Часть 1

Женщина шла по разрушенной улице, укрытой тенями. Когда-то это была уютная улочка в старом городском квартале, облюбованном торговцами, младшими клириками и ремесленниками посолиднее, но время и война безжалостно стерли былое, превратив память в черный призрак наподобие тех, что молча пялились на женщину из темных проломов стен. У прохожей они не вызывали ни страха, ни беспокойства — как и она сама, эти призраки были тут своими, принадлежали этой земле, делили с ней родство и горе. Как знать, может быть это кто-то из ее давно потерянной родни сейчас скорбно взирал на нее из сумрака? Женщина сбавила свой быстрый шаг, чтобы аккуратно обогнуть перегораживающую улицу разрушенную спиралевидную колонну — обломки поменьше громоздились по обочинам, но, чтобы убрать такую махину, местным жителям понадобилось бы не метлы и лопаты, а сложные конструкции из лебедок и деревянных лесов. Все мастера, способные построить такое, сгорели в пламени давным-давно, и колонна осталась валяться посреди улицы, раздражая немногочисленных посетителей этой части города. За колонной женщина свернула в совсем уж темный переулок, выведший к уходящей вниз узкой лесенке — ступени, пусть и не заваленные ничем, рассыпались почти под ногами, так что женщине приходилось особенно внимательно следить за своими шагами, пока она спускалась к набережной бывшего канала. Застоявшаяся, коричнево-зеленая вода пахла болотом, плесенью и чем-то протухшим, так что прохожая поморщилась, прикрывая нос краем длинного головного покрывала. Ей было сложно представить, как можно жить и работать в таком месте — большая часть города, пусть и столь же разрушенная, по крайней мере не воняла ничем, кроме запаха гари, к которому выжившие горожане успели притерпеться, — но человека, к которому она шла, привела сюда печальная необходимость, и не в характере женщины было жаловаться на необходимое. Все еще прикрывая нос от запаха, она перешла на другую сторону канала по чудом уцелевшему мосту — и только тогда до ее слуха наконец донеслось пока что слабое, едва различимое, жужжание насекомых. Звук делался громче по мере того, как она пробиралась к началу канала и стал совсем уж невыносим у ветхого здания с проломленной куполовидной крышей. Обреченно вздохнув, женщина отворила незапертую дверь строения и вошла внутрь. В помещении было затхло и темно, хотя кто-то и сделал попытку осветить окружение фонариками и просто свечами. В полумраке были видны ряды коек со слабо ворочающимися на них телами, придвинутые к стенам шкафы и керамические сосуды, и курильницы, свисавшие с уцелевшего потолка так низко, что они почти цеплялись за витые рога на голове посетительницы. Кто-то приглушенно застонал из глубины здания и женщина пошла на шум, умело лавируя между мебелью. Для нее это был не первый визит в импровизированный госпиталь, но с каждым ее приходом здесь обязательно менялось хоть что-то, так что полностью положиться на свою память она не могла, доверяясь вместо этого слуху и смутному наитию. К тому времени, как женщина пересекла палату, стоны перешли в крики, но это не остановило ее от того, чтобы заглянуть в соседнюю комнату. Здесь пространство выглядело свободнее — или просто светлее, потому что именно его венчал проломленный купол, через дыру в котором внутрь кое-как пробирался блеклый солнечный свет. Это тоже была больничная палата, только теперь пациенты не шевелились вяло, оборачиваясь на подходящую мимо женщину, чтобы проводить ее мутным взглядом — часть коек тут была пуста, часть — занята чем-то холодным и неподвижным, застеленным сверху светлыми простынями. Немногие больные, все еще лежавшие на виду, молча пялились в потолок остекленевшими глазами, и даже посетительница, видавшая на своем веку много трупов, не могла сказать, теплилась ли все еще жизнь в этих страдальцах. Кричали из дальнего угла комнаты, кое-как отгороженного бумажной ширмой. Женщина приблизилась, чтобы заглянуть за нее, и ее взору предстала страшная, странная и немного жалкая картина. На скудной постели металось существо, когда-то видимо бывшее юной девушкой с небольшими рожками на голове и плечах, но теперь из ее истощенного и гротескно изломанного тела под неестественными углами выпирали кости, а огромные фасеточные глаза почти вываливались из глазниц. Девушка пыталась выцарапать их когтистыми, слишком длинными и тонкими пальцами — намерение, которое ей удалось бы осуществить, если бы ее руки не удерживал высокий худой мужчина, нависший над ее койкой. Искореженное создание пыталось вырываться из хватки, но силы были явно неравны и ей оставалось только громогласно и скорбно завывать, оплакивая невозможность освежевать себе лицо. — Тихо, тихо, все скоро пройдет, боль пройдет… — приговаривал мужчина, отчаянно пытаясь перехватить пациентку так, чтобы иметь возможность дотянуться до столика рядом. К несчастью для него, изуродованная девушка воспользовалась секундным послаблением, чтобы с воплем впиться когтями себе в шею, раздирая кожу и мясо. — Да чтоб тебя огонь забрал, — выругался мужчина, снова сосредотачивая на ней все свое внимание. — Тебе помочь? — поинтересовалась посетительница, до этого лишь молча наблюдавшая за сценой. Обычно она не лезла ему под руку, когда он работал, но сегодняшняя ситуация явно выходила из-под контроля. — Дай кинжал со стола, — не оборачиваясь, бросил ей мужчина. Женщина вздохнула про себя, но выполнила просьбу; даже ей, лишенной знаний о врачебном искусстве, была очевидна скорбная правда. Оказавшись в умелых руках, кинжалу достаточно было свернуть только раз, чтобы несчастная пациентка на койке затихла навсегда. Убивший ее мужчина отложил в сторону ритуальное оружие и наконец обернулся — его изможденное лицо каким-то образом выражало опустошение и раздражение одновременно. — Этна, я же просил тебя больше не приходить. Это опасно — мы слишком мало знаем об этой болезни, ты можешь заразиться совершенно случайно и тогда… Посетительница не дала ему договорить. Вместо этого она шагнула вперед и крепко обняла своего брата, которого не видела уже несколько долгих недель.

***

Этна помогла ему отнести тела в погреб — там, в тени и прохладе, мертвецы могли спокойно дождаться жрецов и ритуалов, что проводили бы их в холодные и всеприемлющие объятия Хозяина душ и птиц. Это заняло время: помимо девушки, свидетельницей смерти которой она стала, в лечебнице накануне скончалось множество пациентов. — Их всегда столько? — спросила Этна у брата, пока они пристраивали очередной труп. Тот в ответ молча покачал головой, и, хотя она не могла по-настоящему рассмотреть выражение его лица в темноте, тишина показалась ей слишком тяжелой, чтобы быть обнадеживающей. Только закончив, они позволили себе отдых, расположившись в небольшом внутреннем дворике за зданием. Это место выглядело так же неопрятно и заброшено, как и все вокруг — бывшие клумбы поросли желтыми сорными травами, кусты стали колючими зарослями, а керамическая плитка дорожек была безнадежно расколочена попадавшими при разрушении соседних домов обломками. Посреди дворика торчало большое узловатое дерево, белое и совершенно сухое — на части его веток еще сохранилась такая же мертвая бесцветная листва, свисающая к земле, как разодранный в клочья саван. Этот безжизненный кадавр почти не отбрасывал тени, совершенно лишней в и так неяркий день, но смотреть на него было все равно неприятно. Хотя брат Этны этого и не делал — сев у стены, он облокотился о ее выщербленный камень, прикрыв глаза, и замер почти неподвижно, пока случайный ветерок гонял по дворику пыль и сухие листья. Сама женщина какое-то время наблюдала за кружением сора в воздухе, но скоро все улеглось и на Белурат пал абсолютный могильный покой серо-желтого полудня. — Элам, — негромко позвала она, смутно напуганная вязкой тишиной, обступавшей их со всех сторон. А когда ответа не последовало, потянулась и легонько дернула за одну из его длинных кос — достаточно, чтобы привлечь внимание, не причиняя боли. На это он отреагировал, наконец открыв глаза и встретившись с ней взглядом. — Ты давно в последний раз нормально спал? Или ел? — поинтересовалась она. Он выглядел болезненно, пусть и не чудовищно, как его бедные пациенты, изуродованные неизвестным мором — по счастью, его пока что мучила всего лишь обычная усталость. Пока что… — Совершенно точно — на этой неделе, можешь не беспокоиться, — Элам попытался улыбнуться в ответ, но получилось слабо. — И ты еще спрашиваешь, почему я продолжаю к тебе ходить — тебя совсем нельзя оставлять одного. — Эй, я же делаю это не потому что мне захотелось ступить на путь аскета. Я бы спал каждый день от заката до рассвета, если бы у меня была возможность, — он отвернулся, чтобы потереть глаза, но какой-то глубинной части Этны показалось, что ее осуждающий взор тоже сыграл свою роль. — Тебе нужен кто-то в подмогу. — Помощники у меня есть. — Друзья и родичи больных, которых ты иногда пускаешь в лечебницу в обмен на то, чтобы они кое-как готовили обезболивающие по твоим рецептам — это не те помощники, — закатила она глаза. — Это все, что есть, и лучше не будет, — отмахнулся Элам, — Кигаль скорее замурует всех заболевших в уцелевших тюремных катакомбах, чем решит действительно бороться с поветрием, а против ее воли сюда мало кто пойдет. Хоть меня оставила в покое — и на том спасибо. Старая Кигаль была инквизитором и одной из последних высших жриц, оставшихся в городе после сокрытия великой башни. Все годы, прошедшие с разорения, она провела не в священном Энир-Илиме, а здесь, со своим народом — и в глазах выживших это давало ей власть, не подлежащую обсуждению. — Она просто не верит, что с поветрием можно бороться, — возразила Этна, — да и так ли она не права? Если кто-то болеет, можно только облегчить страдания, но лекарства нет, ты сам говорил в прошлый раз. — И ради этого мы пережили войну — чтобы тихо вымереть от какой-то заразы… — он покачал головой. Между ними опять повисло молчание, тяжелое и глухое. Этна смотрела ввысь, поверх городских руин — там, в небесах, казавшихся близкими, колебались тени, сотканные в виде прозрачной вуали; Элам не смотрел никуда, снова прикрыв глаза и начав соскальзывать в полудрему. Неподвижный воздух вокруг них пах пылью, гарью и, самую малость, небытием. — Ты же знаешь, что болезнь уже не только в городе? — вновь нарушила тишину Этна. Ей не хотелось говорить об этом брату, особенно здесь и сейчас, но их общее время подходило к концу, а уходить, промолчав, казалось еще более неправильным. — О? — он не открыл глаза и не пошевелился, хотя у женщины не было сомнений в том, что сейчас ее слушают очень внимательно. — Не так давно с равнин вернулся патруль, — продолжила она, — они обходили оставшиеся поселения, хотели зайти в рыбацкую деревню, но их отогнали местные. Сказали — там многие болеют. И начальник патруля еще говорил, что шум там стоял — словно рядом рой насекомых. — Рыбацкая деревня — это же та, что в окрестностях великого моста? — Элам проснулся окончательно и сел прямо; выражение его лица Этне совсем не понравилось. — При большом желании поездку туда и обратно можно уложить в пару дней. — Даже не думай! — его сестра раздосадовано помотала головой. Идя сюда, больше всего она боялась, что его мысли примут именно это направление. — Это пограничье, там всюду рыщут демоны. Наш патруль их видел, когда возвращался обратно. — Там не должно быть мушиной хвори. Эпидемия началась в Белурате — или мы так считаем, — и наши патрули редко ходят к границам. Болезни не путешествуют сами по себе, кто-то или что-то должно было их принести… Он встал с земли и принялся расхаживать по двору — все еще сидящая Этна следила за его порывистыми движениями, мысленно проклиная свою честность и неумение держать язык за зубами. — Это же только ты так думаешь, — беспомощно попыталась возразить она, — может быть, болезнь нанесло ветром, может быть это какое-то колдовство демонов… — Чепуха, — Элам даже не стал ее слушать. — Мне нужно увидеть, что там происходит. Это обязательно. Может быть, кто-то все же занес чуму из Белурата. Может быть, это та же зараза, но из другого источника. Может, вообще что-то новое. Я даже не знаю, какой из этих вариантов паршивее… — Я еду с тобой, — Этна тоже поднялась на ноги, чтобы наконец прекратить его бесполезные метания. — И кто тебя отпустит? У Белурата осталось не так много воинов, чтобы благословенная богами защитница вроде тебя могла шататься со мной невесть где, — по крайней мере, он остановился, хотя нервный и немного лихорадочный блеск в глазах явно давал понять, что слова сестры не принесли ему ни крупицы покоя. — У Белурата осталось не так много лекарей. «А у меня — не так много братьев», — но этого Этна не успела сказать вслух. — Послушай… ты же не глупая. Ты сегодня видела своими глазами — я в тупике. Я ничего не могу сделать, — Элам положил руку на ее плечо в успокаивающем жесте. — Может быть, там я узнаю что-нибудь новое, что-то, что поможет понять, сдвинуться с мёртвой точки. Это призрачная надежда, я не спорю, но разве мы сейчас в том положении, чтобы отвергать даже такую надежду? — Или ты можешь быть там убитым, — в глубине души Этна знала, что уже проиграла. Она проиграла в тот момент, когда вообще решила ему рассказать… нет, по правде, за много лет до этого — когда в охваченном пожарами, штурмуемом городе молодой целитель вытащил маленькую девочку из горящих обломков, оставшихся от ее дома. Этна могла без страха сражаться с золотоглазыми демонами и огненными ужасами, но спорить с братом было выше ее сил. — Если ты хочешь помочь мне, то пригляди за моими помощниками, пока меня не будет, хорошо? — мягко попросил Элам, видя ее колебания. — Я объясню им, что делать, но раньше я не оставлял их самих по себе — как бы я мог… Ты конечно не лекарь, но твоя решимость им пригодится. — Ладно, — она скосила взгляд на все еще удерживающую ее плечо руку. Глубокие ожоговые шрамы шли по ней, начинаясь от кончиков пальцев и поднимаясь все выше, чтобы скрыться наконец под коротким рукавом туники. — А ты пообещай мне, что будешь так осторожен, как только возможно. — Обещаю, — серьезно кивнул Элам. — Не бойся, сестрица. Все будет хорошо.

***

Надежды на то, что поездку действительно удастся уложить всего в пару дней, истаяли довольно быстро. Население Белурата, с которым так или иначе контактировал Элам накануне, по большому счету делилось на две группы: тех, кого новая чума коснулась лично, и тех, кто пока что слышал о ней лишь из третьих рук, от знакомых, соседей или вовсе в вездесущих сплетнях. И если первые скрепя сердце еще принимали его аргументы, то вторые были полностью на стороне Кигаль — и, как на беду, именно к таким людям и относился смотритель городских конюшен. Мужчина был неумолим — если инквизитор сказала, что все оставшиеся ездовые животные отведены под военные нужды, значит так тому и быть, а уважаемый доктор пусть добирается сам, или, что еще лучше — сидит дома и не мается ерундой. Спустя примерно полчаса препирательств Элам решил плюнуть и идти к мосту Эллак пешком. Спустя несколько дней он собрал дорожную сумку, попрощался с Этной и парой своих самых доверенных помощников, оставленных приглядывать за больными, и отправился в путь. По счастью, на выходе из города его задержать не пытались — защитников Белурата были куда больше беспокоили случайные демоны, грозящие пробраться внутрь, чем свои же люди, которым приспичило рисковать головой в приграничье. Выйдя из города ранним утром, он добрался до равнин к полудню — те приветствовали целителя пустотой, легким волнением выцветших трав и бесконечными рядами надгробий, чей старый камень по краям уже начал истончаться в призрачный свет. Видимость на огромном открытом пространстве была великолепной — даже сокрытое теневой завесой солнце сегодня, казалось, давало земле больше света, чем обычно — и никаких огненных демонов вроде как нигде не было. Несколько приободрившись, Элам решил идти не через степь, а на прямую, по тракту: недавно шли дожди и и без того запущенную дорогу немного размыло, но даже так путь по ней был несравненно быстрее — и приятнее — чем по серым одичавшим полям. Путешествие был спокойным, совсем не страшным и в некотором смысле даже легким — хотя сражение с грязной распутицей старого тракта вряд ли можно было назвать беззаботной прогулкой, Элам обнаружил, что все равно наслаждается — воздухом, который не пах затхлостью и смертью, блеклым светом и бескрайним простором, звенящей тишиной, нарушаемой не хриплыми криками умирающих, а шелестом трав под редким ветерком… До деревни засветло он не добрался, укрывшись на ночь у руин старого мавзолея — само здание уже давно сгинуло, стертое с лица земли то ли временем, то ли войной, но остались спиральные колонны и каменные альковы, на вершинах которых восседали, как на насестах, птицеподобные големы. Почтительно поклонившись хранителям мертвых, Элам все же расположился поодаль, хотя их присутствие где-то в ночной темноте и приносило ему хрупкое ощущение защищенности. Костер он решил не разводить — в отличие от многих, целитель не верил, что открытый огонь привлекает демонов магически, но это не означало, что они не могли заметить его самым банальным образом, просто разглядев в непроглядном мраке внезапно вспыхнувшую яркую искру. Рисковать так глупо он не собирался, а потому уснул, закутавшись в шерстяной плащ — ночи его страны, пойманной в ловушку теней на самом излете лета, обычно были достаточно теплыми, чтобы такое могло сойти с рук. В противоположность предыдущему ясному дню, новое утро встретило Элама легкой моросью и порывами налетающего с реки ветра — но равнины все так же были пусты, не считая редких руин и пары узловатых деревьев, и это внушало целителю несмелый оптимизм. До окрестностей моста он добрался под вечер и все же сошел с тракта, скрываясь в степных травах, насколько позволял его рост — хотя в нужном ему направлении от основной дороги и отходила слегка заросшая, но все же заметная тропинка, шататься по ней на виду на самой границе равнин казалось не очень разумной идеей. В итоге к цели своего путешествия Элам пробирался по бездорожью, со стороны озера — от него по вечернему времени потянулся туман и что-то неуютно-могильное, так что целитель закутался в плащ поплотнее. Сама деревенька, наконец открывшаяся его взгляду, громоздилась на приозерных скалах — большая часть ее домов хорошо просматривалась от берега; несмотря на сгущающиеся сумерки, ни в одном из окон не горел свет — и вот это целителю совсем не понравилось. Отыскав на склоне относительно пологое место, он осторожно полез наверх, гадая, насколько же обоснованными в итоге окажутся его дурные предчувствия. При ближайшем рассмотрении деревня тоже не внушала надежд: окна пялились на целителя темными слепыми провалами, дворы заросли кустарниками и сорняками… а еще было тихо, настолько, что бредущий между хижин Элам мог отчетливо слышать эхо пульса в своих ушах. «Неправильно», — подумал он, — «Здесь все неправильно, так не должно быть.» Стоны и крики больных были верными спутниками мора, да и Этна рассказывала, что бывший здесь недавно патруль слышал гул насекомых — а уж этот звук, за прошедшие месяцы въевшийся в самые глубины разума, Элам не перепутал бы ни с чем. Но воздух вокруг был холоден, неподвижен и наполнен совершенным безмолвием — и, зная течение болезни, неумолимое, но неторопливое, казалось маловероятным, что поселение успело вымереть до последней души всего за пару недель. Еще раз тревожно оглядевшись по сторонам, целитель заметил приоткрытую дверь одного из домов поодаль — черная щель манила и отталкивала одновременно. Недолго поколебавшись, он подошел, чтобы заглянуть внутрь, и, когда его зрение приспособилось ко тьме помещения, смог разглядеть… пепел. Пол комнатушки был покрыт пеплом и сажей, в которых валялся обугленный остров того, в чем он узнал тело больного мушиной хворью на последней стадии метаморфоза. Роговесты не боролись с болезнями огнем. Они вообще старались держаться от него как можно дальше с тех пор, как грянула война и огонь стал оружием их заклятых врагов. Стоя в дверном проеме и глядя на сгоревший труп, Элам остро ощущал, как вдоль его позвоночника поднимается чувство чистого, незамутненного ужаса. Первым порывом было бежать прочь со всех ног, но целитель подавил его в зародыше. Если демоны успели увидеть его, то паническое бегство не поможет, а если нет — выдаст его присутствие с головой. Хотя возможно проклятые твари уже покинули деревню… Элам присел и протянул здоровую руку к пепельному завалу — от него слабо поднималось тепло. Если не все поселение, то по крайней мере этот несчастный сгорел не так давно. Целитель медленно поднялся с земли и вышел прочь, в сгущающуюся ночь. Пробираясь вдоль стен и покосившихся заборов, чтобы не оказаться случайно на открытом пространстве, он судорожно пытался прикинуть, как бы выйти к деревенской окраине побыстрее — и не оказаться после этого у крутого скального обрыва. Вокруг по-прежнему стояла гробовая тишина. Выбивающий дух удар обрушился на него, когда он проходил мимо почти незаметного узкого проема между домами. Что-то резко влетело ему под дых, бросая на землю, а потом сильно и грубо дернуло, переворачивая на спину; дезориентированный Элам попытался хоть как-то отползти в сторону, но темнота вокруг внезапно осветилась чужеродным, неестественным красно-малиновым светом, и он увидел клинок, направленный ему точно в горло. Хозяин меча стоял над роговестом — высокий рыцарь в красном плаще с острым колпаком, казавшимся из-за освещения то ли обагренным кровью, то ли сотканным из языков пламени. Одна его рука, воздетая вверх, полыхала — это от нее исходил алый свет, — а во второй он держал длинный перекрученный меч, тот самый, что угрожал сейчас жизни Элама. На груди рыцаря сверкнула пектораль — пара золотых змей, изящно переплетенных между собой. Если бы Элам мог, он бы закричал, но пока его внутренних сил хватило только на бессвязный поток мыслей о его лечебнице, огне, смерти и Этне, которая наверняка будет плакать больше, чем он, дурак, заслуживает. — Что ты здесь делаешь, рогатая тварь? — спросил его огненный демон. Голос был женским. Он попытался сказать что-то, но смог выдавить из себя только невнятную смесь кашля и хрипа. Жуткую демоницу это не удовлетворило. — Отвечай. Сейчас же, — даже звучала она, как змея, холодно, мерзко и ядовито. — У тебя есть пять секунд, чтобы сказать мне что-то, достойное моего слуха. — Я целитель! Из Белурата! Я тут искал мух, ну, искал больных, в этой деревне, — выпалил Элам как мог. Смысла во лжи он не видел никакого — да и рассказать правду, если честно, у него получилось так себе. Но пять секунд прошли, а он еще был жив — значит, демоница уловила в потоке его слов нечто ей интересное. — Ты связан с мушиным поветрием? Как? — требовательно спросила она. — Я его изучал, с самого начала, с тех пор, как оно началось в городе. Пытался лечить больных, искать лекарства. Здесь тоже были больные, мне надо было взглянуть, поэтому я приехал, но… — не зная, как обрисовать ей в полной мере свой взгляд на сложившуюся ситуацию, Элам попытался пожать плечами — жест получился крайне жалким в силу того, что он все еще лежал на земле в грязи и его довольно заметно трясло. — Значит ты утверждаешь, что что-то знаешь об этой болезни? — ничего подобного Элам не утверждал, хотя все равно осторожно кивнул. Он понятия не имел, к чему ведет демоница, но гореть заживо ему совершенно не хотелось. Немного помолчав, она хмыкнула, а потом отвела меч в сторону и наклонилась, сгребая целителя за горло и вздергивая на ноги. Хватка у нее была железная — на мгновение Эламу показалось, что она собирается не сжечь его, а придушить — или просто свернуть шею. — Я — Хильда из огненных рыцарей, — сказала она, — по воле моего господина я изучаю вашу новую болезнь. Сейчас я возвращаюсь в Энсис. И тебя, роговест, я забираю с собой.