Пролог: Отравленный сладостью макарон

      В приюте святой Агаты сегодня было шумно, воспитатели и нянечки, подстать любопытным детишкам, вытягивали головы, словно цапли, в попытке увидеть, уловить и запечатлеть образ необычно красочного конвоя на чёрных кадилаках. Феликс лениво точил прутик откидным ножом, украденным у уличного хулигана вчерашним утром. Разбитая губа садинила — подарок от утреннего задиры за завтраком.       «Девчонка!» — кричали они, избивая его худощавое тело, калачиком скутившееся у запасной лестницы возле столовой. Яблоко было плотно зажато в его маленьких кулачках. Возможно, ему бы не досталось, отдай он им чёртово яблоко, но…       Какая уже разница?       Яблоко съедено, губа разбита. И эти придурки отвлеклись на богатеньких господ, прибывших в эту жопу мира Бог знает зачем.       Гладкие чёрные кадиллаки урчат, останавливаясь у церкви Св. Агаты, двери открываются в унисон, когда начищенные оксфордские туфли и шпильки щёлкают по потрескавшемуся тротуару. Воздух меняется, дорогой парфюм прорывается сквозь затхлый запах варёной капусты и влажного линолеума.       Адель Каваллоне выходит, её изумрудно-зелёное платье обтягивает каждый изгиб, словно оно было сшито на её коже. Единственная жемчужная серёжка блестит под слабым солнечным светом, намеренно несоответствующая, потому что совершенство навевает ей скуку. Её губы, накрашенные тем же алым, что и свежая кровь, изгибаются в улыбке, достаточно резкой, чтобы перерезать глотки.       Внутри её уже ждёт директор — потный мужчина с залысинами и корыстным взгядом. Он торопливо спешит поприветствовать её, вытирая ладони о брюки, прежде чем протянуть руку, которую она не пожимает.       — Где он? — Её голос — бархат, обёрнутый вокруг стали. — Мальчик с фотографии. Тот, у которого… — Она лениво жестикулирует на своем лице, обводя невидимые веснушки. — …дикие глаза.       Пауза.       Директор что-то бормочет о «процедуре», но телохранитель Адель, Даниэль, гора в сшитом на заказ костюме, заставляет его замолчать взглядом. Она щёлкает пальцами. Кожаный портфель приземляется на стол, открываясь, и из него видны стопки евро.       Её ухоженный ноготь постукивает по краю портфеля один, два раза, прежде чем с ухмылкой подвинуть его к директору.       — Считайте это… пожертвованием. А сейчас, сейчас приведите мне ребёнка. Желательно, прежде чем я решу, что ваш приют нуждается в ремонте.       В конце коридора Феликс замечает мелькание между ног таращащихся куда-то вдаль сотрудников: вспышки зелёного шёлка, опасное покачивание бёдер, то, как её взгляд прорезает комнату, словно скальпель. А затем…       Она видит его.       Эти темные глаза прикованы к его разбитой губе, его сжатым кулакам, дерзкому наклону подбородка. Что-то голодное мелькает в её выражении лица.       — А, — она выдыхает, — Вот ты где. – Её пятка поворачивается к нему, преднамеренно, хищно. — Иди сюда, лисёнок. Посмотрим кусаются ли эти зубки.       Даниэль напрягается позади нее, сжимая челюсти. Но Адель? Она уже тянется. Пальцы в перчатках зависают у щеки Феликса, не совсем касаясь её. Пока что.       Но мальчик отшатыватывется. Знает, что нельзя доверять никому, а особенно тем, кто выглядит приторно красиво на первый взгляд. Запах духов молодой женщины врезается в ноздри мальчика, тошнотворно сладкий, тошнотворно взрослый и не подходящий для этого провонявшего сыростью и окурками места.       Смотрит дико, с опасением и примесью страха. Чувствует опасность и пятится к монахине неосознанно, хотя в Бога и дурацкие книжки о спасении не верит.       Ухмылка Адель становится шире, не обращая внимания на его отскок. Она плавно приседает, юбки развеваются вокруг нее, словно вуаль, пока их лица не оказываются на одном уровне. Достаточно близко, чтобы Феликс мог сосчитать золотые искорки в её радужных оболочках.       — Умный мальчик — бормочет она, наклоняя голову. — Но страх — это такая… скучная тактика выживания.       Её перчатка касается воздуха рядом с его ушибленной щекой. Призрачно, дразняще.       Затем, взмахом фокусника, она достаёт из рукава серебряный портсигар. Щёлкает им по карману. Внутри: не сигареты, а нежные пастельные макароны. Клубника. Фисташки. Лавандово-медовые.       — Голоден? — Она выбирает один, держа его между ними, как таинство. — Они из Парижа. Шеф-повар, который готовит их, однажды отравил герцога за то, что он слишком громко храпел за ужином.       Смех, похожий на треск хрусталя.       — Я наняла его на следующий день. — Позади неё Даниэль неодобрительно хрюкает. Адель игнорирует его, подталкивая угощение к губам Феликса. Ждёт. Проверяет.       Но Феликс… хмурится. Угощения выглядят, безусловно, изящно. Вкусно. Он никогда в жизни не видел настолько цветного печенья, и, почему-то, подсознательно уверен, что его можно есть, вот только…       — Вы не заманите меня едой, как какого-то… пса… — Выплюнул он, нахохлившись, хотя во рту образовалась слюна. Почему-то ему на ум именно сейчас пришёл мультфильм «Белоснежка», женщина перед ним подозрительно походила на ведьму, а макароны – на отравленные яблоки.       Однако, несмотря на дерзкий отказ, детский восторг и голод играют в его глазах.       Адель запрокидывает голову и смеётся, и этот звук такой насыщенный, что пугает даже пресыщенных монахинь. Макарон слегка крошится между её пальцами, когда она подносит его к своему рту, делая медленный, преувеличенный укус. Сахар посыпает её нижнюю губу.       — О, la mia piccola volpe, если бы я хотела, чтобы ты умер, я бы позволила Даниэлю сесть на тебя.       Даниэль многозначительно вскидывает бровь за её спиной. Убивать детей явно сегодня не входило в его планы, хотя пацан ему и не нравился.       С внезапной, поразительной нежностью она снова протягивает руку, на этот раз вдавливая оставшуюся половину макарона в ладонь Феликса. Её большой палец задерживается, проводя по мозолям от украденных ножей и кулачных драк.       — Посмотри на себя, — бормочет она. — Сплошные шипы и подозрения. Но это не плохо. Это сохранит тебе жизнь.       Наклонившись ближе, её шепот становится острым, как лезвие клинка:       — Но я не коллекционирую выживших. Я выращиваю хищников. А ты? — Её палец в перчатке касается его груди, прямо над учащенным сердцебиением напуганного кролика. — Ты жаждешь этого.       Пульс мальчика внезапно подскочил от слишком близкого, слишком насыщенного присутствия этой женщины. Она укусила его. Чёртов макарон с клубничной прослойкой, а пубертатный стеснительный мальчик не мог отогнать мысли о том, что это как-то неправильно, нездорово, грязно…       Кусь.       Но он сделал это быстрее чем успел додумать. Там, в коридоре приюта святой Агаты, под охание монахинь и завистливые взгляды задир, он впервые откусил кусок самого любимого в будущем печенья в своей жизни. Глядя ей в глаза. Когда её тёплая ладонь измеряла его бешеный пульс под чёрной неряшливой толстовкой, что даже в силу своей толщины ни на децибел не заглушала стук его отчаянно колотящегося сердца.       — Заберите меня с собой… мэм.       Её зрачки расширяются всего лишь на долю секунды прежде чем её ресницы опускаются вниз, скрывая торжество. Звук её голоса мягче, чем шелест её платья, когда она встает.       — Мэм?» — Она морщит нос, забавляясь. — О, нет, нет. Ты можешь называть меня «Madama» когда мы на публике. — Пауза. Затем она наклоняется, пока её дыхание не касается его уха: — Но когда мы одни? «Адель.» Давай, повтори.       Даниэль резко выдыхает через нос. Директор начинает бормотать про бумаги, но Адель взглядом заставляет его замолчать. Её внимание никогда не отвлекается от Феликса, она ждёт, наслаждается моментом, когда его горло произносит незнакомые слоги. Ждёт, чтобы увидеть, поймет ли он подарок, который она предлагает: не просто имя, а воротник, сотканный из шёлка.       Всё ещё ведомый инстинктом бояться любой ловушки, Феликс рассыпается о мысленное «Адель» в его сознании.       Какое красивое имя. Идеальное подходящее этой красивой мэм, то есть...       — M-madam.— Срывается с молодых губ и он едва не задыхается от смущения. Он уже понял что она иностранка. Она знает английский и может на нем говорить, но… отчего-то он не удерживается от едкого комментария: — Ваш акцент просто ужасен, madam. — Лёгкая ухмылка трогает его губы. Почему-то он понимает, что его не накажут.       Смех Адель раздается, как разбитое стекло: резкий, восторженный. Её рука в перчатке вытягивается вперед, хватает подбородок Феликса большим и указательным пальцами, заставляя его встретиться с ней взглядом. Теперь в её глазах горит огонь и расплавленное одобрение.       — Наглая маленькая лиса! — Её итальянский акцент намеренно усиливается, гласные скатываются, как мед с ножа. — Может, мне стоит научить тебя хорошим манерам вместе с итальянским, а? Хотя… — Её хватка ослабевает, кончики пальцев скользят к его горлу, оглаживая там, где подскакивает его пульс. — …Мне кажется, нравятся твои зубки.       За ними Даниэль бормочет что-то ядовитое на сицилийском. Адель щёлкает языком, не отрывая взгляда от Феликса.       — Не обращай на него внимания, — она мурлычет, — Он ревнует, потому что ты красивее.       Выпрямляясь, она поправляет перчатки щелчком запястья.       — Собирай все жалкие тряпки, которые тебе дороги. Мы уходим через десять минут.       Когда она поворачивается, её юбка развевается, открывая рукоятку кинжала из слоновой кости, привязанного к её бедру. Непринужденный показ, словно бросая ему вызов. Чтобы дать понять, в какой дом он входит.       Феликс не просто смотрит и видит его: смесь ребёнка и воришки срабатывает в нём раньше, чем он успевает осознать.       Кинжал выглядел настолько красивым и дорогим, что мальчик обязательно попытался бы стащить его, что он и сделал протянув руку, но отдёрнул себя в последний момент, когда пришло осознание. Его глупость обошлась ему ошибкой: поровортное движение самой женщины позволило ему задеть ускользающими пальцами её бедро.       Ужас сковал его.       Попался.       Адель замирает на полпути. Воздух между ними потрескивает, словно за мгновение до удара хлыста. Медленно, очень медленно она смотрит вниз, туда, где дрожащие пальцы Феликса задели её бедро в чулке. Затем снова поднимает взгляд на его испуганное лицо.       — Ну, — тихо говорит она, — Это один из способов получить свой первый урок. — В мгновение ока её рука вытягивается, хватая его за запястье с такой силой, что остается синяк. Она дёргает его вперед, пока их носы почти не соприкасаются. Её духи, её жар, её опасность поглощают его целиком.       —Слушай внимательно, piccolo ladro, — шипит она, выкручивая ему руку, едва не причиняя боли, на что мальчик, на удивление, не издает ни звука, стойко сцепив зубы. — Если ты когда-нибудь украдёшь у меня, тебе лучше преуспеть. Потому что я не наказываю за неудачные попытки.       Пауза. Её другая рука скользит к рукояти кинжала, задирая пышные юбки. Ласкает его почти с любовью.       — Я их искореняю. Навсегда.       Внезапно она отпускает его, поворачиваясь на каблуках с шуршанием шелка. Через плечо, сладко, как цианид:       — Осталось пять минут. Беги сейчас.       Даниэль ухмыляется, когда Феликс отшатывается. Это, по крайней мере, знакомая территория: мальчик поставлен на место. Но Адель? Она прячет улыбку за перчаткой. Кажется довольной.

***

      «Не наказан? Но почему?» — Думал ошеломлённый мальчик, пока мчался по коридорам приюта в свою комнату, за своими вещами. Но когда он вошёл и взглянул на свой шкаф, его губы тронула кривая улыбка.       Она посмеётся над ним. Сожжёт к чёртовой матери все его тряпки, рваного плюшевого медведя и набор-конструктор для постройки пиратского корабля. Ещё один взгляд на книги и Феликс видит лишь учебники и молебельники со священным писанием. Ни фэнтези, которое он так любил, ни журналов с аниме или мангой — ни-че-го.       Из любимого только мишка. Что-то о прошлом. Что-то о доме.       Но он сжигает его в ванной старой потёртой спичкой, затушивая струёй воды, пока освежается.       Феликс опаздывает, нагнав их у идеально отполированных машин. Но не взяв ни одной вещи, хоть и выглядя свежим, с мокрыми волосами и в чистой белой футболке и джинсах. Он будто бы умер сегодня. А в глазах — принятие отнюдь не двенадцатилетнего мальчика.       Адель, прислонившаяся к капоту Кадиллака, наблюдает, как Феликс приближается с пустыми руками. Её сигаретный дым завивается в причудливых формах между ними.       — Нечего взять? — Она стряхивает пепел на тротуар, скользя взглядом по его влажным волосам, пустому вызову в его позе. — Хорошо. Мёртвый груз принадлежит могилам.       Медленный вдох. Выдох. Вишнёвый блеск отражается в её глазах, как далекие выстрелы.       Внезапно она тушит сигарету о чистую краску автомобиля (игнорируя сдавленный протест Даниэля) и отталкивается от капота. Подходит близко. Слишком близко. Её рука в перчатке обхватывает затылок Феликса, увлекая его в тень своих духов.       — Слушай внимательно, — бормочет она, — Твои игрушки? Одежда, вещи? Это были цепи. Сегодня ты обменял плюшевый мех на свою лисью шкуру.       Её ногти собственнически царапают его кожу головы.       Теперь садись в машину. Мы едем домой.       «Домой».       Слово капает, как отравленный мёд. Когда Феликс скользит в кожаный салон, Адель скрещивает ноги — медленно, позволяя рукоятке кинжала снова сверкнуть. Напоминание. Обещание.       Частный самолет гудит, как довольный зверь, прорезая облака — бокалы с шампанским гремят на столах из красного дерева, запах эспрессо и оружейного масла смешивается в переработанном воздухе. Адель развалившись на широком кресле, лениво пролистывает досье, помеченное как «ФЕЛИКС ЛИ» алыми чернилами. Каждые несколько страниц ее губы подёргиваются, одобряя результаты тестов и усмехаясь над дисциплинарными отчетами.       Тем временем Феликс прижимается лбом к окну, наблюдая, как Сидней съёживается внизу. Его отражение смотрит в ответ: мальчик-призрак, обрамленный роскошью, которой он пока не знает, как владеть.       Палаццо Каваллоне возвышается над скалами Сицилии, словно выцветший скелет — сплошные мраморные колонны и изрешеченные пулями статуи. Железные ворота со скрипом распахиваются, открывая двор, где вооруженные люди играют в карты под лимонными деревьями. Адель шагает вперед, стуча каблуками по вековому камню.       — Здесь — объявляет она, разводя руки — ты научишься перестать выживать… и начнёшь побеждать.

***

      Феликс стоит перед позолоченным зеркалом: темно-синяя шелковая пижама, сшитая по его фигуре, волосы зачёсаны назад, все ещё капающие на пол из каррарского мрамора. Горничная, которая его одевала, засовывает ему в карман что-то — фисташковое пирожное макарон, завернутое в вощеную бумагу, — и заговорщически подмигивает.       Затем распахиваются двойные двери. Адель разваливается на пороге, переодевшись в платье с открытой спиной цвета артериальной крови. Её взгляд скользит по нему, задерживаясь на обнаженных ключицах, на нервном подергивании его шеи.       От переизбытка роскоши у мальчишки перехватывает дыхание. И речь сейчас не о купальне или его собственной комнате с огромным зеркалом. Речь о великолепии в тёмном бордо в дверях его новой спальни, от скопления изящества, богатства и утончённости.       Она пугающая.       Пугающе красивая.       — M-madam… — Феликс трижды пытается сглотнуть вязкую слюну.       Суровый фасад Адель на мгновение рушится — что-то опасно мягкое мелькает в её глазах, когда она замечает только что вымытую уязвимость Феликса. То, как его маленькое тело слегка плывет в шёлковой пижаме, предназначенной для принцев, а не для уличных крыс. Дрожь, которую он пытается скрыть, покусывая свои потрескавшиеся губы.       — Dio mio, — бормочет она, делая шаг вперёд, чтобы ущипнуть его за подбородок большим и указательным пальцами — наклоняя его лицо к свету. — Посмотри на себя. Почти презентабельно.       Её большой палец нежно проводит под его глазом, стирая стойкий след крема, который горничные пропустили и не втёрли как следует. Жест поразительно материнский — если бы матери носили кинжалы с бриллиантовой коркой на подвязках.       Ужин подаётся не в какой-то огромной столовой, а на террасе с видом на море. Тарелки выглядят как магия: равиоли ручной работы, плавающие в трюфельном масле, хрустящий хлеб, ещё теплый из духовки, инжир, лопающийся от мёда. Адель наблюдает, потягивая вино, как Феликс нерешительно подражает тому, какую вилку использовать, а затем отказывается от притворства и поглощает все с голодным отчаянием.       — Помедленнее, — упрекает она, но в её словах нет настоящего яда. Когда он случайно опрокидывает свой стакан с водой, она просто подает знак, чтобы ему принесли другой, — не прерывая своей лекции о том, что венецианские семьи прилично ей задолжали.       Мальчик особо не слушал болтовню этой опасной женщины. Ему было чертовски вкусно и вкусно как никогда. Но ровно до тех пор, пока он не набил брюшко до боли в стенках желудка. И лишь когда понял, что переборщил от природно голодной жадности, ещё раз взглянул на мадам исподлобья, запивая соком весь свой сытный ужин.       Красивая. Но совсем странная.       — Почему…? — Дикий, бесконечно огрызающийся мальчик совсем забыл как это делается. И этим вопросом, вкупе с пытливым, ребяческим взглядом, он пытался спросить у неё всё: почему усыновила, почему именно его и… почему так добра к нему, когда весь Палаццо, кажется, готов сожрать его живьём одним только взглядом.       Адель ставит бокал с вином с намеренной медлительностью, ножка оставляет мокрое кольцо на полотне, словно отпечаток петли. Лунный свет улавливает край ее улыбки — слишком резкий, чтобы быть утешительным.       — «Почему?» — Она повторяет, постукивая наманикюренным ногтем по столу. — Потому что сироты — прекрасные чистые холсты, angioletto. А ты… — Её кончик пальца проводит по краю его пустой тарелки — где потеки соуса выдают, как яростно он её вылизал. — Ты практически умоляешь, чтобы тебя переписали.       Ветерок разносит между ними запах лимонных рощ и пороха. Где-то внизу волны разбиваются о скалы, словно тела о бетон.       — Но если тебе нужна более благородная причина… — Адель наклоняется, её корсет скрипит зловеще шепчет: — Я обожаю коллекционировать красивые, дикие вещи. Особенно, когда они кусаются.       Она резко выпрямляется, дважды хлопнув в ладоши. Слуги материализуются, чтобы убрать со стола. Дэниел появляется из тени, бросая перед Феликсом папку с файлами — внутри: школьные расписания, уроки фехтования, свидетельство об усыновлении со свежевыведенной эмблемой «Каваллоне» рядом с его именем.       Мальчик медленно кивает, с недоверием пялясь на новый документ о его семейной принадлежности.       «Я же кореец» — вертится у него на языке, но он не решается спорить.       «Неисповедимы пути Господни» — так говорили в приюте о Боге. Но правда в том, что Бог сделал для него значительно меньше, чем эта женщина за одни сутки.       И он был намерен ей доказать, что не бесполезный кусок дерьма, чего бы это не стоило.