Dehumanize

Глава Совета увёл Окаду за собой, оставив Годжо в дураках, словно мальчишку, которого наказали сидеть в углу. Развалившись на скамье, Годжо заулыбался. Не потому что самоуверенный болван, хотя временами удобно им притворялся. Нет, он чувствовал расстановку сил. Как гроссмейстер, предвидящий мат уже в первом ходе гамбита — и ждёт завершения партии. Сатору не сомневался: в зале Совета, где каждый взгляд полон подозрений, взгляд его будет последним. В зале, где каждое слово кладут на весы, его слово окажется весомей. И решение — его. Немного подождал, дал им наговориться, вылить яд и сомнения, а потом нажал. Туда, где больнее. Напомнил, кто он. И сколько на нём держится. По правде, всё это ему немного забавно. Маленькая интрига посреди похожих друг на друга дней. — Ну что, — обратился он к пустому коридору, — долго они там будут решать очевидное? Ответом ему был только гул вентиляции. Учитывая, что Окаду не заключили под стражу сразу после заседания, Совет вынес милосердный приговор. Всё, как Сатору и предсказывал. Но одно обстоятельство грызло, пусть он и не хотел себе в этом признаваться. Он никак не мог объяснить: зачем понадобилось говорить с ней? Именно поэтому Годжо так взвинчено вскочил с места, когда Рен забирали. «И не захотел ведь, чтобы я тоже послушал» — мысленно бурчал Сатору. Зевая, он запрокинул голову к холодной стене, прокручивал в голове произошедшее. «Осака. Восемь тел.» Фраза, брошенная как приманка. А он промолчал, не огрызнулся. Тогда тоже был Совет. Но звезда бала была другая. Которую в магическом сообществе до сих пор вспоминают с ужасом. Не из-за количества жертв, а того, как всё случилось и самого характера техники, тогда использованной. Маг, ставший виновником трагедии, обладал способностью эмпатического принуждения. Не контролировал тела напрямую, как Рен, а манипулировал эмоциями и желаниями, подталкивая людей к определённым действиям. Его воздействие было менее очевидным, он не создавал эмоции, а выкапывал то, что уже жило в человеке — страх, вина, зависть, ревность, и усиливал до предела. На протяжении нескольких лет в городе происходили странные инциденты: суициды, спонтанные вспышки агрессии, случаи, когда совершенно обычные люди нападали друг на друга в общественных местах, не имея мотива. Полиция терялась: в делах не было ни улик, ни логики, ни взаимосвязи, и даже маги не сразу поняли, что это результат человеческих рук, а не проклятий.

***

2015 год.

Рабочий день начался нестандартно. Небеса сжалились над ним. Задания подкинули настолько бестолковые, что стоило потребовать сверхурочные за оскорбление чести, достоинства и профессионализма. Проклятие в заброшенном госпитале? Размазал в два счёта. Пара духов в жилом квартале? Чихнул в их сторону — разбежались, скуля. Даже повязку снимать не пришлось. Годжо вышел из 7-Eleven, размахивая пакетом с провиантом: несколько онигири (на первое), сэндвич с курицей терияки (на второе), йогурт (ради иллюзии заботы о себе). Солнце ласково грело макушку, а он предвкушал, как уляжется смотреть третий сезон любимого мозгоплавящего сериала, снятого специально для людей, возглавляющих рейтинг уровня IQ с конца. Тот самый, где от сюжета и диалогов страдают все, включая зрителя. Идеально. Никаких мыслей, никаких забот, только сладкий, бездумный поток бессмыслицы, в котором так приятно раствориться. Подчиняясь законам кинематографа, его планы сорвал осточертевший телефон. Срочный вызов. На этот раз не в другой район, а в Осаку. Не «при возможности» или «когда освободишься». Немедленно. Магов его уровня по пустякам не дёргают. Пахло не обычной «проблемой», а катастрофой с человеческими жертвами. Годжо незамедлительно прибыл в обозначенное место. Небо над многоквартирным домом затягивалось тучами, но и здесь солнце пробивалось, не замечая обеспокоенной возни. Вокруг толпились зеваки, магическая завеса окутывала здание. Оцепленный периметр освещал мигающий то красным свет от машины бесполезных полицейских. Поблёскивание фар скорой помощи, припаркованной неподалеку скорее для проформы, чем для реальной пользы. Стоило Сатору приблизиться к ленте, как к нему подскочили двое — один высокий, с квадратной челюстью и короткой щёткой тёмных волос, другой пониже, с одутловатым лицом и потными ладонями, которые он тут же вытер об брюки. — Проход запрещён! — выкрикнул тот, что повыше. Не обращая внимания на попытки его вывести, Сатору ткнул удостоверение в лицо ближайшему и коротко спросил: — Что внутри? Офицеры с хмурыми лицами переглянулись. Высокий немного подёргал воротник и пробормотал: — Э-э… Ваши задерживают там кого-то. «Сотрудничество между структурами» существовало разве что в липовых отчётах да фантазиях чиновников. Полиция недолюбливала магов и в их дела по возможности не вмешивалась, кому понравится лишняя морока? Потому расплывчатый ответ ни капли не удивил Годжо. Настоящую информацию передала женщина-маг, снаружи контролирующая завесу: операция по задержанию «НМ» пошла не по плану, отправили первую группу, следом подкрепление, оба отряда не выходят на связь. — Шестой этаж. Квартира шестьсот три. — сдержанно сообщила она. Сатору стянул повязку, обнажая шесть глаз, и стратегически оценил собеседницу: острые черты лица, старше его на семь-восемь лет, стало быть, опытная. Покрутив повязку на пальце, он предложил с натужной небрежностью: — Составишь компанию? Произнесённое говорило о многом. После услышанного пропало желание храбриться и нестись сражаться в одиночку, и, несмотря на самолюбие, он согласен на поддержку даже от женщины, хотя бы моральную. Та прикрыла глаза дольше обычного, и в одном этом моргании читалось: «не дождешься». — Я отвечаю за барьер, — напомнила она очевидное. Сжав покрепче черную ткань в руке, Годжо пересёк завесу: пятнадцать этажей из железобетона и стекла стремились ввысь, отражая угрюмую тихую улицу. Жителей давно эвакуировали. Сатору вошёл внутрь. Звуки разговоров, гудков машин и шелеста листвы отсекло сразу. В доме стояла приглушённая свежесть, которую отдавали стены, сохранившие в себе утреннюю прохладу. Ничего примечательного: узкий, аккуратный подъезд, ряды одинаковых почтовых ящиков. Серый кафель на полу, чуть потрескавшийся, и лифт с тускло подсвеченной кнопкой вызова. Годжо благоразумно его проигнорировал и повернул на лестницу. Четвертый этаж встретил обугленным полом, вмятинами в стенах, погнутыми перилами и запахом горелого пластика — признаки ожесточённой бойни. Пока Сатору поднимался, в глаза ему бросилась деталь: начиная с этого этажа пространство насыщено проклятой энергией. Эфемерная, она расползалась, стелилась по полу, создавая тяжесть в атмосфере. Рассеивалась в воздухе, но её присутствие невозможно игнорировать. Следующий пролёт: тело в синей форме преградило путь, распластавшись по лестнице. Униформа на спине местами обгоревшая, а в других участках, напитавшись кровью, потемнела. Алая лужа растеклась под ним, заливая ступени. Надежды, что в нём ещё теплилась жизнь, не было никакой — она вытекла на бетон. Его напарник лежал повыше, с разорванным горлом и торчащим оттуда клинком. Глаза остались полуоткрытыми, но плёнка смерти уже заползла на роговицу, придавая взгляду мутность и тухлую матовость. Подбородок, грудь, пол вокруг забрызганы сгустками и каплями, высохшими пятнами цвета ржавчины. На лестничной площадке, завершая картину, валялась девушка, опираясь о стену. Шея её рассечена почти до конца — ровным срезом, будто кто-то старательно отделял её голову от туловища, но не завершил начатое. Та держалась на последнем клочке мяса и, постепенно, под собственным весом стремилась вниз, издавая едва слышное мерзкое хлюпанье. Скривившись, Годжо вдохнул сладковато-металлический запах, заставляющий желудок невольно сжаться. Нашлось объяснение проклятой энергии, заполняющей этажи. Она вырвалась из этих магов после смерти. Сатору переступил через мясную свалку, стараясь не смотреть под ноги. Какого чёрта здесь творилось? Он чувствовал, как в груди нарастает тошнотворная злость, ведь приходится видеть такое дерьмо, когда казалось, что видел уже всё. Даже проклятые духи редко оставляют после себя такое месиво. Самое мерзкое делают люди. Благо, кокон «Бесконечности» отделял его от мертвецов физически, но не ограждал от тяжести увиденного. Всё отчетливее сверху доносился приглушенный, ритмичный звук. Бам. Бам. Бам. Пятый этаж. Молодой парень методично бился головой о пол. Каждый удар оставлял новые брызги крови, сливаясь в вишнёво-чёрную массу. Тело монотонно работало, как механизм — подъем, удар, подъем, удар. Годжо замер на мгновение, наблюдая. «Жив?..» — пронеслось у него в голове. Отбросив брезгливость, он нагнулся поближе. И тут же отпрянул. Лицо мальчишки было неузнаваемым месивом: сплошная маска из запекшейся крови. И пустые глазницы. Буквально. Вычищенные изнутри. Годжо развернулся и на мгновение задержал дыхание. Не из страха — из необходимости вспомнить, кто он. Кем должен быть. И почему обязан сейчас подняться дальше. Он отвёл взгляд, потому что не хотел запоминать. Но запомнил. Шестой этаж. Шестьсот третья квартира распахнута настежь, приглашая гостей. Беспощадно расправившись с магами, её хозяин не закрылся, не забаррикадировался. Неизвестно, от безвыходности положения, или же намеренно бросал вызов. Бессмысленность его поступков придавала им особенно пугающий оттенок. Логично сдаться без боя: барьер не отставлял шанса покинуть дом. Но житель логова не оборонялся, а показательно казнил. Ни одно из известных Сатору чудовищ не убивало с таким… творческим подходом. Он провел тыльной стороной руки по лбу. На ней остались капельки влаги. Годжо перешагнул порог — и его накрыло. Что-то… коснулось его сознания. Наплыв эмоций, ярких, неестественных. Сначала искрящееся веселье, как пьяный угар на вечеринке. Губы, не слушаясь, растянулись в улыбке, но смех тут же утонул в тягучей тоске. За ней — щемящая нежность, похожая на первую влюблённость. Потом — тревожное. И наконец — чистое, всепоглощающее, яростное. Тело напряглось, челюсти сжались. Злоба нарастала внутри, разливаясь от груди по всему телу. Войдя в полумрак, он споткнулся о что-то мягкое, взгляд опустить побоялся. Не стоит проверять. Точно труп. Подошва прилипала к полу, пока Годжо пробирался вглубь жилища. Осколки стекла хрустнули под ногами. Цель найдена безошибочно: видел его, насквозь, шестью глазами. Сатору не успел пройти далеко — навстречу из кухни вышел человек. Невысокий, жилистый, весь иссохший, с безумием в глазах, которое определялось и без диплома психиатра. Его темные немытые волосы свисали слипшимися прядями. Несколько долгих секунд оба стояли, уставившись друг на друга, пока Годжо боролся с клокочущим чувством, которое не испытывал… А может, никогда и не испытывал. — Не сопротивляешься… но и не поддаёшься, — сказал псих, щурясь. — Что за зверёк такой? — Убью. Рука метнулась ко рту, пытаясь поймать сказанное. Слово вырвалось совершенно неожиданно, прежде, чем он успел подумать. Сатору не планировал это. Техника психа так подействовала. — Вот оно! Гляди, вылезает! — он рассмеялся, визгливо, с восторгом. — Скажи ещё. Ну? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Годжо продолжил говорить в ладонь, выдавливая следующую фразу сквозь пальцы: — Глаза-то…зачем? — Глаза? — он прижал пальцы к вискам, вспоминая. — Ах, не-не! Не вырывал я. Я показал ему, что у него внутри. Он сам захотел. Сам-сам-сам! Видел бы ты, как он ревел… Как девочка! А потом… О, как это было… Будь на этом месте кто-нибудь другой, уже бы поддался влиянию чужой магии, но между Сатору и миром по-прежнему стояла преграда. Нелюдь ненадолго замолк. А потом совсем забыл, о чём речь, переключившись на рассуждения, понятные только ему самому: — Те на стену лезли. А ты… Глазастик, думаешь, особенный? Самый-самый. Сахарок. Цветочек, — он подался вперед. — Мордочка у тебя… противная. Так говорят завистники, не желающие открываться объекту зависти. «Задержание. Только задержать. Задержать.» — мантра крутилась в голове, и с каждым повтором теряла смысл, превращаясь в набор букв. А зачем? Смысл жалеть? — «Но ведь можно», — подсказал кто-то внутри. Голос тише шепота. Слишком знакомый. — «Ты — высший. Кто будет спорить?» В венах кипела энергия, как реагирующий раствор в стеклянной колбе. Сатору моргнул, сбрасывая голос, звучащий слишком похоже на его собственный. Чем дольше он смотрел на фигуру в комнате, тем отчётливее чувствовал: ещё немного — и сосуд лопнет. В душе хранилось всё, пусть и заталкивалось по углами годами. Усталость. Презрение. Невыносимое чувство, что люди — ничто. Что он может прямо сейчас одним движением расщепить выродка на атомы. Он способен сделать это, и не чувствовать ничего. Давить, ломать, что угодно. Рука не дрогнет. Легко. Кости почти трещали от скопившейся ярости. Грань между собой и зверем, которого в нём растили, стиралась. Годжо сменил опору с одной ноги на другую. Пакет еды зашелестел у бедра. Да, он всё ещё был при нём, напоминая про человеческое. Его хрустящее шуршание било по ушам. Сатору упёрся взглядом в полиэтилен, висящий на локтевом сгибе. Там лежал йогурт. Йо-гу-рт. — Может, тогда пояснишь… — он оскалился, — что же у меня внутри? Псих потеребил подбородок в раздумьях. Момент молчания тянулся, пока он не заключил с ироничной улыбкой: — Ничего. Годжо ответил тремя словами:

«Синий.»

«Красный.»

«Фиолетовый.»

Его ждали в Токио. Он только вернулся, и не успел присесть, как тут же вызвали наверх. Вовсе не для вручения награды за выдающиеся заслуги перед родиной. Зал спокойный, будто ничего не случилось. Только очередные протоколы на столах, чашки с чаем и недовольные физиономии. Обвинения сыпались быстро: нарушен приказ, превышены полномочия, цель должна была остаться в живых. Старшие члены Совета, не поднимая голос, поочерёдно упрекали его. Годжо молчал, пока они говорили. Смотрел мимо, рассеянно блуждая по стенам, по оконным рамам, считал пятна на мраморе, следил, как пыль кружится в солнечных лучах. А когда наступила пауза, поднял глаза. Без оправданий. Только вызывающий вопрос: «Кого из вас нужно было послать вместо меня?» Первый отряд молчит, потому что мёртв. И те, кого послали следом — тоже. Тела, лучшие из того региона, уже не смогут подтвердить его правоту. Кто-то попытался вставить реплику, и тогда Годжо резко прервал — голос дрогнул, стал жёстким. Он не пёс, хотя им удобно так думать. Он человек. И пошёл туда один, без поддержки. Им важно формальное исполнение приказа, но кого они обманывают? Что, он должен был вести с тем монстром светскую беседу? Потом был удар по столу. Чашки задребезжали, чай разлился, капая на плитку. Годжо ушёл, не спрашивая разрешения, никто не возразил. Ни один не попытался остановить, когда он развернулся и пошёл к выходу. Только молчание, едкое, цепкое, полное затаённой ненависти. Сатору чувствовал: ненавидят. За силу, за то, что может позволить себе говорить, за правоту. Но он незаменим, слишком хорош в бою, хоть и неудобен в подчинении. Дело замяли, без протокола, без следа в архивах. Это стало первой официально оправданной внесудебной расправой. Год спустя, когда буря утихла, они сделали вид, будто сами к этому пришли. Совет набрался смелости, и в законе появилась формулировка, которая напрашивалась давно: маг вправе ликвидировать человека, если существует непосредственная угроза жизни, своей или чужой. До этого они настаивали на процессе даже для самых опасных преступников. Периодически маги умирали, выполняя приказ «взять живым». А желательно «живым и невредимым». Они вынуждены были щадить противника. Но «НМ» не сдерживались. Поздний вечер застал Сатору в кровати вместе с ноутбуком на животе, как и планировалось. Онигири сегодня оказались пресными. Они равнодушно жевались без всякого удовольствия, скорее из чувства обязанности перед организмом, который следует кормить, и сурового закона капитализма: ешь, раз купил. Последнюю обертку он выкинул на ламинат, присоединил к растущей коллекции, дав себе фальшивое обещание «попозже уберу». Сухой рис прилипал к зубам, пока на экране разворачивался очередной эпизод сериала — кривляющиеся актеры, натянутые драмы, фальшивые эмоции. Герои кричали, влюблялись, спасали друг друга. Смешные. События дня всплывали. Кадры, которые он предпочёл забыть, но те настойчиво лезли, заставляя сердце стучать чаще. Проносились картинки: обезображенные тела, «НМ» с безумными глазами, вспышка «Фиолетового», когда на мгновение исчезло само понятие «я». Он в моменте забыл, что делает, будто его там, в ту секунду, не было. Годжо с остервенением и громким хлопком закрыл ноутбук, тот, к его лёгкому разочарованию, героически выстоял и не треснул от приложенной силы. — «Ничего»? — пробурчал Сатору в пустой комнате. — Да пошёл ты. «И правильно, что сдох» — дополнил мысленно. Открыл снова. Перемотал на пятнадцать секунд назад, стараясь понять, что произошло между персонажами, закрученными в карусели олигофрении сценариста. Но внутри противно скребло и свербило, мешая вникнуть. Рука легла на лицо, чуть сжав переносицу пальцами. «Что я вообще сделал?!» — вопрос прорвался в сознание. Поддался эмоциям, нарушил приказ, взял на себя право уничтожить. Оружие уже не спрашивало, в кого стрелять. Наказание не грозит, никаких последствий, кроме упоминания в отчете и пожимания плечами. И никто не задумывался, что происходит с ним, пока он исправно выполняет поставленные задачи. «Я, может, и сделал, что должен, но…» — мысли собрались в вывод. — «Я не должен был этого делать.» Новая попытка вернуться к сериалу. Просидел пару часов, включая эпизод за эпизодом, весь хронометраж прошёл мимо. Экран мерцал, звук воспроизводился, но сквозь навязчивые образы не вышло понять даже примитивного сюжета. Время 23:04. Глаза слипались, тело давно просило поспать, но Сатору сопротивлялся. Уснёт — и начнется новый день. Извращённым образом он продлевал драгоценные часы свободы, жертвуя сном. Тем временем героиня рыдала в объятиях парня-спасителя, липкая, приторная сцена. Сатору закрыл вкладку. — Суки вы, — процедил он сквозь зубы. — чтоб вас всех разорвало. Ноутбук полетел в сторону и грустно шлёпнулся на одеяло. Неприятно холодный для босых ног пол взбодрил, пока Сатору прошёл в коридор. В темноте рука нащупала куртку на вешалке и скользнула в карман, пальцы выудили последнюю сигарету из полупустой потрепанной пачки, валяющейся там несколько месяцев среди смятых чеков. Сигарета уже торчала между губами, когда Годжо осознал, что забыл зажигалку. Он громко цокнул, роясь в других карманах. Нашел. Огонь вспыхнул со второго раза. Одно из немногих правил в этом доме соблюдалось неукоснительно: не курить в комнате. Во-первых, воняет. Во-вторых, въедливый аромат потом ничем не выведешь. Обычно Сатору всегда выходил на балкон, стремясь поддерживать внутренний порядок, но сейчас плюхнулся с сигаретой на кровать, поправляя подушку под головой. Каждая затяжка обжигала горло, напоминая, что он давно не курил. Дым заполнил рот, горький и едкий, и Годжо задержал его, будто пытался отравить себя потихоньку. Как там говорил врач? «Соблюдать режим, сбалансированное питание, исключить вредные привычки». Забавно, что доктора не следуют собственным рекомендациям. Смолят в белоснежных халатах у черного хода больницы, а через пять минут возвращаются в кабинет и деловито советуют остальным немедленно бросить. На ночных дежурствах хирурги подливают друг другу в ординаторской напитки покрепче кофе. «Какой смысл беречь здоровье, если…» — мысль оборвалась, не находя конца. Пепел осыпался прямо на наволочку. Комната наполнялась дымом, но окно так и осталось закрытым. Пусть пропитается все: простыни, одежда, волосы. Может быть, этот запах перебьет тот, что преследует с того самого дома. Сладковато-металлический. Тот, что не смывается никаким мылом. Тоска, давно осевшая в глубине, поднималась. Ставшее фоновым, глухое чувство, названия которому не находилось. Остальные сражались группами, плечом к плечу, а его без задней мысли послали в кровавую мясорубку в одиночку, как само собой разумеющееся. Никто не считал нужным позаботиться о нём. Не спрашивали, справится он или нет. Вперёд, вперёд — и всё. Как будто ему нечего терять. Несправедливо, и всё-таки каждый раз, снова и снова, Годжо отдавался этому. — Вот и вся моя жизнь, — вздохнул он, тыча сигаретой в сторону ноутбука. Он представил, как выглядит со стороны: взрослый мужик валяется в кровати с сигаретой и нюнит. Губы скривились в подобии улыбки. Так и кончился его бунт, испачканной простынёй и запрещённым дымом в спальне. Пафосно было бы называть это «протестом», но больше походит на акт саморазрушения. Пепельницы в квартире не оказалось. Она полетела в помойку два месяца назад, потому что её владелец решил, что с понедельника «начинает новую жизнь». Окурок был потушен о каркас кровати, оставив черный круг, и брошен к оберткам. Сатору пнул ноутбук ногой, отправив так же на пол. Устройство продолжило работать, стойкий солдат, как и его хозяин. Экран вспыхнул, показывая рабочий стол: старая фотография с пляжа, сделанная много лет назад. На ней шестнадцатилетний Годжо ещё не знает, что означает стать сильнейшим. Улыбающиеся лица, солнце, море. Всех этих людей больше нет рядом. Утро начнется с головной боли, прокуренной комнаты и мусора возле постели. Между сном и бодрствованием, Сатору позволил себе то, чего никогда не допускал днём — слабость. Последнее, что он успел подумать перед тем, как сознание растворилось во тьме: «А что, если завтра я… не пойду?» Пойдёт, как миленький. Потому что другого пути не видит.

***

Совпадение, или же глава всерьез воспринял слова Годжо, но Окада вернулась раньше, чем истекли обещанные «пять минут»

Протокол заседания №197/18 по делу №241-НМ

Высший Магический Совет в составе: постоянные члены Магического Совета приглашённое лицо — Годжо Сатору (действующий маг особого уровня) ответчик — Окада Рен Рассмотрел дело №241-НМ в закрытом заседании по обвинению в совершении преступлений, предусмотренных ст.17 ч.2, ст.27 ч.3, ст.58 ч.1, ст.118 ч.4, ст.118 ч.2. МК. Заседание открыто в 16 часов 30 минут. Заседание закрыто в 17 часов 45 минут. Ход заседания: По словам Годжо Сатору, в отношении него техника применялась с его согласия. Он подчеркнул, что действия Окады Рен не были немотивированными, а её потенциал может быть использован после надлежащего обучения. Члены Совета отметили высокие риски, связанные с техникой, а также привели аналогичные прецеденты, завершившиеся необратимыми последствиями. Упомянут инцидент, связанный с техникой «Поглощение» и утратой ценных кадров в прошлом, в связи с чем Совет проявил настороженность о возникновении аналогичных угроз. Заслушав: — Заключение Комиссии по особым техникам; — Анализ инцидента в Осаке и его последствия; — Ходатайство Годжо Сатору о предоставлении Окаде Рен статуса обучающегося. Коллегия, совещаясь на месте, постановила: 1. Заморозить дело в отношении Окады Рен сроком до окончания базового этапа обучения. 2. Интегрировать её в систему магического образования. 3. Назначить куратора из числа опытных магов, с возложением ответственности за: — Контроль прогресса и соблюдение дисциплинарных норм; — Оценку способности к социальной адаптации и управлению техникой; — Незамедлительное уведомление Совета при любом инциденте. Куратор обязуется подавать ежемесячные отчёты. 4. По истечению четырёх месяцев провести аттестацию, на основании которой будет принято окончательное решение о статусе Окады Рен. 5. При успешном завершении полной программы обучения рассмотреть возможность получения лицензии. С введением следующих ограничений: Окаде Рен запрещается: 1. Покидать пределы Токио без особого распоряжения. 2. Покидать пределы кампуса Токийского столичного магического колледжа без сопровождения куратора/предварительного согласования. 3. Использовать техники манипулирования проклятой энергией без разрешения куратора. Результаты голосования: За: 5 Против: 2 Воздержался: 1 Решение принято большинством голосов. Магический Совет обязуется обеспечить его исполнение. Исполнение постановления возложить на Токийский столичный магический колледж. Назначить куратором Годжо Сатору. Копии протокола направлены куратору и в архив Совета. Окада Рен поставлена на учёт в Реестре магов с пометкой «Ограниченный статус».

«Назначить куратором Годжо Сатору» Глава Совета, похоже, отлично уловил намек. А может и не понял, а поступил в своём излюбленном стиле, решив, что инициатива наказывает инициатора. Предсказуемо, но Сатору ведь и не против. Прямо праздник на бумаге. Улыбка расползлась по лицу Годжо — шире, чем нужно, ярче, чем прилично. — Ну что, поздравляю нас обоих? В его голосе сквозило то самое «я же говорил». Впервые за день улыбка возникла от искренней радости. Окада, по неизвестной причине устроившаяся на самом краю скамьи, а не рядом, как прежде, лишь молча кивнула. — Что тот старикан сказал тебе? — спросил он, не собираясь скрывать интерес. — Что дело не прекращено, а только заморожено. — её взгляд опустился вниз, заинтересовавшись узором на полу. — И всё? Ситуация принимала совершенно не понятную для него форму. Годжо нахмурился. Он слабо представлял, что глава Совета настойчиво стремился сказать такую банальщину именно тет-а-тет. Он не из тех, кто растрачивает личное время на дежурные напоминания. Позиции на доске не складывались ни в одну известную композицию. Партия возобновилась, но фигуры начали ходить не по правилам. — Он точно больше ничего не говорил? — В двух словах: я должна следовать правилам, чтобы дело не возобновили. — А в трехстах? — допытывал он. Не то чтобы он подозревал её в намеренной лжи, но Окада имела привычку умалчивать, что творилось у неё в голове. Сатору это замечал, и не единожды. Он пытался прочитать по её лицу, скрывает ли она от него очередные свои переживания. Но различить что-либо было невозможно: вид такой же, как и на протяжении всех предыдущих часов. Контуженный. Разве что её брови тоже сдвинулись, и теперь они сидели вдвоем, насупившись. — Что ты хочешь услышать? — тихо сказала она. — Подробности. — Тебе процитировать? Прости, не записывала. — А надо было, — съязвил Сатору, склонив голову. — Когда говоришь с тем, кто старше иероглифов, полезно вести конспект. Рен не улыбнулась. — Думаешь, я вру? — спросила она после паузы. — Нет, — он помотал головой. — Но недоговариваешь. — Меня просто предупредили, чтобы я не делала лишних движений. — Каких движений? — он наклонился вперёд, захватывая её в ловушку взгляда. — Ты что-то задумала? — Прошу…прекрати, — ответила Рен, убирая белую волосинку с ворота пальто. В ней не было ни дрожи, ни прежней растерянности, ни искры, которую он бы мог принять за настоящую эмоцию. Разочарование и обманутые ожидания неприятно всколыхнули сознание, пусть Сатору и сам не в курсе, чего именно ждал. Визгов счастья? Слёз? Благодарности, наконец? Он только что вытащил её из этой передряги, вытащил, чёрт побери, собственными руками. Перетянул на свою сторону стариков, извертелся, надавил, пошёл против всех, а она пассивно сидит, как будто закончился длинный, утомительный, но ничем не особенный день. Было бы справедливо из вредности сдёрнуть с неё пальто и забрать себе — пусть мерзнет, неблагодарная лиса. Вместо этого Сатору поднялся со скамьи, но уже без прежней энергичности. — Пошли. Провожу, — он вытянул к ней руку, как галантный герой из старой сказки. Слишком взрослая, чтобы верить в истории про принцев, Рен с сомнением посмотрела на ладонь, будто в ней мог быть подвох, а потом всё-таки вложила свою — холодную, лёгкую, настороженную. — Ты хотел сказать «проконтролирую»? — Я сказал ровно то, что и хотел. С его помощью Окада встала. Раздражение не исчезло, но это маленькая победа: Рен не противилась, а это, как он считал, тоже своего рода шаг навстречу. Они шли по пустому помещению, всё вокруг выглядело слишком мирно, как будто днём не происходило ничего важного. Никаких голосов, никаких следов совета, ни единого намёка на то, что недавно Рен была на волоске от исчезновения. Сатору не смотрел на неё напрямую, не позволял себе этого, но подмечал каждое её движение. Как медленно ступает, как кутается в пальто. Ему ничего от неё не надо, но хоть что-то…взгляд, прикосновение, слова, и он бы знал: она поняла, что жива благодаря ему. Снаружи он, как всегда, выглядел легкомысленным. Только прищуренные глаза время от времени выдавали. А она всё идёт, размеренно, как будто даже не задумалась, что была в шаге от казни, будто не осознала. Или, что хуже — осознала и не сочла чем-то важным. Как обычно, плелась где-то в пятках, и Годжо будто невзначай поравнялся с ней, но в самом себе признал: подождал. — Ты уверена, что ничего не было между строк? — он не унимался. — Намёков, предупреждений? — Как друг спрашиваешь? — вопрос с долей укоризны. — Или как надзиратель? Он повернул голову. Взгляд сбоку, быстрый, прицельный: — Сама как думаешь? — Думаю, ты хороший актёр. — Оу! — он приложил ладонь к груди. — Прямо в сердце. — Значит, не права? Никаких объяснений. Пусть ломает голову. — Окада. Там, в Совете, неспокойно. Тебя не простили. Просто передали мне. До поры. Она лишь кивнула. Не покорно, но с пониманием. Годжо этот кивок запомнил. Когда они вышли из здания, миновав пустой коридор с гробовым мрамором под ногами, Сатору распахнул двери, пропуская Рен вперёд. На мгновение оба остановились, подставляя лица пронизывающему ветру. — Шестьсот метров, два поворота, и мы на месте, — бодро резюмировал Годжо, указывая рукой на дорогу, как экскурсовод. На улице уже начало потихоньку темнеть. Жалкое подобие снега таяло, едва достигнув асфальта, превращаясь в грязь. Снежинки ложились Окаде на щеки, превращаясь в прозрачные капли. На её чёрных волосах они, тем не менее, задерживались, рассыпаясь светлой пылью по прядям, оседая на плечах и рукавах тонкой взвесью, пытаясь украсить по-своему. Годжо же оставался сухим. Ничто не касалось его одежды и волос, даже воздух вокруг него ощущался чуть теплее. Легкие хлопья, приближаясь, обтекали его, наталкиваясь на невидимую преграду. Недовольство Сатору становилось всё более глубоким и трансформировалось в иную эмоцию, не имеющую наименования, как и многие другие чувства, что у него возникали. Давняя обида, не отболевшая до конца: ожидание благодарности, которую ты, вроде бы, заслужил, но никто ничего не обещал, а значит и претендовать не на что. — На тебя снег…не садится? — заметила Рен, всматриваясь в него. — А? «Бесконечность». Я не рассказывал? Её брови удивлённо приподнялись, на лице читалось и недоумение, и досада, что от неё нарочно утаили нечто важное. — Между мной и всем остальными всегда есть промежуток. Объекты замедляются, бесконечно приближаясь, но никогда не достигают меня. Внезапно Окада приостановилась, повернулась. В её глазах мелькнуло то, чего он так ждал: что-то живое. И, к тому же, подозрительно изучающее. Она потянулась вперёд и провела пальцами у него над плечом, и не смогла прикоснуться. Окружающий Сатору воздух был вязким, плотным, не давая пройти дальше. — Почему я раньше не замечала? — проговорила она, не отрываясь от поисков бреши в его защите. Её пальцы скользнули чуть ниже, касаясь где-то между грудью и плечом. — И ты точно трогал меня. — Потому что я тебя впускал, — тихо ответил он. Слегка смущённая, она усмехнулась, когда её палец остановился в полусантиметре от щеки, как будто наткнулся на невидимую плёнку. Рен не могла этого понять, но Сатору почувствовал неосознанную потребность удержать дистанцию. Тяжело носить такую ответственность. Но больше всего его настораживало, что ему уже не хотелось это останавливать. Он заставил себя не двигаться и не ломать этот короткий момент, чуть подался вперёд — и препятствие исчезло. Её палец мягко уткнулся в кожу. — Вот. Сейчас разрешил, — проговорил он почти шёпотом. Рен отдёрнула руку, будто испугалась, что прикоснулась к чему-то слишком личному, и Сатору понял, что сболтнул лишнего. Он тут же задрал голову на уличный фонарь, будто нашёл в нём что-то невероятно увлекательное, и, тем не менее, успел заметить краем глаза улыбку Окады. — Можешь выбирать, кого подпускать? — в её голосе прозвучала веселая нотка. — Здорово спасает от рукопожатий. Сердце, беспечно отсчитывающее время между делами и хохотливыми шуточками, вдруг забеспокоилось. Он едва уловил мимолётную тень страха в собственном теле. Страх, что кто-то может увидеть больше, чем следует показывать, и каждое прикосновение может растворить Сатору в чём-то сложном и опасном. — Осторожно, а то подумаю, что тебе приятно меня трогать, — сказал он, делая шаг назад, будто шутка могла замаскировать странную вибрацию, пробежавшую по его позвоночнику. — Я провожу эксперимент, — возразила она, пряча полуулыбку. — Мне дали куратора с уникальной техникой. Надо разобраться. — Нужна тетрадь и учебник по физике. Я прочитаю лекцию. Ветер пробежал между ними, подхватив длинные волосы Рен, и она поспешно вернула их за уши. Стихия была единственным свидетелем хрупкого мира, существовавшего на границе её пальцев и его бесконечности. Годжо схватил Окаду за локоть, увлекая за собой. — Идём. Замерзнешь. И, несмотря на это утверждение, они всё же шли нарочито медленно, не сговариваясь, втайне надеялись растянуть эти шестьсот метров, отодвинуть неизбежное. Но возникли железные ворота, беспощадно очертив границу, за которой каждый из них снова станет один. Оба остановились, встав друг напротив друга, не зная, кто должен уйти первым. Сатору, не глядя, стряхнул снежную кашу с кашемирового пальто. Оно было Окаде слегка велико, но загадочным образом подходило, и висело на её плечах нелепым напоминанием о великодушии, которое Годжо так старательно маскировал. Сам он толком не понимал, зачем отдал его. Порыв? Забота? Желание казаться лучше? Ему, к слову, почти физически больно видеть, как его вещь вот так мокнет. — Не думай, что это из доброты. Просто не хочу потом объяснять, почему моя подопечная слегла с пневмонией. — Спасибо, — она отозвалась едва слышно, ощущалось, как это одно единственное слово далось ей с усилием. Что раздражало. Сухое, вымученное «спасибо», как будто она сама себя уговаривала его произнести. — За помощь или за гардероб? — уточнил он с прищуром. — За всё. — М-м-м… И как же ты собираешься отблагодарить? Рен взволнованно посмотрела на него, ожидая, какую плату он попросит. — Я… испеку тебе торт? Сатору закатил глаза, картинно приложив руку на лбу: — Боже! Я бросаюсь грудью на бюрократическую амбразуру, ставлю под удар моё божественное лицо, а ты взамен… мучное изделие? Его глаза светились привычным лукавством, и, не в силах скрыть удовлетворённую усмешку, он подошёл ближе, чем позволяла вежливость, наклоняясь, чтобы быть с Рен на одном уровне. Игривость, которая только зрела, ожидая подходящего момента, вырвалась наружу. — Торт, говоришь? — безразлично протянул он, будто это было совершенно не стоящим предложением даже для поклонника десертов. — Миленько, но за такой акта благородства нужна компенсация… посерьезнее, — сказал он с таким взглядом, выглядывающим из-под очков, что словом не нужно было объяснять, какие возможные «платежи» он имел в виду. Вспыхнула искра искреннего удовольствия от собственной провокации, ему, очевидно, очень нравилось ставить Окаду в неловкое положение, как сейчас. Это была игра — он как всегда прощупывал границы дозволенного, но неясно, где заканчивается юмор и начинается серьезность. Она выдержала его взгляд — долго, слишком долго для кого-то, кого он так легко раньше сбивал с толку. — Компенсация побольше, — повторила она тихо. — Что ты хочешь? Она, похоже, не верила ни одному его слову. И в то же время выражение лица просило: скажи, что на самом деле за этим стоит. — Ты совсем не радуешься, — сказал он, почти с упрёком. — Я же тебя, между прочим, от смерти вытащил. Где восторг? Где драматичное «я в вечном долгу перед вами, господин Годжо»? — Я должна была разрыдаться у тебя на плече? — с вызовом в голосе произнесла она, не скрывая, как её нервируют его слова. — Нет. Но… хоть как-то отреагировать. Ты же понимаешь, что всё могло закончиться совсем иначе? — Я не радуюсь, — вдруг сказала она, глядя за его спину. — Как раз потому что я не свободна и в долгу. И перед тобой, и перед ними. Вот и всё. Пальто на её плечах казалось теперь чем-то лишним. Желание забрать его появилось вновь, не из злости, из принципа. Из того странного, остро личного чувства, которое появлялось рядом с ней. Он пошёл против Совета, Годжо Сатору, который обычно не делает ничего просто так. А она стоит перед ним — живая, целая — и будто бы не понимает, что ей только что подарили. Он хотел почувствовать, что это имеет вес. Что его поступок — важен, значим, трогает. Надо было взять себя в руки. Не для похвалы же всё это сделано… верно? Хотелось бы в это верить. Но Годжо вдруг изогнул губы в такую ухмылку, что стало ясно: он не в силах остановиться. Мог бы промолчать, не обязательно было продолжать, однако что-то внутри заставило его снова открыть рот. Он же просто шутит. — Окада, я тебе столько всего дал уже, что, может, пора бы и тебе что-то дать? Ветер снова прошелестел мимо, поднимая снежную пыль с дорожки, и на этот раз никто не стал прятать волосы за уши. Рен помолчала, судя по всему, пытаясь разглядеть, что конкретно он сейчас проворачивает. Издевается? Или действительно чего-то добивается? — Я думала, ты более зрелый, — выдохнула она. — Разве я сказал что-то не то? — легко отозвался он, наклоняя голову чуть ближе. — Просто предлагаю расширить понимание благодарности. — Расширь его в сторону выхода, — заворчала она и, перехватив пальцами кашемировый воротник, собиралась снять пальто и всучить обратно. — Забудь, — сдался он, чуть отступая. — Будем считать, что это была неудачная шутка от одинокого, но исключительно обаятельного мага. — Ты? Одинокий? — спросила она с явным неверием. — По меркам твоего воображения — да. Явно представляешь меня окружённым толпой восторженных поклонниц, верно? Окада фыркнула, но не смогла сдержать лёгкую улыбку. Помимо снега в воздухе витала неловкость, смешанная с нежеланием расставаться. — Хватит стоять на холоде. Ты же не хочешь, чтобы я ещё раз тебя спасал? — Спасал? — она подняла бровь. — Ты сам меня втянул в эту историю. — Детали, детали, — отмахивался он, почти поворачиваясь к выходу. — Так что насчёт торта? — Только если будешь вести себя прилично. — Ни за что! — рассмеялся он и, наконец, развернулся, широко взмахнув рукой на прощание. Железные ворота, скрипя, захлопнулись, оставив его одного в кружащемся снегу. Годжо сам не понял, кого именно сейчас раззадорил: себя или её? И что из этого выйдет, никто не мог предсказать. «А торт-то я правда хочу.» — подумал он.