Часть 1. Пропади пропадом то мороженое

      Жара давит, будто солнце решило устроить личный ад для каждого жителя планеты Земля. Я лениво опираюсь спиной на немного прохладную от тени спинку лавки, но это нисколько спасает. Воздух тяжёлый, удушающий, пропитанный сладковатым ароматом растаявшего, ванильного мороженого и... её.       Я украдкой бросаю взгляд на сидящую напротив Риссу. Которая, перекинув одну ногу через другую, с самым невинным видом ведёт языком по эскимо. Сжимаю пальцы в кулак, чувствуя, как дрожат мышцы. Чёрт, почему именно эскимо? Почему не обычный рожок? Ты всегда выбирала его, с шоколадной крошкой и карамельным сиропом. Или наоборот.. Как тут вспомнить, когда...       Когда она облизывает его по краю, медленно-медленно, смакуя вкус. Потом прикусывает уголок, и крошечная капля тает на губах. Ещё одно движение языком – она стирает липкий след. Я сглатываю, слишком поздно понимая, что смотрю слишком пристально. Но мне плевать. В ушах шумит кровь, зрачки расширяются от жажды чего-то гораздо более запретного, чем просто вкус мороженого на её губах. Впрочем, я бы не отказался счистить ту каплю своим языком. Или оставить целую россыпь новых... Своих.       — Вкусное? – мой голос срывается на низкий, хрипловатый тон. Рисса поднимает на меня глаза и медленно кивает, снова проводя языком по тающему шоколаду.       Я закрываю глаза. Господи. Спаси меня.       Смотрю на стаю голубей, урчащих подле скамейки, клюющих сухую хлебную корку, заставляю себя не двигаться. Не менять позу. Не выдать себя. Хотя, дьявол меня побери, это становится почти невозможно.       Каждый неспешный жест – пытка. Губы касаются шоколадной глазури, язык скользит по ледяному следу, а затем… она сжимает эскимо губами, слегка втягивая, будто проверяет, насколько растаяло лакомство. У меня темнеет в глазах. Все чувства опускаются в самый низ живота, пульсируют, ноющей болью отзываются в напряжённых мышцах.       Откидываю голову назад, делая глубокий вдох. Чушь собачья. Оно не помогает. Абсолютно. Сухой, летний воздух кажется слишком тяжёлым, штаны — слишком узкими, парочки, неторопливо шагающие мимо — слишком раздражающими. Каждое движение Риссы подкидывает дров в и без того разгоревшийся огонь. Член упирается в ширинку штанов, готов поспорить, что кожа на краю натянулась, открыв головку иначе почему слишком чувствительно от касания о ткань боксеров? Под действием влечения, незаметно приподнимаюсь, дабы усилить воздействие. Глупый, недальновидный поступок. Тут бы подумать о чем-то занудном, например — преподавателе в академии, полковнике Фрилланде. Он и мертвого мог довести до вторичной смерти тягомотной речью.       Её язык снова касается мороженого, губы обхватывают тающую массу, а я сжимаю кулаки, пряча ладони в карманах. Проклинаю всё на свете, мысленно задаваясь вопросом: почему она не ест быстрее? Почему выбрала именно эскимо? Почему мой разум так подло рисует другие образы, которые не должен представлять? Пальцы обхватывающие член у основания, кончик язычка касается самой верхушки, слизывая капли предэякулята... Губы смыкаются на потемневшей от возбуждения головке, стараются сильнее задеть чувствительную точку снизу. Боль внизу живота становится нестерпимой. Впервые гравитация мне не поможет. Я зажат в капкане собственного желания, и, кажется, эта пытка будет длиться ещё вечность. Или пока невольная соблазнительница не доест мороженое. То есть — да, действительно вечность.       Рисса наблюдает за воркующими голубями, что-то говорит мне, указывая пальцем. Я мычу неоднозначно, не то соглашаясь, не то равнодушно. Мой взгляд прикован к белой точке на верхней фаланге ее большого пальца. Стремительно тающее эскимо, оставило след. Поймав мой взгляд, Рисса, как само собой разумеющееся, облизывает палец. Похоже, я сейчас тоже оставлю след. На трусах. Своих. Надо под любым предлогом уйти, впервые позволив шагать на полметра впереди мелкой, чтобы она не заметила конфуз. Как бы сказать, не выдавая свое состояние?       Член дёргается и я невольно смотрю вниз. Твою ж... Катастрофа. Скрыть точно не получится. Ни скрестив ноги, ни наклонившись вперёд, да и встать незаметно, тоже. Она сто процентов повернет голову в мою сторону и... Будет в очень большом изумлении. Нецензурные слова крутятся в голове. Я застрял. Заперт в собственном теле, в естественной реакции, от которой не сбежать.       Выбираю вариант наклониться вперёд, уперевшись локтями о колени. От усиливающейся тесноты сердце колотится, стук эхом отдаётся в ушах. Коварное сознание толкает посмотреть, что же сейчас делает Рисса. Нельзя...нет... Не буду. А глаза сами косят в её сторону.       Язык снизу вверх проходится по эскимо. Глазурь давно уже съеденная, от чего на ее языке появляется белый след ванильного пломбира. Сравнение немедленно приходит на ум, услужливо рисуя немного другую липкую субстанцию, попадающую ей рот.       Жар растекается жидкой лавой по телу, отзываясь ноющей пульсацией в области паха. Мне до безумия хочется сжать член рукой, хватит буквально одного двух касаний. Да пропади оно пропадом, на улице белый день, вокруг полно прохожих. Как это все будет выглядеть?       Левое колено сдвигается на два дюйма ближе к правому. Само, без моего позволения. Мозг, управляемый влечением, отключился. Пытаюсь дышать ровно, притворится, что все в порядке. В итоге выходит жалкое подобие рваных вдохов. Ещё немного – и я потеряю контроль полностью. Здесь. Сейчас. На глазах у неё.       Нет… Нет, нет, нет…       Рисса облизывает остатки пломбира с палочки, и я больше не чувствую земли под ногами. Гравитация отпускает в свободное падение, но не вверх, как я мечтал в детстве, а вниз — в самую бездну собственного желания.       Ногти впиваются в ладони, рваное дыхание срывается с губ, а тело отказывается повиноваться. Я силюсь отвлечься, вцепляясь взглядом в серый асфальт, выцветшую надпись на кроссовках… Давай же, чёрт возьми, думай! Что там написано?!       — Калеб?       Её ладошка касается моего плеча, и я вздрагиваю так, будто меня ударили током.       — Тебе плохо? Прости, я отвлеклась на Тару, она спрашивала дату последнего экзамена…       Голос мягкий, заботливый, в нём слышно беспокойство, но он только сильнее расшатывает хрупкую выдержку.       — Нет, — сдавленно отвечаю, сглатывая вязкий ком в горле. — Просто задумался.       — О чём?       О том, что мне нужно немедленно исчезнуть отсюда, пока не произошло что-то непоправимое.       И тут она двигается ближе.       Нет…       Нет, пожалуйста, только не это.       Тепло обнаженной коленки Риссы проникает через ткань штанов, и в этот момент я теряю последнюю точку опоры. Как в грёбаной невесомости, но это не свобода — это пытка. Отодвигаю ногу, стараясь не смотреть на ее юбку, прячущую изгибы бёдер.       — Может, тебе воды принести? — спрашивает Рисса, положив ладонь на моё колено.       Твою ж за спину, через шею и навыворот...       Я не могу… Не могу больше.. м-м-г...       Лёгкая, невинная рука в непосредственной близости от возбужденного члена, усердно упирающегося в грубую ткань штанов в несбыточной мечте продырявить их, устремляясь на волю, становится последней каплей. И когда Рисса, не дождавшись ответа, встаёт со скамейки, мазнув пальцами на десяток сантиметров выше по ноге...       …теряюсь в ослепляющем всплеске наслаждения, пронзающем меня с головы до пят.       Сильнейший разряд, искры в черноте закрытых век. Бездна на миг обрушивается, и я остаюсь один на один с накатившей волной, с губами, разомкнутыми в беззвучном вскрике.       — Калеб?       Голос звучит откуда-то сверху, сил ответить нет, поднять голову тоже. Потому что я только что…       …Я только что кончил, пока она стояла в шаге от меня.       Ткань промокает почти мгновенно, обволакивая меня влажным, липким теплом. Всё внутри скручивается от морального отвращения к себе и болезненного остаточного напряжения. Сдвинуться не могу от слова совсем. Кажется, если шевельнусь, если хоть немного сожму бёдра, то точно не сдержу стон дискомфорта.       Чувствительность зашкаливает. Каждое движение становится пыткой — даже лёгкое дыхание ветра в лицо кажется слишком резким. Надо исчезнуть, раствориться в воздухе, рассыпаться на атомы, стать невидимкой. А как это сделать, если упрямый орган, испачканный спермой, до сих пор стоит, забыв о необходимости стать сговорчивее после оргазма? Трусы прилипают к коже — весьма неприятное ощущение, поправить бы их, да и член тоже...       — Калеб?       Рисса смотрит на меня с лёгким недоумением, а я моргая, пробуждаюсь от личного кошмара, случившегося не во сне, а наяву.