Лисы играют с добычей

(Десять лет спустя — Болонский университет)

      Витражные окна библиотеки отбрасывают треснувший сапфировый свет на записи Феликса, пока он строчит заметки на полях безупречным итальянским курсивом. Вокруг него измученные студенты-юристы склоняются над учебниками, но он?       Спина прямая, как рапира, галстук идеально завязан, золотые запонки с выгравированным гербом «Каваллоне» сверкают под светом лампы всякий раз, когда он переворачивает страницу.       В другом конце читального зала Кьяра Риччи грызет колпачок ручки, наблюдая за ним. Боже, как его ресницы опускаются вниз, когда он концентрируется. Как его абсурдно-элегантные пальцы отбивают по столу армейский ритм. Эта улыбка, которой он одаривает библиотекаря, возвращая тома, — вежливая, отработанная, пустая.       — Спорим, он девственник, — хихикает Маттео своим товарищам по регби возле кофемашины.       — Педантичный ублюдок, вероятно, тщательно начищает свои ботинки перед тем, как его оттрахают, — спорит с ним его друг, Дарио, и вся компания весело смеётся.       Они не видят, как ломается кончик карандаша Феликса. Не замечают, как его плечи напрягаются бесконечно «чуть-чуть», прежде чем расслабиться в ленивой, опасной грации чего-то сытого, притворяющегося ручным.

***

(Университет Болоньи — Футбольное поле под прожекторами)

      Стадион взрывается, когда Феликс разворачивается на полпути: его бутсы подбрасывают дерновины прежде, чем запустить мяч в девятку с невозможной точностью. Даже вратарь команды соперника смотрит, открыв рот, как сетка рябит, словно содрогающийся любовник.       — Ли! ЛИ-И-И! — скандируют с трибун, половина толпы падает в обморок от того, как его пропитанная потом майка облегает сухие мышцы, другая половина шепчет о слухах: он тренируется в частном порядке с бывшими военными тактиками. Свободно говорит на четырех языках. Однажды сломал человеку запястье на турнире по дебатам.       Профессор Моретти держится за перила, ухмыляясь сквозь сигару.       — Великолепно, — хрипло говорит он декану. — Я будто бы наблюдаю за игрой Макиавелли в кальчо.

***

(Симпозиум по международному праву — Вена)

      Феликс не просто представляет свою диссертацию о транснациональных преступных синдикатах — он потрошит коллегию улыбкой. Безупречный немецкий язык, переходящий в более острый английский, когда он разбивает аргумент выпускника Гарварда, а затем переходит в бархатный итальянский, чтобы очаровать представителя Интерпола.       — Сколько, вы сказали, вам лет? — Представитель смеется, вручая ему карточку с тиснением в виде золотого глобуса и мечом с весами позади.       «Слишком молод и слишком умён» — отвечают в никуда её глаза в, скрытой от любопытных глаз, VIP-лоджии.

***

(Зал Юридического факультета — Победа после дебатов)

      Запах дорогого эспрессо и старого пергамента сохраняется, когда профессор Алигьери шлёпает Феликса по спине с такой силой, что становится больно.       — Bellissimo! Ты выпотрошил этого швейцарского придурка, как дуэлянт эпохи Возрождения!       Его коллеги бормочут в знак согласия, кружа красное вино в хрустальных бокалах — бокалах, которые ловят то, как аспирантки толпятся у двери, делая вид, что разбирают бумаги, и украдкой поглядывая на закатанные рукава Феликса, и на то, как он напрягает сухожилия, когда принимает поздравительную сигару.       Одна, особенно смелая, ассистентка по литературе случайно проливает свое кьянти на его брюки. Феликс просто выгибает бровь, достает платок с монограммой (Кто носит льняное полотно в этом веке?!) и промокает пятно с раздражающей уравновешенностью.       — Осторожнее, синьорина, — мурлычет он, наблюдая, как она заливается румянцем. — В следующий раз целься ниже.

***

(Пустой лекционный зал — закат, проносящийся сквозь витражи)

      Джулия Санторо прижимает его к дубовому столу профессора, ее дизайнерская сумка безрассудно брошена на проверенные эссе.       — Три года, — шипит она, лакированные ногти впиваются в его бицепсы. — Три чёртовых года ты уклоняешься от поцелуев, как от пуль, Феликс. Что с тобой? Ты гей? Целибат? Или… — Её голос надламывается. Осознание бьёт, как брошенный нож: — …о Боже. Есть кто-то ещё, да?       Ухмылка Феликса дрожит. Всего на мгновение — достаточно долго, чтобы Джулия увидела дикий проблеск в его глазах, прежде чем его маска сбросится.       А затем его телефон вибрирует.       На экране мелькает одно-единственное сицилийское слово.       Всё его тело напрягается. Зрачки расширяются, дыхание становится поверхностным — трансформация происходит мгновенно. Боевая собака слышит свист своего хозяина.       Джулия видит, как это происходит в ужасающем замедленном движении: позвоночник Феликса напрягается, как солдат, которого призвали по стойке смирно, его пальцы сжимают телефон так сильно, будто экран вот-вот треснет. Его отполированная, неприкасаемая манера поведения испаряется, открывая что-то голодное и едва сдерживаемое под слоями из масок и притворства.       — Mi dispiace, — бормочет он, уже проталкиваясь мимо нее. Даже не оглядываясь, когда она кричит ему вслед:              — КТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ОНА ТАКАЯ, ФЕЛИКС?!       Но Феликс не слышит и не отвечает.       Его голос падает до благоговейного хрипа в коридоре, слоги вьются, как дым, вокруг прозвища, которое он не заслужил права произносить небрежно уже десять лет:       — Sì, Madama.       В трубке смех Адель — это лезвие, пронзающее его яремную вену.       «Возвращайся домой, angioletto. Мне любопытно, не заставила ли тебя университетская жизнь забыть как правильно преклонять колени.»       За его спиной Джулия падает, прислонившись к дверному косяку, и с недоумением наблюдает, как принц кампуса бежит к парковке так, словно за ним гонится сам ад.

***

      Ferrari Spider мчится по сицилийским дорогам в 02:47 утра. Феликс ведет машину так, будто за ним гонится дьявол, и в каком-то смысле это правда. Стрелка спидометра достигает отметки 200 км/ч, а виноградники за окном сливаются в обсидиановые пятна. Его костяшки пальцев белеют на рулевом колесе; его член предательски пульсирует в брюках, сшитых на заказ. Два месяца. Шестьдесят три дня без её запаха, её голоса, жестокого изгиба её бровей, когда он не в состоянии предугадать её потребности.       Его телефон снова вибрирует в подстаканнике. Еще одно сообщение, освещающее тьму:       🦊 Madama [02:54]: Сотри это отчаянное выражение с лица прежде, чем приедешь.       У Феликса перехватывает дыхание. Она знала. Конечно, она знала — Адель всегда чувствует, когда его решимость слабеет. Когда лощёный университетский вундеркинд начинает скатываться к краю, превращаясь в того голодного сироту, которого она вытащила из сточной канавы.

***

(Палаццо Каваллоне — Кабинет Главы, 04:22)

      Адель откидывается на кушетке, обитой бархатом цвета гадюки, контракты разбросаны по её коленям, словно опавшие лепестки. Лунный свет скользит по изгибу её обнажённого плеча там, где сползло платье, — ровно настолько, чтобы обнажить бледный шрам от ножевой драки в подполье Неаполя. Она не поднимает взгляд, когда дверь со щелчком открывается.       — Опоздал, — замечает она, переворачивая страницу. — Останавливался, чтобы подрочить, angioletto? Или ты был занят представлением того, как я тебя за это накажу?       Феликс замирает на полпути по персидскому ковру. Десять лет тренировок кричат ему подождать, без побуждения встав на колени в трёх шагах от её ног, как того требует протокол. Но голод побеждает и он падает на колени прямо рядом с ней, утыкаясь носом в ее бедро, словно бродячая собака, наконец-то впущенная в дом.       — M-madama, — выдавливает он, касаясь губами шёлка на её колене. Его пальцы дрожат, сжимая подол ее платья. — Я… П-пожалуйста. Я старался быть хорошим. Осуществлял поставки в Марсель, не пускал наследников Де Луки в наши доки, но… — Его голос срывается. Признание горячо и стыдливо выплескивается ей в кожу вместе с горячим дыханием: — Каждую ночь мне снились… твои руки.       Адель наконец смотрит вниз.       — Я так скучал… так скучал по тебе, madre…       Ухоженный палец Адель замирает на полуслове, и из перьевой ручки вытекает крошечная капля чернил, словно свежая кровь на контракте. Медленно — так медленно, что Феликс слышит, как в ушах стучит его собственный пульс, — она приподнимает его подбородок холодным металлическим кончиком ручки.       — Жалкий, — бормочет она, проводя кончиком пера по его горлу и останавливаясь на его неистово пульсирующей сонной артерии. — Лучший студент, капитан футбольной команды, но вот ты здесь — Надавливает сильнее. — Трясёшься и едва не ревёшь, потому что я слишком редко тебя глажу.       Но оскорбляя его, она раздвигает свои бёдра. Невысказанное разрешение.       Феликс не колеблется. Он устремляется вперед, зарываясь лицом в тепло ее ног, вдыхая сквозь тонкий шелк её мускусный аромат жасмина и пороха. Его зубы царапают ткань, заглушая всхлип, когда она наконец запускает пальцы в его волосы — не для того, чтобы притянуть его ближе, а чтобы удержать на месте.       — Ха-а, — Адель вздыхает, дёргая достаточно сильно, чтобы заставить его кожу головы гореть. — Ну, раз уж ты так сильно по мне скучал… — Она отпускает его, откидываясь назад, чтобы продолжить просматривать контракты. — Развлеки меня, пока я работаю.       О, но это же просто возмутительно — как быстро разваливается золотой мальчик Болонского университета. Как его язык ученого, способный препарировать конституционное право на четырёх языках, теперь жадно ласкает влажный шёлк, прикрывающий взмокшие половые губы Адель. Его ноздри раздуваются, опьянённые солёно-сладким привкусом её возбуждения, просачивающимся сквозь ткань.       — Отвратительно, — размышляет Адель, не отрываясь от своих бумаг, пока Феликс неловко целует её, прикрывающую влажность, одежду. — Все эти девушки, вздыхающие над твоим красноречием… Если бы они только видели тебя сейчас. — Она слегка сдвигается, позволяя шёлку подняться выше, вознаграждая его более крепким нажатием на его отчаянный рот. — Мой маленький волчонок превратился в скулящую суку.       И, Боже, как он хнычет. Высокие, пронзительные звуки вырываются из его груди, когда он проводит носом по шву ее трусиков, руки дрожат там, где они сжимают ее бедра. Контраст смехотворен: Феликс Ли, который сегодня утром выступил с программной речью о геополитической коррупции с ледяной точностью, теперь царапает ковер, как перевозбуждённый щенок.       Есть что-то почти священное в том, как Феликс оттягивает пропитанный шёлк нижнего белья Адель, он словно открывает реликвию. Его дыхание сбивается при виде ее оголившейся плоти, блестящей под слабым янтарным светом рядом стоящего бра. На секунду он просто смотрит, завороженный тем, как её складки слабо трепещут, словно уже предвкушая его поклонение.       Затем — крах.       Его язык облизывает широкую, грязно откровенную полосу от промежности до клитора и Феликс открыто стонет от вкуса: это затягивает, одурманивает его чувства смесью мускуса, горечи и цветочных масел с нотками чего-то еще, чего-то особенного, принадлежащего лишь ей одной. Каждое движение его языка методично и благоговейно: он обводит ее вход, прежде чем вонзиться внутрь, слизывая ее смазку, как человек, умирающий от жажды.       — Сильнее, — лениво командует Адель, переворачивая страницу одной рукой, а другой зарываясь в его волосы. — Или твои подружки из университета разучили тебя правильно трахаться?       Феликс давится собственной слюной, когда Адель внезапно оттягивает его голову назад за волосы, заставляя его встретиться с ней взглядом. Предэякулят пачкает переднюю часть его брюк, его член болезненно напрягается против ткани. Слезы липнут к его ресницам — то ли от боли в голове, то ли от явной непреодолимой потребности, даже он не знает.       — Скажи мне, angioletto, — мурлычет она, размазывая свою влагу по его приоткрытым губам пальцами свободной ладони. — Когда Кьяра Риччи вздыхала о твоих «джентльменских манерах» на симпозиуме на прошлой неделе… Ты представлял себе мою пизду вместо её?       Его ответный стон — достаточный ответ.       С жестокой точностью Адель засовывает его лицо обратно между своих бедер, удерживая его там, пока его язык трахает её с той же безжалостной эффективностью, которую он приберегает для судебных споров. Ирония не ускользает от внимания ни одного из них — это самое близкое к молитве, что когда-либо знал Феликс.       Снаружи первые лучи солнца золотят крыши Палермо. Внутри сын тонет в божественности презрения своей матери.

***

(Воспоминания — Сады Палаццо, пять лет после усыновления | Феликс, 17 лет)

      Все началось с украдкой брошенных взглядов.       Феликс заметил это впервые во время тренировки по фехтованию — как сапоги Адель для верховой езды обтягивали её икры, когда он наблюдал за её движениями ног.       Затем на ужинах, где её глубокий вырез отвлекал его от запоминания того, какого олигарха нужно убить следующим.       К лету он начал каталогизировать её реакции: как расширялись её зрачки, когда он возвращался с окровавленными костяшками пальцев с задания, как её бокал с мартини наклонялся в его сторону, когда он бегло говорил на мандаринском с её гонконгскими коллегами.       А после он спланировал это.       Тем вечером Феликс подождал, пока Адель закончит ругать младшего босса за неудачную поставку кокаина, прежде чем «случайно» зайти в ее личные ванны. Пар клубился от черного мраморного пола, когда он застыл, притворяясь шокированным, при виде её, по пояс в бассейне. Пряди её светло-русых волос с оттенком серебра цеплялись за её голые плечи.       — Scusa, Madama, пробормотал он, не сдвинувшись ни на дюйм. Позволяя ей увидеть, как натянулись его брюки от школьной формы в области паха.       На этот раз Адель выглядела захваченной врасплох. Затем удивлённой. Ну а после — победа — немного заинтригованной.       — Маленький лжец, — прошептала она, подзывая его поближе мокрым пальцем. — Ты просчитал каждый шаг, не так ли?       Феликс упал на колени у бассейна, сердце колотилось от ужаса и больного предвкушения. За то, что он сейчас творил, Адель Каваллоне сносила головы не моргнув и глазом. И он бы не стал исключением, если бы не…       Пощечина эхом разнеслась по купальням прежде, чем Феликс заметил движение её источника — ладонь Адель ударила его по щеке с такой силой, что у картинка в его глазах поплыла и размылась. Но даже когда боль усилилась ожидаемой пульсацией, он застонал, невольно дёрнув бедрами в сторону облицовочной плитки огромной ванны.       — Грязный мальчишка, — прошипела женщина, хватая мальчишку за челюсть, чтобы рассмотреть покрасневшее пятно. Её большой палец жестоко надавил на его нижнюю губу. — Все эти часы, потраченные на изучение моих привычек. Моих увлечений и повадок. Скажи мне честно, Феликс… — Она рванула его к себе за воротник, пока его нос не коснулся влажной впадины её горла. — Как часто ты трогал себя, мечтая обо мне?       Образ идеального сына трескается, разрушая его мир безвозвратно.       — Каждую ночь, — он задыхается теперь уже бесстыдно, и его руки скользят по ее голой талии под водой. — Даже… О Боже, даже когда ты заставляла меня читать Данте за завтраком, я представлял себе, как ты скачешь на мне… — Его прерывает смех Адель, густой и тёмный, как пролитые чернила.       — Какое жадное и неблагодарное существо я вырастила. — С ужасающей нежностью она направляет его голову между своих ног. Ничего не говорит. Но тень удивления на лице Феликса сменяется уже хорошо известным ему устоявшимся в сознании устоем: это шанс доказать ей, что он не бесполезен.       И все эти пять лет он проглатывал страх в угоду этому правилу. А сегодня проглотит с особым удовольствием.       Первое касание шокирует их обоих — из горла Адель вырывается прерывистый звук, когда она со смесью любопытства и трепета наблюдает за робкими, как первые шаги новорожденного оленёнка, движениями языка её сына.       Пар обвивается вокруг них, словно исповедальные вуали, пока Феликс узнает вкус проклятия. Его язык экспериментально скользит по клитору Адель, имитируя движения, о которых он читал только в конфискованных порнографических романах. Сначала слишком осторожно — пока её ладонь не впивается в его шею от затылка, подстёгивая его вперед.       — Используй зубки, — приказывает Адель, ее голос становится рваным, но звучит тише и мягче. — Если только мой идеальный ученик не решил провалиться на этом предмете?       Этот вызов пробуждает в Феликсе нечто первобытное. Он покусывает внутреннюю часть ее бедра, наслаждаясь её шипящим вдохом, прежде чем всосать ее распухшую плоть в свой рот с непристойным почтением. Его пальцы присоединяются к нападению, погружаясь в неё без нерешительности и неловкости юности — только точные, аналитические движения убийцы, обученного находить слабые места.       Над ним в воде плавают какие-то листы бумаги, вероятно, забытые документы Адель, чернила на которых растеклись до неразборчивости: она и в купальне умудрялась работать.       Её руки сжимают его волосы не для того, чтобы направлять, а чтобы закрепиться, пока удовольствие терзает её, обычно безупречную, осанку.       — Посмотри на меня, — требует она, и, о, Феликс мгновенно подчиняется, поднимая полные слёз глаза, не прекращая при этом греховного движения своих пальцев в её влажном тепле. Вид её, возвышающейся над ним, с выгнутой, как натянутый лук, спиной, дрожащими вокруг его лица бедрами, врезается в его память сильнее, чем любое клеймо.

      Слова вырываются непрошено — грубые и благоговейные напротив её капающей плоти.       — Ti sei bellissima.       «Ты прекрасна».       Не «Madama», не «Madre».       Только она, лишенная титулов и доспехов, дрожащая над ним, как какая-то гневная богиня, низвергнутая в смертный грех.       Адель замирает. На один мучительный удар сердца Феликс думает, что он перешёл непреодолимую черту. Что она утопит его прямо здесь, в этой ароматной воде за то, что он осмелился мельком увидеть её уязвимость. Затем её ногти царапают его кожу головы, заставляя его рот сильнее прижаться к ее клитору, пока она с рычанием трётся о него.       — Ещё… — Срывается хриплое с её губ и Феликс больше не колеблется:       — Sei perfetta, — он задыхается между лизаниями, опьянённый её дрожащим телом и таким искренним ответом. — La mia regina, la mia rovina — Его литания прерывается, когда она внезапно тянет его за волосы, запечатывая его богохульные уста своими. Поцелуй имеет вкус победы и яда — её язык захватывает каждый уголок его рта, словно пытаясь высосать преданность из его костей. Когда она отстраняется, её зубы блестят алым в приглушённом свете купальни.       — Хорошенько запомни этот день, angioletto, — шепчет она, сжимая его руку между ног, чтобы дать почувствовать отголоски её кульминации, все еще трепещущие вокруг его пальцев.       Зубы Адель впиваются в его нижнюю губу так сильно, что пускают кровь, требуя не только его послушания, но и саму его сущность. Медный привкус скрашивает их поцелуй, размазывая красный между сплетёнными языками как обещание.       — Вот что случается с плохими мальчиками, которые жаждут своих матерей.       Она отстраняется, чтобы посмотреть, как рубиновая капля стекает по его подбородку. Её большой палец проводит по нему, раскрашивая его кадык, словно какое-то богохульное таинство.       Грудь Феликса вздымается. Его член болит. И когда Адель поднимается из ванны с водой, обнажая серебряные шрамы, отражающие её торс, словно боевые гимны, — он понимает с сокрушительной ясностью: Ни один собор не мог бы вместить это поклонение. Никакие небеса не допустили бы этой молитвы.

***

(Настоящие дни — Университетский двор, Солнечный свет, как ложь)

      Лекции монотонно звучат о морали. Одноклассники сплетничают за эспрессо. Никто из них не видит следа укуса, спрятанного под накрахмаленным воротником Феликса, и не замечает, как кончики его пальцев время от времени касаются его губ во время семинаров, вспоминая долгожданные прикосновения женщины, которую он любил.       Кьяра Риччи наклоняется через столик в кафе, весело подначивая одногруппника и, иногда, не только.       — Земля Феликсу, Земля Феликсу, при-ём! Ты витаешь в облаках сегодня!       Он улыбается своей пустой, прекрасной улыбкой и кончиком ботинка подталкивает футляр для скрипки под столом — тот, в котором лежит Beretta, а не ноты.       — А, да, извини. — Феликс гладко врёт.       Алые ногти Джулии стучат по её чашке с макиато, отслеживая Феликса через отражение в старинном зеркале позади него. Три года неудачных тактик соблазнения — кокетства, оставшегося без ответа, случайные прикосновения, отброшенные плечами, любовные письма, возвращённые нераспечатанными с вежливым «Grazie, ma sono occupato.»       Но вчера всё изменилось.       Вчера она увидела монстра под мрамором.       Теперь она наблюдает, как Феликс проверяет свой одноразовый телефон в пятый раз за двадцать минут, его обычная безупречная поза выдает минутное напряжение в его плечах. То, как его большой палец зависает над экраном, лаская его, как щёку любовницы, — заставляет желчь подниматься к её горлу.       — Кому ты принадлежишь, Ли? — бормочет она в свой кофе, вспоминая, как он промчался мимо нее, словно гончие ада гнались за ним по пятам. Как его голос упал до этого грязного шёпота, когда он ответил на звонок: «Sì, Madama».       Значит, женщина. Старше, судя по почётному обращению. Достаточно могущественная, чтобы заставить самого неприкасаемого холостяка Болоньи приползти.

***

      Джулия загоняет его в угол между стопками средневековых юридических кодексов, её духи резки́ от цитруса и ярости.       — Нам нужно поговорить.       Феликс даже не отрывает взгляда от своей аннотированной копии Макиавелли.       — О чём?       — Не притворяйся идиотом! — Она резко захлопывает книгу, защемляя его пальцы внутри. — Кто она? Какая-то сахарная мамочка, финансирующая твоё маленькое представление принца? Жена политика? Потому что, клянусь Богом, Феликс… — Её голос надламывается. — После трёх лет неопределённости, я заслуживаю знать, какого хрена ты превратился в собачку из-за одного чёртового телефонного звонка!       Впервые с тех пор, как она его знает, выражение лица Феликса темнеет — что-то дикое мелькает в его глазах, прежде чем он снова направляет их в ледяную отстраненность.       — Уходи, Джульетта, — говорит он тихо, слишком спокойно. — Некоторые истории убивают слишком любопытных людей.       Джулия отшатывается. Не от угрозы, а от защитного холода в его тоне, когда он говорит о ней.       Позже, когда Феликс выезжает на своём Ferrari Spider, Джулия остаётся замороженной у ступенек библиотеки, сжимая руки от внезапного холода.

***

(Расследование Джулии — Нити, вытащенные из шелка и тени)

      Первый этап: Цифровая охота

      Джулия привлекает Марко Бьянки — кандидата наук в области компьютерных наук и бывшего наемного хакера — за бутылками бароло в его тускло освещённой квартире.       Кадры наблюдения с вечера дебатов улучшаются попиксельно, пока на экране одноразового телефона Феликса не появляется имя контакта: «🦊 Madama».       Марко свистит.       — Эмодзи лисы? Классический код любовницы.       Банковские записи (полученные неразборчиво) показывают ежемесячные банковские переводы от люксембургской подставной компании на счет Феликса — всегда датированные 15-м числом, всегда сопровождаемые депозитом в приют Святой Агаты в Сиднее.       — Шантаж? — Джулия удивляется вслух.       Марко качает головой, вытаскивая документы на право собственности.       — Любовь. Смотри.              Охотничий домик XVI века, расположенный в Апеннинах, был куплен пять лет назад на имя Ф. Каваллоне.

Фаза вторая: След становится физическим

      Они следуют за Alfa Romeo (Феликс брал эту машину редко и возвращался обычно не в общежитие) в сумерках, дважды меняя машины, чтобы избежать обнаружения. Горная дорога сужается до грунтовой, сосновые ветки царапают крышу арендованного Fiat Джулии, словно пальцы скелета. На последнем повороте Марко резко останавливается.       — Дальше нельзя, — бормочет он, указывая на скрытые камеры, установленные на деревьях. — Частная территория.       Охотничий домик появляется из леса, словно спящий зверь — каменные стены, увитые плющом, светятся изнутри янтарем. Джулия бросает машину в полукилометре от находящейся точки назначения внизу по склону, пробираясь сквозь подлесок и крепко сжимая в руках тепловизионный бинокль Марко. С её наблюдательного пункта на вершине скалистого выступа терраса разворачивается внизу, как декорация: плиты, нагретые жаровнями, бутылка Амароне, потеющая конденсатом на кованом столе.       И они.       Адель Каваллоне, та самая, разлеглась на диване, одетая только в мужскую рубашку (его? Боже, его!), сигарный дым вьётся из её губ, пока она прослеживает маршруты на карте-планшете.       Позади нее Феликс — босой, взъерошенный, счастливый, такой, каким Джулия никогда его не видела — прижимается к её спине, носом касаясь её открытой ключицы.       — Албанцы перевезли груз в Бари, — бормочет Адель, не обращая внимания на то, как руки Феликса собственнически скользят под рубашку, чтобы обхватить её грудь. — Идиоты. Как будто я бы не… — Её жалоба растворяется во вздохе, когда Феликс кусает её за шею. Живот Джулии сжимается, когда он хихикает, касаясь зубами кожи там — горячо и интимно — прежде чем смягчить отметину языком.       У Джулии перехватывает дыхание, когда она наблюдает, как большие руки Феликса свободно бродят по телу Адель, с ленивой уверенностью отмечая знакомую территорию. В его прикосновениях нет никаких колебаний, никакого застенчивого исследования. Только лёгкое высокомерие того, кто точно знает, как угодить.       Адель выгибается к нему, как кошка, потягивающаяся на солнце, запрокидывая голову назад, чтобы обнажить больше своего горла. Феликс немедленно пользуется этим, целуя её сверху вниз, пока его губы не достигают расстёгнутых пуговиц рубашки. Его пальцы дразнят её соски через тонкий хлопок, перекатывая и пощипывая, пока она резко не выдыхает и не роняет планшет на подушки.       — Намеренно отвлекаешь меня, angioletto? — упрекает Адель, хотя её голосу не хватает обычной резкости. Вместо этого он сочится снисходительным весельем — почти нежностью.       Феликс мычит у ее груди, расстёгивая еще одну пуговицу.       — Может быть. — Он озорно ухмыляется, когда добавляет: — А может я просто хочу напомнить тебе почему ты держишь меня рядом.       Джулия едва не роняет бинокль. Это не тот Феликс, которого она знает — вежливый, отстраненный, неприкасаемый. Эта версия живая, вибрирующая от озорства и голода, полностью поглощённая женщиной в его объятиях.       Что еще хуже? Адель позволяет ему это.       Пальцы Джулии впиваются в грубую кору дерева, за которым она прячется, её пульс гремит громче, чем цикады в окрестных лесах. Интимность, разворачивающаяся внизу, кажется гротескной — слишком грубой, слишком реальной.       Феликс полностью распахивает рубашку Адель, обнажая её голый торс в свете костра. Его ладони скользят вниз по ее ребрам, большие пальцы касаются нижней части ее груди, прежде чем опуститься ниже — мимо её пупка, вычерчивая праздные круги чуть выше пояса её кружевного нижнего белья.       Адель вздыхает, откидывая голову назад на его плечо.       — Ненасытный, — бормочет она, но в её протесте нет настоящего упрека.       Феликс тихо смеётся, уткнувшись носом в ее волосы.       — Два месяца не прикасался к тебе, «madama». — Его пальцы цепляются за нежную ткань, дразня. — Прости, но я просто навёрстываю упущенное.       Джулия наблюдает, болезненное очарование приковывает её к месту, как Адель тянется назад, чтобы продеть пальцы в волосы Феликса — направляя, а не сдерживая. Их динамика гипнотизирует своей неправильностью: то, как он поклоняется ей, как божеству, то, как она позволяет это с небрежным господством.       Затем пальцы Феликса скользят под кружево, и Джулия видит красный свет.       Не от ревности — нет.       Хуже.       Потому что Джулия узнает этот особый жест — точный угол запястья Феликса, когда его пальцы исчезают между бёдрами Адель. Она наблюдала, как он бесчисленное количество раз повторял его, отвлеченный занятиями или раздумиями, рассеянно вычерчивая невидимые узоры на столах из красного дерева в университетских аудиториях.       Всегда думала, что это нервная привычка.       Теперь она понимает. Эти отработанные движения не случайны. Это то, что запомнили его пальцы лучше, чем «Santa Maria». Мышечная память, вырезанная из ночей, проведённых погрёбенными внутри женщины, которая сейчас выгибается к нему со стоном удовлетворения. Нога Адель зацепляется за бедро Феликса, предоставляя ему лучший доступ, пока его пальцы работают с ней с непристойной фамильярностью. Его губы двигаются у ее виска, шепча вещи, которые заставляют её смеяться бездыханно, прежде чем повернуть голову, чтобы захватить его рот в обжигающем поцелуе.       Джулия отшатывается назад, тошнота болезненным спазмом подскакивает к ее горлу.       Это не какая-то сделка. Не шантаж, не манипуляция.       Это любовь.       Извращенная. Всепоглощающая. Незаконная.       Но, несомненно, любовь.       Преданность Феликса струится в каждом прикосновении — от того, как он меняет позу, чтобы без усилий выдержать вес Адель, до благоговейного движения его большого пальца, вытирающего пот с её лба, когда она наклоняется через край с его именем на губах.       И что хуже всего? Адель лелеет это. Лелеет его.       Джулия не помнит, как сорвалась с места и побежала. В один момент она притаилась в кустах, в следующий — споткнулась и спустилась по склону горы, ветки захрустели под её ногами, словно выстрелы.       Марко перехватил её за руку на полпути к машине, шипя вопросы, которые она не могла осознать и понять. Всё, что она слышала, — это эхо их голосов, спутанных в темноте:       «Mio piccolo lupo…» — бормотание Адель, обернутая бархатом сталь.       «Sempre tuo». — ответ Феликса, клятва, запечатанная огнём.       Внутри Fiat Джулию тошнит на пассажирское сиденье.       Марко вырывает бинокль из её хватки, в которой побелели костяшки пальцев.       — Боже. Какого черта, Джулс? Что ты там увидела, кто…?       Девушка вытирает рот тыльной стороной ладони, тупо уставившись на приборную панель.       — Его выпускное фото с прошлого года…       Она глотает кислоту.       — Третий ряд в центре. Женщина в чёрном стоит позади него.       Узнавание приходит яростно. Марко отшатывается.       — Блядь. Блядь. Это же…       — «Адель Каваллоне». — Джулия заканчивает бесцветно. — Гроза преступного синдиката итальянской мафии… Самая непредсказуемая женщина в Италии… чёрт, она бралась спонсировать всё, чем интересовался Феликс… Его сумасшедшая мать.       Вернувшись в свою комнату в общежитии, Джулия срывает университетский информационный бюллетень со стены — тот, на котором Феликс пожимает руку декану, Адель стоит прямо за ним в сшитом на заказ чёрном костюме. Вблизи их образы кричат о том, чего она раньше не замечала:       Как мизинец Феликса едва заметно касается запястья Адель на фотографии.       Собственнический наклон её ухоженной руки на его плече.       Самое убийственное из всего — одинаковые золотые кольца, сверкающие на их правых безымянных пальцах, замаскированные под семейные гербы.       Марко, слишком правильный, но слишком глупый Марко, шагает позади неё.       — Мы доложим об этом. Сегодня вечером. Совет по этике не допустит…       — И что он сделает? Что мы ему вообще скажем? — Джулия резко поворачивается к нему, истерически смеясь. — Простите, профессор Росси, но наш звездный студент трахает свою мачеху в их тайном особняке, отвлекая её от убийства людей своим членом?! Так ему же за это спасибо скажут, чтоб его! — она комкает фотографию. — Мы все исчезнем до восхода солнца, если Каваллоне спалят нас!       Тишина сгущается. Снаружи дождь начинает барабанить по окнам — природа плачет о грехах, которые она не может очистить.       Джулия опускается на кровать, глядя на свои трясущиеся руки. Руки, которые никогда не коснутся Феликса, не представив отпечатки той женщины, уже выжженные на его коже.       — Просто… мы ничего не видели, — шепчет она. — Моя шкура мне дороже этого дерьма…

***

(Охотничий домик — Лисы играют со своей добычей — или друг с другом?)

      В тот момент, когда Джулия и Марко только отступили вниз по горной тропе, прибыв к охотничьему домику с целью подглядывания, Феликс почувствовал, как Адель напряглась в его объятиях. Не от тревоги, а скорее — сосредоточения.       Один из скрытых наушников, спрятанных под ее распущенными волосами, затрещал и ожил:       «Движение на северо-восточный гребень. Гражданских двое. Приказы?»       Адель даже не взглянула в сторону леса. Просто лениво погладила костяшки пальцев Феликса и пробормотала:       — Пусть посмотрят. — Промурлыкала она, ловя на себе удивлённый взгляд своего мальчика.       Сейчас же, несколько часов спустя, они лежат сплетёнными, на коврике из медвежьей шкуры перед камином — Адель потягивает граппу, а Феликс обводит старые шрамы от ножа вдоль её бедра. На соседнем мониторе беззвучно воспроизводится запись с камеры безопасности: испуганное лицо Джулии, увеличенное в инфракрасном диапазоне, неистовый шёпот Марко.       — Скажи мне, — начинает Адель, впиваясь ногтями в волосы Феликса с такой силой, что становится больно, — Твоя маленькая однокурсница часто преследует тебя до твоих вилл, подаренных мной?       Феликс ухмыляется, прижавшись к её колену.       — Только когда я неделями игнорирую ее сообщения.       — Мм. — Адель приподнимает его подбородок пальцами, отпустившими волосы. — Она красивая?       Вопрос висит между ними, как лезвие гильотины. Феликс знает эту игру — играл в неё десятки раз с той первой ночи в купальне.       Феликс позволяет своим ресницам застенчиво трепетать, когда он тыкается носом в икру Адель, намеренно избегая прямого зрительного контакта.       — Джулия? О, ну, она ничего. Отличные губки и умело ими пользуется, если слухи в кампусе правдивы.       Температура в комнате резко падает. Пальцы Адель вновь вонзаются в его волосы — впиваются, как когти, словно это могло бы помочь выбить из его головы дурные мысли.       — Интересно — мурлычет она голосом капающего ядовитого меда. —И эти... слухи... часто занимают твои мысли?       Притворяясь безразличным, Феликс переворачивается на спину, лениво потягиваясь, как кот на солнышке, под ее пытливым взглядом.       — Иногда. Особенно когда некоторые... личности заставляют меня ждать месяцами между визитами. — Он сверкает намеренно приторной улыбкой. — У мужчины есть потребности, madama.       Отблески огня отражаются в оскаленных зубах Адель, когда она одним плавным движением опускается на него — колени сжимают его бедра, руки прижимают его запястья над головой. Стакан граппы разбивается где-то слева от них, проигнорированный.       — Слушай внимательно, piccolo traditore, — рычит она, наклоняясь так, что их губы почти соприкасаются. — Если я когда-нибудь почувствую на тебе запах кого-либо еще, я вырежу свои инициалы так глубоко на этом красивом горле...       Но едва ли Феликс боится. Он довольно мурлычет и выгибается в ответ на ее угрозу.       — Я сам залез в твою постель, Madre. — Одна из его рук ловко выворачивается, чтобы мягко проследить шелковистость её светло-русых волос, перед тем, как собрать их в кулак. — Так с чего бы мне уходить? — Он мягко тянет вниз, вынуждая опуститься и сбавить темп её гнева. Безмолвно выпрашивая её рот. Уверенный что ему ничего за это не будет.       Ведь Адель Каваллоне, гроза преступного мира, одна из самых могущественных женщих синдиката, сосёт только ему.       Воздух покидает лёгкие Адель с резким выдохом, когда Феликс сжимает ее волосы в кулаке — не грубо, но с тихой дерзостью того, кто знает, что его прегрешения будут вознаграждены. Одну долгую секунду она всерьёз обдумывала сломать ему запястье за ​​дерзость.       Вместо этого её накрашенные губы изгибаются в нечто мрачно-восхищенное.       — Нахальный бастард, — выдыхает она в напряженный контур его члена сквозь серую ткань спортивных штанов. Её свободная рука скользит вверх по его грудной клетке, ногти оставляют слабые розовые следы. — Ты организовал весь этот фарс только для того, чтобы напомнить мне, что твоё место между моими бедрами?       Ухмылка Феликса меркнет, когда Адель одним яростным рывком дергает его за пояс, освобождая его эрекцию прохладному воздуху. Адель изучает его с хищным вниманием — как он прыгает на его животе, уже истекая для нее.       — Отвечай.       Он стонет, когда её ноготь большого пальца проводит по щели, размазывая предэякулят по розовой и дрожащей головке. — Да – блять... – да, я хотел, чтобы ты – ах! – бесилась, зная, что другие смотрят на меня...       Смех Адель — чистый грех, когда она окутывает его влажным жаром своего рта без предупреждения, заглатывая его до корня одним жестоким скольжением.       Она втягивает щеки с непристойной точностью, её язык кружится вдоль пульсирующей вены вдоль члена Феликса, когда она тянет губы обратно к кончику — только чтобы снова качнуть головой вниз, на этот раз заглотив глубже, пока его бедра начинают непроизвольно отрываться от ковра на встречу её губам.       Хватка Феликса крепче сжимает её волосы, его дыхание сбиваются, а стоны сменяются сдавленными хрипами.       — Dio mio... ah... Madame—!       Женщина замирает, поднимая взгляд на его раскрасневшееся лицо и любуюясь его расширенными от похоти зрачками, её губы все еще плотно обхватывают его длину. Медленно, намеренно, она обсасывает чувствительный кончик достаточно сильно, с упоением наблюдая, как у её мальчика закатыкаются глаза от удовольствия. А затем отпускает его с грязным хлопком.       — Так что там насчёт «губок» Джулии? — она насмехается, проводя языком по его стволу длинными, томными движениями.       Феликс скулит, отчаянно качая головой и подталкивая бедра навстречу сводящему с ума, горячему языку.       — Никогда... — я бы не... — блядь... — она ничто по сравнению с тобой...       Адель одобрительно мычит, прежде чем снова обхватить его член губами, на этот раз задавая неумолимый ритм — скользя вдоль его длинны глубоко и прерывисто, поддевая зубами, достаточно легко, чтобы поддразнить. Каждое движение её языка, каждый приглушенный, мурлыкающий стон обожания на его покрасневшей и влажной коже, рассчитаны на то, чтобы распутать его.       Когда его бедра начинают дрожать, она прижимает его пресс к ковру одной рукой, не позволяя ему толкаться ей в рот и гоняться за своим освобождением.       Когда Феликс почти срывается за край, Адель резко отстраняется, оставляя его захлёбываться в пустоте и мучительной жажде. На багровом кончике собирается предательская влага — нетерпеливое предвестие разрядки.       — Умоляй, angioletto. — велит она, проводя подушечкой пальца по внутренней стороне его бедра, почти касаясь того места, где он жаждет её прикосновения всей кожей, всем нутром.       Феликс извивается под ней, разрываясь между уязвлённой гордостью и звериной нуждой. Наконец, хрипит:       — Per favore, Madama... Позволь... Я... нуждаюсь в... твоих... — в тебе...       Адель цокает языком, как будто разочарована:       — Как жалобно звучит моё лучшее творение.       Она седлает его бёдра, медленно, почти лениво, прижимаясь взмокшим кружевом к его изнывающему члену.       — Попробуй ещё раз. Убедительно, — шепчет она, дразняще ёрзая бедрами и сводя с его с ума от предвкушения.       Феликс рвётся вверх, глотая трение, цепляясь за неё инстинктивно. Когда она шлёпает его по бедру — коротко, властно — он задыхается:       — Я... блядь... я... убью любого, кто на меня взглянет. Сожгу их досье. Проткну шины, уничтожу улики. Всё, что пожелаешь, только... — Голос Феликса срывается, а его отчаянное хныкание зажигает дикое пламя в груди впитывающей его слова Адель. — Только позволь доказать, что я — твой. Только твой...       В её глазах вспыхивает победа. Она рывком сдирает кружево и вбирает его в себя, одним плавным движением, проглотив его стон поцелуем, жадным, как удар плети.       Феликс выгибается на ковре дугой, словно под ударом тока — каждое нервное окончание горит от невыносимого совершенства её интенсивности и обжигающего жара вокруг него. Горячая, скользкая, полностью его.       Адель двигается на нем, медленно, мучительно вращая бёдрами, наслаждаясь тем, как его тупые ногти царапают ее талию.       — Посмотри на себя, — воркует она, приподнимая его подбородок, чтобы увидеть его измученное выражение лица. — Прошло пять лет, но ты всё ещё скулишь как шлюшка подо мной.       Феликс лепечет бессвязные похвалы между прерывистыми вдохами — поклонение разливается по её коже, как священное вино. Каждый щелчок её таза выбивает очередное признание из его губ:       —...скучал по тебе... — Особенно глубокий толчок и он действительно скулит, едва сдерживая неистовое желание заполнить её утробу своим семенем прямо сейчас.       —...так хорошо, блядь, как же хорошо... — её зубы на его яремной вене подстёгивают его к последним каплям сдержанности и его пальцы сжимают женские бёдра почти болезненно, а глаза закатываются от эйфории.       —...убью за тебя, умру за тебя... — её большой палец жестоко вдавливает круги в его сосок и Феликс сдерживает хрип укусом ее плеча, удачно наклонившегося.       Снаружи ветер воет в древних дубах. Внутри Адель продолжает разрушать душу мальчишки, что одним весенним утром прокрался в ее личные ванны, подталкивая его к краю, чтобы снова, снова и снова, замедляться, пока слёзы не потекут по его раскрасневшимся щекам.       И только когда его мольбы теряют остатки достоинства («Пожалуйста-пожалуйста, я буду хорошим—»), она дарует милость.       Или получает её сама.       Со стоном, сорвавшимся на хрип, Адель насаживается на его член до основания, выгнувшись и запечатав его плотно внутри себя. Её ногти впиваются в его напряжённый пресс, её полная грудь изящно подпрягивает на выдохе, пока оргазм пронзает ее — яростный, содрогающийся, изысканный.       Ритмичное трепетание её стенок и прекрасное, неподдельное удовольствие на лице Адель, мгновенно стирает в пыль остатки его выдержки, вытягивая из него его собственное освобождение.       Феликс хрипло кричит, позвоночник выгибается над полом, когда он изливается в нее мощными импульсами, его зрение белеет по краям. Даже когда удовольствие стирает рациональное мышление, его руки цепляются за ее бедра, отчаянно пытаясь удержать ее крепко сидящей на нем, чтобы продлить сводящую с ума связь.       Адель наблюдает, как он распадается с восхищенным удовлетворением, её кончики пальцев прослеживают вены в его напряженном горле.       — Забудь о них всех. — бормочет она, чувствуя, как он слабо дергается внутри её сверхчувствительной плоти. — Ты только мой.       Изнеможение тяготит конечности Феликса, как свинец, но он все равно умудряется подняться, слепо ища её рот и невнятно нашептывая ей в губы:       — ...Всегда. Ti amo... ti amerò per sempre...       Адель замирает — на мгновение её взгляд делается почти опасно мягким. Затем она прижимает его лицо к себе и целует глубоко, жадно, с тем голодом, который не угасает, а только множится. Её язык вторгается в его рот, как завоеватель, отмечая границы его капитуляции.       Когда она отрывается от него, её палец бережно стирает слезу — или каплю пота — с его ресниц.       Она не отстраняется сразу. Задерживается, подсознательно не желая терять эту связь и позволяя Феликсу смягчиться внутри неё, пока огонь лениво потрескивает рядом с ними. Его сердце бешено стучит под её ладонью, покоящейся на его груди — быстрое, как у напуганного зверька. Хрупкое.       Медленно она запускает пальцы в спутанные кудри, прилипшие ко лбу от пота.       — В следующий раз, когда почувствуешь себя брошенным, — размышляет она, накручивая прядь на указательный палец, пока он не вздрагивает. — Просто иди ко мне, а не устраивай ревнивые представления. Ясно?       Феликс сонно кивает, утыкаясь в её прикосновение, как опьянённый солнцем кот.       — Это того стоило, — невнятно бормочет он, ухмыляясь, когда она в отместку щиплет его за мочку уха.       За высокими окнами рассвет окрашивает небо тусклым серебром. Где-то в туманном лесу Джулия и Марко, скорее всего, всё ещё бредут по оленьим тропам, охваченные ужасом от увиденного. А может, ищут психотерапевта.       Адель улыбается, прижимаясь губами к виску Феликса, вдыхая аромат кожи, пропитанной потом, кедром и безусловной принадлежностью. Пусть говорят. Пусть обсуждают.       Каждый шёпот только крепче привязывает его к ней.

Эпилог

      Годы разворачиваются, как шёлк цвета засохшей крови.       На бумаге — Феликс выпускается лучшим в своём потоке, золотой мальчик Болонского университета, мгновенно завербованный в отдел по борьбе с организованной преступностью Интерпола. В действительности — он методично расшатывает конкурирующие синдикаты изнутри, передавая в империю Адель информацию, завернутую в бюрократические обёртки.       Их дом — Палаццо Каваллоне — отреставрирован под двойную жизнь: на лакированных дубовых столах аккуратно разложены уголовные дела, а в потайных отсеках под ними — незарегистрированное оружие. На званых ужинах Феликс обворожительно улыбается министрам, передавая за льняными салфетками зашифрованные флешки в перчатки Адель.       А наследники?       Есть вилла на Сардинии, где прислуга носит хирургические маски и не задаёт лишних вопросов. Где живот Адель округляется три лета подряд под струящимися сарафанами, а папки с уголовными делами Феликса остаются незакрытыми, стоит ей лишь согнуть палец в приглашении.       (Дети унаследовали его реакцию и её хищный взгляд. В восемь лет они уже разбирают «Беретту» между уроками латыни.)       Слухи, разумеется, ходят — о гениальном прокуроре, женатом лишь на своей работе, и о вдовствующей синьоре Каваллоне, чьи враги тают, как сахар в эспрессо. Время от времени какому-нибудь амбициозному младшему детективу становится слишком интересно…       Но тела легко тонут в озере Комо, а любовные письма сгорают чище, чем улики.