спину. — Так лучше? — шепотом спросила она. — Немного, — Годжо отозвался возле её уха. Техника не могла вынудить заснуть, но Окада коснулась его предплечья, чтобы провести тонкую нить энергии по его руке, посылая импульс расслабить тело и закрыть глаза, Сатору вздрогнул, уловив знакомую вибрацию, пронзившую нервные окончания, но не оттолкнул. — Наглости у тебя… — начало фразы сорвалось с губ, но оборвалось, потерявшись между вдохом и выдохом. Шесть глаз сомкнулись, длинные ресницы дрогнули в последний раз перед полным расслаблением. Мышцы отпустили напряжение, и неукротимый Годжо обрушился на Рен, его тело беспомощно сползало, пока не нашло опору — голова грузно свалилась на её плечо, рука бессильно соскользнула вниз, пальцы непроизвольно вцепились в ткань штанов на её бедре, но тут же разжались, обнажив ладонь — широкую, сильную, теперь совершенно безвольную. Он полностью обмяк, отдавая тепло и передавая усталость, Рен ощутила его всей кожей — тяжёлый, плотный, дышащий. Этого хватило, чтобы мозг, получив кратковременное разрешение расслабиться, предал его без колебаний. Годжо не уснул в привычном понимании, нет, он именно рухнул в сон, его вырубило. Неудобное, отданное тело навалилось на неё всей массой, подобно мешку с песком. Голова сползла ещё ниже, белые волосы пощекотали ей щёку, тёплый лоб прижался к шее, нос уткнулся в яремную ямку. Горячий влажный выдох заполз под воротник, дыхание растекалось по её ключице. Колено, нелепо подогнутое, упиралось в её ногу. Оттенок табака смешался с естественным запахом его тела и свежестью шампуня с цитрусовыми нотками. Смесь химической отдушки, привычки, личной микрофлоры и работы сальных желёз. Такой аромат нельзя купить во флаконе, он рождается вместе с владельцем и остаётся в одежде, подушке и в памяти. Рен ощущала не абстрактные килограммы, а плотскую реальность его тела. Слышала, как он сглотнул — тихий, мокрый звук в глубине горла, как сжались его челюсти и скрипнули зубы, и почувствовала стук сердца, не его, оно гораздо глубже, за грудными мышцами, под рёбрами, а её собственного, бьющегося, как будто стремясь прорваться наружу. По внутренним часам Окады они сидели так уже около семи-восьми минут. Два метра мышц и костей, порядка сто кило живого веса. Несмотря на то что большую их часть взял на себя стул, её хрупкое плечо ломило, но она не смела шевелиться, игнорируя затекшую спину, чтобы не потревожить покой Годжо. Его лицо, обычно такое уверенное и насмешливое, сейчас выглядело удивительно беззащитным, детским. Ей вдруг стало невыносимо важно, чтобы никто его не тронул, никто не увидел его таким, чтобы никто не причинил ему вреда. Она подняла руку, сомневаясь, и всё же позволила себе погладить его голову. Быстро, стесняясь собственного порыва, исподтишка провела ладонью по волосам. Мягкие у корней, чуть жестковатые на конце, они пропустили между собой её пальцы. Рен отдёрнула руку, испугавшись, что от этого жеста всё пойдет трещинами. Заботиться о нём было страшно, потому что это означало признать: он ей небезразличен.