Часть 16

Сэр Мессмер сдержал свое слово: остатками штрафного отряда было дозволено остаться с Эламом — и почти все выжившие воспользовались данным дозволением. Помимо сержанта, под началом роговеста оказались памятные ему Отто и фуражир Адриан, а также трое их товарищей, которых Брамт представил, попутно размышляя вслух о том, что за судьба ожидала теперь его людей. — Вы не обессудьте за прямоту, господин, но из наших не все захотели остаться. Против вас-то самого ни у кого ничего нет, но… споры у нас были с парнями, ну, о том, что мы все тут сделали в войну, и не все со мной согласились. Я их решил не держать — все равно добра бы от этого не вышло. — Разумное решение, — согласился целитель. Что бы кому ни приказывали лидеры крестового похода, здесь у него было ничтожно мало друзей — и остерегаться собственной свиты хотелось в последнюю очередь. Солдаты разместились в церковном квартале рядом с комнатами Элама — это он уже ни с кем не согласовывал, справедливо решив, что, если бы ветхие пустующие помещения представляли бы для прочих обитателей Крепости хоть какой-то интерес, то они не простояли бы заброшенными долгие годы. Брамту же целитель поручил убрать вещи Хильды в самовольно реквизированный штрафниками чулан — несомненное проявление малодушия, которое бы самой женщине не пришлось по душе, но он всегда был готов признать себя трусом в том, что касалось воспоминаний. Хватит и того, что из их лаборатории он уже никуда не денется. И лаборатория была нужна, потому что эксперименты, терпеливо дожидавшиеся своего часа, больше нельзя было откладывать в долгий ящик. Что, конечно, тоже было небольшим лицемерием — если бы целитель хотел найти предлог, чтобы не притрагиваться к образцам еще какое-то время, то он бы справился с этим с легкостью… но чувство, обосновавшееся где-то внутри него на церемонии похорон, никуда не исчезло. Элам все так же ощущал, как мир застывает вокруг янтарем — и все так же его терзала потребность кричать и выть, и рвать когтями эту глухую пелену, этот обволакивающий его смертный саван. Это был гнев — не знакомая ледяная и размеренная ненависть к тем, кто разбил — и позволил разбить — его мир на мелкие осколки, а нечто иное, нечто иступленное, и яростное, и огненное. Если раньше его работа ощущалась скорее как распутывание свалявшегося клубка ниток без конца и начала, то теперь узлы хотелось не развязывать, а рубить — и Элам не был уверен, что это хорошая перемена. Целитель и раньше предпринимал попытки воздействовать на гниль, кровавые опухоли и мушиную плесень различными методами, описанными в белуратских медицинских трактатах и справочниках парфюмеров из страны Древа Эрд, но ни одна из них не дала результатов — и потому теперь ему хотелось попробовать нечто принципиально иное. Настойками, и пилюлями, и даже самым острым ланцетом не изгонишь присутствие бога — но, как порой пространно упоминали манускрипты Энир-Илима, неземные материи могли гореть не хуже, чем мирские. Инквизиторы, конечно, писали о совсем другом огне — милосердном и безумном желтом пламени, которое любой ценой нужно было держать вдали от мира. Покопавшись немного в обрывочных, но жутких описаниях, целитель пришел к выводу, что именно эта сила, сколь бы могучей она не была, для него бесполезна — но он уже успел узнать и увидеть достаточно, чтобы не ограничивать свою задачу одним решением. Любое пламя могло испепелять. Любой огонь, зажженный не в этом мире, мог дотянуться до небес. И здесь, в Теневой крепости Мессмера Колосажателя, было в достатке такого огня. Идея была проста, но требовала непростой реализации. Элам знал, что бывает с людьми, если просто швырнуть их в малиново-алый пожар, лучше, чем ему когда-либо хотелось — и это совершенно точно не был необходимый ему результат. Для того, чтобы превратить яд в лекарство, над ним предстояло кропотливо поработать. И потому первым настоящим приказом, который получили от роговеста его штрафники, было раздобыть как можно больше того угля, что добавляли в пищу солдаты в походных кухнях крестового похода. Поручение вызвало легкое удивление, но не ропот — те, кто остался с ним, были готовы, кажется, уже ко всему, — и вскоре целитель разжился парой до краев забитых жаровен. Работать с ними было неприятно — сказывался ли это остаточный эффект от колдовства или что-то иное, но Элама бросало в дрожь, даже когда он перекладывал угольки каминными щипцами, а и без того участившиеся после смерти Хильды кошмары стали совсем уж невыносимы. Когда Брамт, не выдержавший молчаливого наблюдения за мытарствами своего господина, попросился ассистировать в экспериментах, роговест наконец сдался — сержант врачевателем пусть и не был, но распихать уголь по емкостям с образцами ему точно было по силам. Именно поэтому однажды утром Брамт, так и не оставивший самопровозглашенной обязанности лично таскать Эламу еду на каждый прием пищи, вместе с завтраком принес еще и новости. — У нас там в горшках плесень сдохла, — сообщил он несколько неуверенно; по лицу сержанта явно читалось, что дать собственную оценку произошедшему он затрудняется. Пытать беднягу расспросами лишний раз смысла не было — целитель должен был увидеть все сам, и если это действительно было тем, чем звучало… Оно было. Какое-то время назад Элам поместил в горшок смесь грибков и гнили с болот Рауха, приказав Брамту каждый день докладывать туда угли — и теперь вновь открытая тара в его руках была девственно-чиста, если не считать черных угольных полосок на глиняных стенках. Образцы не просто обгорели — их испепелило без остатка, так, словно бы они никогда и не существовали. Это было ненормально — и именно в том смысле, который был нужен Эламу. Не желая торопиться с выводами, он вскрыл и прочие отведенные под эксперимент емкости — и во всех его ждала та же картина: нечистые ткани исчезли без следа. Последний горшок, изначально забитый обычным лесным мусором, теперь был наполнен пеплом — это тоже было приятной новостью. — Замечательно, — произнес роговест достаточно громко, чтобы увязавшийся с ним сержант услышал и не мучил себя тревогами без причины. — Сколько у нас еще осталось угля? — Да немного, мы на эту посуду почти все извели. А сколько нам надо-то? Нешто как на кузницу? — На десяток кузниц, я думаю. Пока я только подтвердил, что с этим можно работать, не более. Ничего еще даже не началось, — и это была правда. На то, чтобы обернуть этот очищающий эффект на нужные целителю цели, уйдет время, много времени… но это — впервые — был настоящий прогресс. — Да где ж мы возьмем столько?! — а вот сержанта волновали сугубо текущие проблемы. — Оно ж не как обычный уголь, оно же остается от всяких… колдунств. Эх, была б мадам наша с нами, мы б ее попросили сесть и нам нажечь специально, но да куда ж теперь… Слова Брамта всколыхнули душу глухой болью — призрачной тоской по прошедшему и неслучившемуся разом, — так что Элам почти пропустил главный смысл его слов. А смысл этот был важен. — Я идиот, — провозгласил роговест спустя несколько секунд, ушедших на то, чтобы мысль наконец связно сформировалась в его голове. — Вы что это такое говорите?! — но праведные возмущения Брамта никто уже не слушал. — В том лесу с кровопускателями — ты не помнишь, но Хильда помогала мне тебя лечить. Это из-за нее все сработало, из-за ее огня. То, что мы искали, наше лекарство, всегда было у нас в руках. Я идиот! — Элам никогда не мог стоять на месте, когда мысли кипели в его голове, словно скорпионья похлебка над очагом, но сейчас ему хотелось не просто метаться, а придушить себя своими же руками. — Все это время, все эти месяцы! Мы могли бы работать над этим с самого начала, не копаться в архиве, не ездить в проклятый Раух, чтоб он сгорел! Я мог бы додуматься до этого с самого начала! — А, эм… так до чего «этого» вы додумались-то? Я, простите, ни беса не понимаю, с чего вы вдруг так разволновались. — В основе всех болезней, что мы пытались здесь лечить, лежат проклятья неземной природы, и эти проклятья горят, горят в огне Колосажателя, которым владеют все в вашем походе! Я даже не был нужен Хильде, она смогла бы все сделать сама! — Ну нет, господин, стойте! Да, и так тоже! — и сержант действительно физически остановил кружившего вокруг него роговеста, вцепившись тому в плечи; приятным это не было, но не настолько, чтобы вырваться из хватки немедленно — тем более, что секунду спустя Брамт и сам убрал руки. — Кхм, извините. Мне просто думается, что вы вообще не будете меня слушать, пока вот так вот бегаете. — А тебе есть, что сказать? — раздраженное рычание в голосе Элама прорезалось вполне заметно, но ни его самого, ни сержанта это не волновало. — Ну да вообще-то. Вы не злитесь только, но мне кажется, что вы, это, перегибаете мальца, — Брамт развел руками. — Задним-то умом мы все крепки, но тогда-то нам откуда было знать? Это ж не только вы не додумались, но и мадам Хильда, и хрен тот лысый… вообще никто. Я вот, например, и сейчас до конца не понял, хотя вместе с вами от чудищ по тем болотам да лесам бегал. — Да от тебя этого никто и не ждал, — Элам прикрыл глаза и потер переносицу; медленно, но верно у него начинала разбаливаться голова. — Я трудился над этим годами, еще в Белурате, и тут… я работал с Хильдой месяцы. Месяцы! И только сейчас я понял, что она… — Мадам не от того умерла, что вы не догадались до чего-то, — резко прервал его сержант; целитель вытаращился на него в ответ, словно бы тот на пустом месте окатил его водой. — Я… такого не говорил, — после долгой паузы выдавил роговест. — Вы такую хрень думали. А это хрень, уж я-то знаю. Я, когда только попал в штрафной отряд, тоже постоянно думал — а вот коли б я не женился никогда? И у Агнессы бы все было хорошо, и я бы сам так паршиво не кончил. И вот я так думал-думал, а потом сказал Отто и тот ответил, что я дурак, потому что проблема вообще-то в том, что у моей жены папаша — сволочь. — Ты это все вообще к чему…? — К тому, господин, что вы за всех этих богов да рыцарей отвечать не обязаны. Вон у мадам Хильды этот огонь был бес знает сколько лет, и архив в Хранилище она собирала, и в Раухе видела то же, что вы — так что теперь, вы скажете, это она сама и виновата? — Конечно нет, — Элам покачал головой и пожалел об этом — пульсирующая боль внутри черепа от движения только усилилась. — Ну вот видите. Роговест вздохнул и отвернулся от теплого, мягкого и невыносимо сострадательного взгляда сержанта. Его слова предназначались для успокоения и утешения, но Элам не чувствовал ни того, ни другого. Только застывающий янтарь, и воющий от яростного бессилия огонь в груди, и пелену забвения. — Я передумал, — наконец сказал целитель, после тишины затянувшегося молчания его усталый и слабый голос прозвучал почти громогласно. — Мне не нужен уголь, мне нужен огонь… нет, его источник. Такой, чтобы я мог изменять его под свои цели. — Звучит, как магия рыцарская, они постоянно разные штуки придумывают новые, — пробормотал Брамт; на своего господина он смотрел с тревогой, но продолжать увещевания не решился. — «Магия рыцарская», — повторил Элам. Мигрень мешала думать быстро, но напрашивающаяся логическая цепочка была слишком проста, чтобы это действительно могло помешать. Осталось только решить, кто… Кандидатов было не так уж и много. Зальца ненавидел его лютой ненавистью, капитан Куд производил впечатление скорее мастера меча, чем колдовских практик, и к тому же наверняка доложит Мессмеру о каждом его вздохе, а кроме них роговест был хоть немного знаком только с… — Иди и найди мне Флавиана, — против воли целитель поморщился — избранный вариант его не радовал, но остальные были еще хуже. — Не приглашай его сюда и вообще с ним не говори, просто найти и проводи меня потом до… где бы он там ни был. — Сейчас? — в тоне Брамта было многовато сомнения, но все же открыто он не возражал. Хорошо. — Сейчас, — подтвердил Элам, и сержант, ответив коротким кивком, вышел из лаборатории, более ничего не сказав.

***

Поиски заняли у его телохранителя меньше времени, чем в глубине души надеялся роговест — не прошло и пары часов, как сержант вернулся, возвестив о своем прибытии символическим стуком в дверь. От шума так и не утихшая боль пронзила голову целителя с новой силой, но он отбросил трусливое побуждение отказаться из-за этого от намеченных планов. Общение с капелланом не будет приятным в любом случае — даже если Элам придет к нему без мигрени, то наверняка заработает ее в процессе, так что не было смысла откладывать неизбежное. Они покинули лабораторию вдвоем, но после Брамт повел своего господина не на верхние ярусы Крепости, а дальше вглубь церковного квартала. — Соседи мы все, оказывается, — ответил сержант на незаданный вопрос. — Вот вроде и живут до сих пор в этих руинах три калеки, а поди ж ты, как сложилось. Целитель, пребывавший в мрачном расположении духа, на это не сказал ничего: чем дальше, тем меньше он верил в совпадения — и тем меньше ожидал, что судьба будет разыгрывать карты в его пользу. Покинутый район, по которому они шли, и правда казался руинами, куда более древними и заброшенными, чем им, если задуматься, полагалось быть. Пустые дома зияли черными дырами оконных и дверных проемов, как никому ненужные мертвецы с выклеванными птицами глазами, а воздух вокруг был влажным и затхлым, словно на берегу застоявшегося пруда, который вот-вот превратится в болото. По пути порой попадались остовы деревьев, но то были лишь безжизненные оболочки давно погибших растений. Это место, рассеяно думал Элам сквозь завесу боли, было похоже на кладбище больше, чем любой виденный им настоящий погост. С другой стороны, разве не стала после войны вся эта земля одним исполинским склепом…? Дорога привела их в просторное помещение, судя по его структуре и остаткам выдержавших натиск времени и пренебрежения украшений когда-то бывшее церковью. Но даже если воля отвратительной древесной королевы некогда и обитала под этими сводами, теперь от нее не осталось ничего — роговест прошел бывший храм насквозь, не ощутив ни дурноты, ни чужого ненавидящего присутствия. За алтарем имелся неприметный проход, уходивший куда-то в темные недра подвалов Крепости — именно туда целитель и спустился следом за сержантом. Изнутри коридоры напоминали те, что вели в его собственные комнаты, только здесь никто не предпринял даже самых жалких попыток привести окружающее пространство в порядок: пыль и грязь покрывали полы толстым слоем, а на стенах, поблескивавших от сырости, промеж мха и трещин виднелись зеленоватые пятна плесени. Зато выводил этот лабиринт не на обычные жилые этажи, а в огромную естественную пещеру, рассеченную пополам, словно ударом божественного гнева, бездонной черной расщелиной. Непреодолимым, впрочем, это препятствие не было — здесь кто-то все же позаботился достаточно, чтобы перекинуть через пропасть подвесной мост, довольно добротный и крепкий на вид. Перед этим мостом Брамт наконец остановился. — Там дальше этот чудик… не живет даже, а я не знаю. Но там он, вы не пропустите, — сообщил сержант вроде бы и спокойно, но от целителя не укрылось напряжение, стоявшее за его словами. — Мне сходить с вами? — Не надо, — тут же ответил Элам. По словам сэра Мессмера, которые личный опыт целителя пока подтверждал, Флавиан любил говорить вещи, которые его собеседники не хотели бы слышать. И не хотели бы, чтобы их слышал кто-то еще — тем более, если речь шла о сержанте, и без того успевшего распереживаться за благополучие господина. Конечно, он не будет в восторге от такого приказа — но это лучше, чем сваливать на его голову еще больше вещей, которые совершенно точно не были его заботой. — Ты можешь быть свободен, я запомнил дорогу и смогу вернуться, — подумав, добавил роговест. Это не было полной правдой — риск заблудиться где-нибудь в закоулках подземелий был достаточно велик, — но присутствие столь неравнодушного защитника поблизости именно сейчас могло создать куда большее число проблем в перспективе. К его чести, Брамт подчинился сразу — уже перейдя мост и оглянувшись на оставленную позади сторону каньона, Элам не увидел там ни единой души. За мостом оказались арочные ворота и еще один коридор, на сей раз совсем короткий — он привел целителя на лестницу, уходившую еще дальше к корням земли. Это уже было глубоковато — по смутным прикидкам Элама, он уже должен был быть ниже, чем фундамент Крепости или даже плато. К чему же в таком случае он спускался теперь…? Ответ он получил уже внизу — за лестницей ждал небольшой зал, ведший наружу, в место, подобного которому Элам не видел никогда. Землю здесь покрывала неглубокая мутная жижа — темная, почти черная с неестественным золотистым отливом в местах, где о ее поверхность преломлялся бледный солнечный свет; в отличие от красных трясин Рауха, это болото пахло не сладостью и распадом, а чем-то землистым и травяным, и никак не сковывало движение. Растительность тут тоже была другая — из грязной воды тянулись ввысь не перезревшие бутоны, прогнившие изнутри, а темные, шипастые лозы, вившиеся вокруг, словно те тени, что оплетали собой всю эту многострадальную страну. Но и цветы здесь были тоже, хотя среди терновых зарослей Элам распознал их не сразу — жалкие сумрачные кадавры, кривые пародии на лучезарные поля подсолнухов. В иных, непроклятых землях подсолнухи тянулись к небесным светилам — или, как рассказывала ему Хильда, когда погружалась в воспоминания о доме, к свету Древа Эрд, — но здесь они стояли, повернувшись понурыми головами к… Ни разу в своей жизни Элам не видел так близко Древо Упадка — и теперь от открывшегося зрелища перехватывало дыхание. Перекрученные искореженные стволы возвышались стеной, заполнявшей собою все небо, словно спираль, куда более великая, чем даже Энир-Илим, растущая от истоков земной жизни единственно с тем, чтобы собой объединить ее с жизнью небесной. Само Древо казалось состоявшим из тени, но это был не призрачный мрак проклятий, окутывавший великую башню, проросший деревцем за храмом гнили или обволакивавший сами небеса вуалью; нет, эта тень была здесь изначально, она происходила из земли, она была землей, ее плотью и сутью, и она истекала, как кровью, янтарным золотом, одновременно безумно похожим и бесконечно чуждым той благодати, которую провозглашали священной воины крестового похода. — Это потрясающе, правда? — протянул знакомый мягкий голос и Элам вздрогнул, отмирая. Оказалось, что он, завороженный Древом, не заметил то, за чем сюда и явился — сидевшего чуть поодаль, прямо в болотной грязи, человека в красном. Но вот Флавиан его заметил — и обернулся с приветственной улыбкой и рукой, поднятой в приглашающем жесте. Целитель вздохнул про себя, но приблизился — улегшаяся было мигрень опять дала о себе знать, а один только вид капеллана вызывал прилив раздражения, но отступать было уже слишком поздно. — Тебя не учили чувствовать это специально, но ты — все еще сын этой земли и ощущаешь, как она скорбит по тебе, даже сейчас, — Флавиан смотрел на роговеста снизу вверх, ожидая ответа, но его не было. Да и что вообще можно ответить на подобное…? Секунды тишины текли медленно, будто густая смола, пока огненный рыцарь не осознал наконец, что его слова повисли в пустоте. — Ты в любом случае здесь, — Флавиан слегка поежился и отвернулся; кажется, даже он в конце концов начал ощущать неловкость. — Я начал бояться, что ты решишь не приходить, но ты пришел. Это хорошо. — Почему же? — спросил роговест; он не знал, с чего бы рыцарю его ожидать, но знал, что ему это было не по душе. — Ну, ты мне нравишься. — Великолепно, — чувство абсолютно точно не было взаимным, но на мгновение Эламу стало интересно, откуда оно вообще взялось — с этим конкретным крестоносцем он никогда даже не пытался быть вежливым, не говоря уже о том, чтобы добиваться его симпатии целенаправленно. Что, возможно, было упущением с учетом его грядущих планов — но, как бы тошно не было Эламу это признать, у него, как у человека, были свои пределы. Хотя ничего из этого целитель не сказал вслух, направление его мыслей от капеллана похоже не ускользнуло. — Это все тьма, — сказал он, — такая глубокая, непроглядная, в ней можно задохнуться, если надолго остаешься один или будешь думать о ней слишком много. Та тьма, которой все кончается и после которой не будет ничего, никогда. Ты понимаешь. Последние слова не были вопросом, но целитель все равно утвердительно склонил голову — он действительно понимал, хотя для него то, о чем говорил крестоносец, было не бесконечной тьмой, а сумрачным безветренным полднем, белыми мертвыми деревьями, не дававшими тени, и застывающим янтарем. — Здесь мало таких людей, как ты, — продолжил Флавиан. — Тех, кто верит, что все еще не закончилось, кто не принимает тьму. Этим ты похож на Квилайна. Ты знаешь Квилайна? — Пока не имел удовольствия, — по первым ощущениям имя было незнакомым, а продираться ради этого разговора через головную боль, чтобы покопаться в глубинах памяти, целитель не собирался. — Ох, это хорошо. Вы очень сильно друг другу не понравитесь, — капеллан задумчиво кивнул. — Но он тоже до сих пор находит в себе силы сражаться с забвением. Меня восхищает это, в таких, как ты и он. Надежда. — Большое спасибо, но вообще-то я пришел по делу, — ему стоило переходить к сути побыстрее, если он не хотел, чтобы его голова лопнула от мигрени и не самых осмысленных разглагольствований огненного рыцаря. — А, да. Одну секунду. Постой спокойно, пожалуйста. Флавиан поднялся из болота — его заляпанные грязью плащ и длинные волосы потянулись за ним шлейфом — и наконец оказался с роговестом лицом к лицу. А затем внезапно протянул руку, касаясь чужого виска — справа, там, где гнездилась пульсация боли. Прикосновение не продлилось и мига — Элам отшатнулся сразу же, чудом не запутавшись в собственной длиннополой одежде и не рухнув в черно-золотую муть. Ситуацию нисколько не спасало то, что капеллан немедленно бросился его ловить. — Ой, извини! Я не думал, что это будет так плохо! — Я вообще не видел, чтобы ты думал! Руки от меня убери! — ему совершенно точно не следовало отпускать Брамта. По крайней мере, присутствие сержанта избавило бы его от этой головой боли. Погодите-ка. — Моя голова, — пробормотал Элам, от удивления даже забыв полить отборной руганью все еще торчавшего рядом огненного рыцаря. — Все-таки помогло? О, это замечательно, я ни на ком еще это не пробовал, — Флавиан просиял. — Хотя, наверное, мне надо было сначала сказать, что я хочу сделать… — Это было бы неплохо, — хмуро откликнулся роговест. Его мигрень исчезла без следа, хотя способ избавления от нее оставил не самый приятный осадок. — И что именно ты сделал? Ты умеешь лечить? Если еще и этот крестоносец мог исцелять любые болезни все это время… — Я много лет был жрецом Золотого Порядка и владею целительной магией Древа Эрд. Хотя скорее «владел». Раньше. Теперь у нас иное Древо, и у него иные чудеса, — рыцарь кивнул головой в сторону черного скрюченного исполина, высившегося за их спинами. — Но ты — его дитя, и оно тебя оберегает. Я не уверен, что эта молитва сработает для кого-то из моего народа. — И насколько хороши эти молитвы, когда они работают? — Я понимаю, про что ты. Нет, прости. Эта сила… она восполняет утраченное, восстанавливает сломанное. Она слишком тихая, защитная для того, что ты хочешь сделать. — Откуда ты знаешь, чего я хочу? — от его слов Элам испытал одновременно разочарование, облегчение и раздражение. И последнего было больше всего. — Тебе, наверное, про меня сказали. Что я… — с печальной улыбой капеллан легонько постучал себя по центру лба, –…но это не совсем так. Совсем не так. На самом деле это оно говорит со мной. О том, что было, что будет, и чего не было. Оно говорит мне, что ты хочешь сжечь бога, хотя я не понимаю, как. — Это драматическое преувеличение, — целитель скривился. — Я хочу использовать ваш огонь для исцеления болезней, вызванных божественным проклятьем. И для этого мне нужно, чтобы кто-то научил меня его призывать. Впервые с начала их разговора Флавиан помрачнел. — Ты уже знаешь, что пламя мессира — не просто огонь. Оно живет, оно чувствует, оно знает. Оно помнит, и оно помнит тебя. И… мы взываем к нему с верой в сердце, через нашу связь с господином. Во что ты веришь? — Ни во что, — ответил роговест. На самом деле он верил во многие вещи. В тепло болезненно-крепких объятий Этны, в которых хотелось остаться навсегда. В стальной голос Брамта, обещавшего разъяренному огненному рыцарю смерть посреди прогнивших насквозь болот. В нежное касание пальцев Хильды, сжимавшей его ладонь, пока ветер без будущего и прошлого резвился над черными крепостными стенами. Ничто из этого не было той верой, о которой говорил Флавиан, и они оба это понимали. — Итак, вариантов нет, — и это роговест отказывался принимать. Если не сам, то он сделает это через кого-то. Через капеллана, или Куда, или Зальцу, или самого проклятого Колосажателя, если так будет надо. — Не… совсем… — Флавиан колебался, и это было заметно. Ему явно не хотелось продолжать говорить, но все же он понимал, что промолчать ему уже не позволят. — Любой огонь можно зажечь, если у тебя есть топливо и искра. Искра… должна у тебя быть, мессир посвящал тебя в рыцари. Меня там не было, поэтому я не могу сказать тебе точнее. Но вот топливо… мы топим огонь верой, но изначально он горит на мраке, на всем черном, мерзком, человеческом и живом, что есть у нас в душах. Готов ли ты… скормить свою душу бездонному змею? — Я готов на все, что потребуется, — отрезал Элам. Неужели этот крестоносец действительно думал, что он остановится сейчас? Кажется, нет, он так не думал. Улыбка Флавиана была горькой, но не разочарованной и не удивленной. — Тебе будет больно. Я думаю, ты знаешь. И спасибо, — сказал он. И, в ответ на чужой вопросительный взгляд, добавил: — За то, что хочешь развеять тьму для всех нас.