Часть 12. Моя гравитация

      Утро наступило слишком быстро и одновременно тянулось вечность. Сперва не получилось уснуть: подушка лежала неудобно; под одеялом было слишком жарко; без него — слишком холодно, аж зубы начинали выбивать дробь. Ветка яблони ерзала по оконному стеклу, тихонько поскрипывала, а я ворочался, как беспокойник, который собирается вылезти из собственной могилы.       Уснул не пойми когда, проснулся — с первыми петухами, когда ба собиралась на работу. Откуда в её возрасте столько энергии — ума не приложу. Мало того, что рабочая пятидневка, так она ещё и может остаться что-то доделывать или напроситься в выходной выйти. Может вся проблема во мне? Ей дискомфортно находиться рядом с тем, на котором проводила опыты много лет назад.       У меня с ней вежливое перемирие. При мелкой. Без нее я мог подолгу пристально смотреть на Жозефину, ничего не говоря. Она моментально сникала от этого взгляда, роняла столовые приборы, вещи, могла перецепиться. Тогда я использовал гравитацию, чтобы не дать упасть.       Ба пыталась со мной поговорить, часто просила прощения за прошлое, рассказывала как искала возможность вытянуть оттуда детей. Я не верил. Могла бы уволиться, нет же продолжала ассистировать при опытах и даже сама некоторые ставила. Позже я понял — она стала правой рукой дьявола, паралельно разрабатывая собственный план. Но отношением мое к ней не поменялось. Внутри, конечно же. Внешне я играл роль примерного мальчика, ухаживающего за цветником, принявшем на себя множество домашних обязанностей, трогательно заботящегося о бабушке и младшей сестре.       Джозефина прекрасно знала ложь, знала что скрывается под улыбкой, но приняла правила игры. Ради мелкой. Ради Риссы.

***

      Я сижу за кухонным столом, уставившись в чашку с остывающим кофе. Книга раскрыта перед собой — та самая, что читал вчера. Страница та же. Слова расплываются в бессмысленный набор букв. Смысла туда смотреть нет, лучше уж наблюдать как лопаются крошечные пузырьки на поверхности кофе.       Рисса сидит напротив. Тоже делает вид, что занята — листает телефон, водит пальцем по экрану вверх-вниз, но я вижу: она не читает. Просто смотрит.       Между нами — метр расстояния и океан невысказанного.       — Я тебе чай заварил, — бормочу, кивая на чашку, которая по объему может соперничать с мини-ведром. Не узнаю свой голос, он хриплый будто не говорил целую неделю. — Ягодный. Ты же любишь ягодный, — продолжаю говорить, потому что если замолчу, снова повиснет неловкое молчание.       — Угу, — кивает она, не поднимая глаз от телефона. — Спасибо.       Опять тишина. Жадно вслушиваюсь в звуки, находя в них спасение. Капает кран. Тик-так часов в гостиной. Где-то за окном лает собака. «Ещё семь капель и я ей скажу», загадываю сам себе. «Или десять. Круглое число лучше.»       — Погода сегодня отличная, да? — прерывает мои подсчёты Рисса, всё ещё глядя в экран.       — Да, — соглашаюсь, делая глоток холодного кофе и морщусь. — Солнечно.       На подоконник садится воробей, вертит головой. Глаза-бусинки пытливо рассматривают нас сквозь стекло. Он делает несколько прыжков, поворачивается хвостом и, посчитав что мы для него скучные, улетает на ветку, где сидит стайка собратьев.       — Рисса, вчера… — начинаю я, сжимая чашку до побеления костяшек.       — В Скайхевене тоже было солнечно? — перебивает она, наконец поднимая взгляд. Щёки розовые. Кончики пальцев впиваются в телефон и белеют на глазах.       — Да, — выдавливаю. — Очень, солнечно. Я на перроне мечтал о ледяной газировке.       А сейчас мечтаю о волшебной затрещине, которая вернёт Калеба, не лезущего за словом в карман. Святые созвездия, почему все так сложно? Почему вчера я целовал её, а сегодня сижу и краснею, не в силах связать два слова?       Может говорить тут лишнее? Может надо просто действовать? Встать из-за стола, подойти к ней, наклониться низко, тихонько позвать, ведь она точно будет сидеть с опущенной головой.       — Слушай, — откашливаюсь, попутно презирая себя за то, что сдрейфил сделать, — о вчерашнем…       Рисса резко встаёт, чашка дребезжит на блюдце.       — Мне… мне надо… — мечется взглядом, — в душ! Да, в душ надо!       И убегает. Буквально убегает из кухни, чудом не зацепившись о стул, что не задвинула ба, перед тем, как покинуть кухню.       Отлично, Калеб. Просто восхитительно. Продолжай в том же духе и вскоре поцелуй покажется тебе игрой воспалённого мозга. Будешь вновь по ночам грызть подушку, терзая собственное тело и сознание.

***

      Минут пять сижу неподвижно, буравя взглядом холодильник. Магнитик в виде выглядывающего из яйца змееныша, дрожит, едет вниз, цепляя другие магниты. Бездумно играю ими при помощи Эвола, заставляя двигаться в хаотичном порядке. Взор расфокусировывается, пестрые безделушки расплываются, сливаясь в разноцветное пятно.       Какой же фигнёй я занят… Вместо того, чтобы пойти в душ, смахнуть рукой шторку и не дав опомниться, шагнуть туда к мелкой. Прервать изумлённый возглас, поглотив его губами. Целовать так, словно в последний раз, словно живём только сегодня. Отрываться на секунду, смотреть в глаза и снова впиваться в губы, проваливаясь в восхитительное безумие.       Так чего же я медлю? Боюсь? Сам не знаю. Только сердце чаще бьётся от смелого желания. Да мозг начинает рисовать картинки Риссы под струями воды, вызывая тяжесть ниже пояса.       В какой-то момент в голове щелкает, я решительно встаю и направляюсь в сторону ванной. Остаётся три шага от силы, как вдруг ноги наливаются свинцом, оторвать их от пола становится проблематично. Похоже, руку, собирающуюся открыть дверь, постигнет та же участь. Расшиби меня астероид, такое чувство, будто на казнь иду, а не к Риссе. Я же знаю, уверен, что наши чувства, наше притяжение взаимно, а почему такая реакция — неизвестно.       Поглощённый волнением, я даже не замечаю, что шум воды давно прекратился. Тянусь к ручке, но дверь раскрывается сама и оттуда выбегает Рисса, глядя в сторону кухни. Натыкается на меня и замирает. Руки мгновенно хватаются за отвороты халата, запахивая их крепче.       Мы смотрим друг на друга. Первый раз за всё утро — по-настоящему смотрим. Её глаза — зелёные, с золотистыми искрами, которые я так люблю — полны той же растерянности, что бушует во мне       — К…       Пылающей кометой мое сердце уносится в открытый космос, когда я делаю шаг вперёд и кладу ладони на ее щеки. Стараюсь обуздать бешенное желание, стараюсь максимально нежно целовать. Боже… она отвечает мне. Несмело, но этого хватило, чтобы выдержка (которой давно уже нет), рассеялась утренним туманом Скайхевена.       Она отрывается, глубоко вдыхает и сама, разрази меня молния, сама тянется к губам. Пальцы впиваются в мою футболку так отчаянно, будто боятся, что я растворюсь в воздухе, если отпустят. Её тело дрожит — мелко, едва заметно, — и это только подливает масла в огонь, который полыхает внутри меня уже давно. Кожа щеки горячая после душа, пахнет гелем вперемешку с до боли родным естественным запахом.       Я подхватываю Риссу на руки — гравитация тут же помогает, чтобы не споткнуться о порог, как последний идиот, — и несу в свою комнату. На автомате захлопываю ногой дверь, делаю ещё несколько шагов, доходя до кровати.       Укладываю на кровать медленно, давая время на раздумья, на отступление, но она не отступает. Глаза, эти зелёные омуты с золотыми искрами, смотрят на меня со смесью доверия и желания, и это разрывает изнутри. Сколько раз я мечтал об этом? В тёмные ночи, когда она была всего лишь в соседней комнате, а я боролся с собой, убеждая, что это неправильно, что она — запрет. А теперь она здесь, подо мной, и мечта оживает, но с ней приходит страх: что, если я сломаю всё? Что, если причиню боль?       Я начитан теории, даже насмотрен. Только применить вряд-ли получится правильно. Самое лучшее — если кончу не успев добраться до святая святых. До того, что по счастливом стечении обстоятельств стало... станет моим. Просто как не сдерживайся, Риссе все равно будет больно. И ведь самое жуткое, что я ничего не смогу с этим поделать. Более того — хочу до одури сделать её своей. Быть её первым, быть её последним.       Руки Риссы тянутся к моей футболке, пальцы дрожат, но решительно тянут ткань вверх. Я помогаю, сбрасывая её через голову, и вот я полуобнажённый перед ней. Но это ничто по сравнению с тем, когда касаюсь халата. Отодвигаю медленно за сантиметром, открывая её кожу: гладкую, тёплую, с лёгким румянцем. Когда грудь обнажается полностью, я замираю. Она такая… идеальная. Маленькая, упругая, с розовыми сосками, напрягающимися под моим взглядом. Я никогда не видел Риссу такой — обнажённой, уязвимой, моей. Сердце делает дикие кульбиты, метеоритом врезается в ребра. Ему места мало в груди. Как и кое чему, располагающемся ниже пояса. В венах пульсирует желает, но я заставляю себя замедлиться. Не спешить. Не пугать.       — Ты красивая, — мой голос ломается от эмоций. Пальцы касаются её кожи, скользят по животу, по рёбрам, обводят контуры груди. Рисса вздрагивает, выгибается навстречу, и вздох — как музыка, что сводит меня с ума. Наклоняюсь, целую шею, спускаюсь ниже, губы касаются ключицы, потом груди. Втягиваю сосок в рот, ласкаю языком, нежно, кружа, и она стонет тихо, её пальцы в моих волосах, прижимают ближе.       Мои руки опускаются ниже, к краю белья. Смотрю в её глаза, показывая что готов остановиться по первому слову. Правда это ой как нелегко будет — проще удержать Колеум Экспресс.       Едва заметно её тело подаётся к пальцам, подушечки ощущают тонкое кружево трусиков. Святые созвездия… Я сойду с ума. Она сама это сделала, сама. Стараюсь медленно, растягивая момент, снимать последний аксессуар, скрывающий запретный плод.       Шумно сглатываю, не могу отвести взгляд от светлой кожи. В штанах давит, напрягается, упирается в пояс. Пах сводит знакомой судорогой, чувство набухания разрастается в основании члена, появляется лёгкая щекотка внутри. Ох, нет-нет-нет, только не снова. Вовсе хочется предстать перед ней липким от собственной слабости.       — Рисса… — зову, заставляя себя перевести внимание на лицо. — Если передумаешь — скажи. Я остановлюсь в любой момент.       Ты — грёбаный лжец, Калеб Норт. Знаешь же, что не сможешь, — зудит в левом ухе совесть. — Обманщик!       — Нет, — Рисса качает головой.       Короткое слово звучит приказом, стартовым выстрелом. Я возвращаюсь к её губам с жадным, отчаянным поцелуем. Целую так, будто это наш последний день в этой вселенной.       Впервые она слышит мой стон. Впервые я стону от избытка ощущений, когда чувствую ее пальцы на своем животе и то, как они несмело путешествуют ниже, пока не касаются пояса штанов. И расстегивают пуговицу…       «М-м-маленькая, что ты творишь», хочу простонать я, хочу сказать, что не выдержу, что все моё желание устремится к ней, оставив пятно на одежде.       Невообразимым чудом перехватываю ее руку. Удерживаясь на своей одной, целую запястье и отстраняюсь. Стягиваю джоггеры вместе с боксерами, краем глаза замечаю, что Рисса замирает. Взгляд её опускается вниз, и резко уходит в сторону. Черные ресницы смыкаются, пряча от меня то, что в народе именуется зеркалом души.       — Эй, мелкая… — мягко говорю, возвращая её руку себе на грудь. — Всё хорошо. Это же я. Твой Калеб.       Ложусь рядом, наконец касаюсь там, между бёдер осторожно, нежно, как мечтал немыслимое количество раз в фантазиях. Горячая, слегка влажная и от этого в голове туман. Господи, она правда хочет меня. Не просто позволяет — хочет. Не тороплюсь: ласкаю медленно, кругами, ищу, что ей нравится — по её дыханию, по тихим вздохам, по тому, как бёдра чуть подаются навстречу.       Она стонет тихо: сначала еле слышно, потом чуть громче, прячет лицо у меня в шее. Напряжение уходит, тело расслабляется под моими пальцами. Продолжаю касаться куда увереннее, хотя руки дрожат от перевозбуждения. Хочу, чтобы ей было хорошо. Чтобы она запомнила не боль, а то, как я её люблю. Чтобы она знала — я всегда буду ставить её на первое место.        «Моя», думаю. Мысль кружит голову. Сколько раз я мечтал об этом? О том, чтобы ласкать, услышать стоны из-за меня. А теперь это реальность, и она слаще любой мечты.       — Калеб…       Впервые слышу свое имя произнесённое полустоном с оттенком просьбы. Она близко, близко к оргазму и это ломает меня. Убираю пальцы, тут же заменяя их ртом. Губы касаются нежности запретного плода. Язык скользит по клитору, обводит, надавливает. Закрываю глаза, чтобы лучше осязать её вкус, лучше чувствовать запах.       По телу пробегает дрожь, Рисса дышит громче, ноги, согнутые в коленях, сдвигаются, прижимаются к моей голове. Смыкаю губы вокруг клитора, мягко обхватывая его и легонько, почти неощутимо, провожу языком. Не останавливаюсь, выжимая каждый стон, каждую дрожь, пока она не срывается — спина выгибается, бёдра дрожат, и Рисса кончает, заглушая крик своей ладонью. Но даже так он звучит для меня триумфально.       Не даю ей опомниться, мое желание больше не готово терпеть, жжёт внутри огнём. Продвигаюсь выше, пока наши лица не окажутся на едином уровне, смотрю на закрытые глаза, ловлю дыхание, вырывающееся из приоткрытого рта.       Член упирается в её скользкие, горячие складки, и я медленно, очень медленно ввожу только головку. Рисса тут же напрягается — ногти впиваются в мои плечи так сильно, что, кажется, останутся синяки. Она шипит сквозь зубы, бёдра инстинктивно пытаются сомкнуться.       — Рисса… дыши, милая, — прошу, целуя висок, щеку, уголок губ. — Если больно — скажи. Мы можем остановиться. Сейчас же.       — Больно, — признаётся тихо, голос срывается. — Ты… большой. И я… тесная, да? Но… я хочу тебя. Просто… медленно. Пожалуйста.       Я ввожу чуть глубже, миллиметр за миллиметром. Сопротивление ощущается отчётливо: она действительно очень тесная, стенки обхватывают меня так плотно, что голова кружится от удовольствия. Замираю, надеясь, что она хоть немножко привыкнет.       Она сжимается вокруг меня, и это сводит с ума — смесь боли и удовольствия, вины и экстаза. Я мечтал обладать ею, и вот она подо мной, но реальность жестче: её стоны — совсем не от блаженства, а от дискомфорта. Вхожу полностью — до конца, чувствуя, как её тело наконец уступает, принимает меня всего. Я пытаюсь двигаться медленно, но ритм ускоряется сам, тело требует больше.       — Калеб… стой… хватит… подожди, — шепчет она, голос дрожит, полный боли и паники.       Слова бьют пощёчиной наотмашь. Я должен остановиться — знаю, что должен. Она не готова, это слишком быстро, слишком больно. «Чёрт, Калеб, ты идиот, остановись!», ругаю себя в мыслях, злясь на своё тело, на это проклятое желание, которое не даёт мне контролировать себя.       Но она такая тесная, такая горячая вокруг меня, её тепло обволакивает, как шелк. Запах её недавнего оргазма кружит голову. Рисса, моя Рисса — здесь, сейчас, я в ней, она моя, наконец моя. Эта мысль — как наркотик, она не даёт остановиться, заставляет толкаться глубже, несмотря на вину, которая жжёт грудь.       — Ш-ш, всё хорошо, — шепчу я, пытаясь успокоить её, целуя губы, шею, гладя по волосам. — Расслабься, милая… я медленно… прости… — Но слова пустые, потому что я не замедляюсь. Толчки становятся ритмичнее, её теснота сжимает меня, и наслаждение перекрывает вину, делает её терпимой.        «Ты её любишь, идиот, не причиняй боль!» кричит разум, но тело не слушает, оно поглощено ею: её теплом, её запахом, её стонами. Она моя, и это реальность, слаще любой мечты, даже с этой болью. Каждый сантиметр — это чистый экстаз. Я мечтал об этом месяцами, годами — обладать ею полностью, быть внутри, чувствовать, как она сжимается вокруг меня.       — Калеб… — её голос звенящий, так отличающийся от голоса десять минут назад. Толкаюсь сильнее, глубже, наслаждение нарастает, вина смешивается с ним, делая всё интенсивнее. «Моя, наконец моя», — свечкой вспыхивает мысль, и кульминация накатывает. Невообразимо приятные спазмы распространяются по всему члену, отдают в живот, словно крошечные электрические разряды. От них настолько хорошо, что хочется кричать, хочется сжать Риссу в объятиях, пока изливаюсь внутри.       — Моя… Моя девочка, — выдыхаю на затухании оргазма.        Опускаюсь на локтях, не рискуя полностью лечь на нее. Жду, пока эрекция не спадёт и можно будет почти безболезненно выйти. Как назло, член остаётся твердым дольше обычного. Уверен, начни я двигаться снова — запросто кончу вторично.       Мысленно обзываю себя кретином. Потом в ход идут словечка покрепче, которых в повседневной жизни избегаю. «Охеренная идея, просто охеренная — подумать о втором заходе. Твоя девочка и от первого не отошла, а ты вместо того, чтобы позаботиться о ней, мечтаешь снова трахнуть. Потому что любовью это не назвать. Посмотри на её ресницы — они превратились в мокрые иголочки от слёз. Браво, Калеб.»       Самоуничижение действует, я выскальзываю из Риссы и тут же ложусь рядом, притягивая её к себе.       — Я не ожидала, что оно будет так, — она первой нарушает молчание.       — Я тоже, — честно признаюсь. — Прости, я пытался осторожнее, я не хотел, чтобы так больно. Прости, что не остановился…       — И второй раз через это проходить? Нет, лучше уж так, — морщится Рисса, а потом кусает меня в плечо. — Ты же не думал, что останешься безнаказанным?