Часть 11. (Не)Хорошая девочка

POV Рисса

N-e количество дней назад

      Я засиделась у Тары дольше чем следовало. Мы не заметили за девчачьей болтовней как прошло время и за окном потемнело. Надо было бы раньше домой вернуться, выучить билеты, заняться физподготовкой — и так вчера пропустила. А ведь я хочу стать охотницей, значит подобное допускать нельзя.       Домой возвращаюсь около семи вечера. Там тихо — ба ещё на работе, в последнее время она часто задерживается. Выходит, Калеб один. В глубине души вспыхивает странное, тёплое чувство от этой мысли. Мы одни. Я и он. Волнуюсь, больше чем следовало, не могу попасть ключом в замок. Можно позвонить конечно, но не хочу. Лучше тихо проскользнуть мышкой к себе в комнату и немедленно засесть за учебу. Сомневаюсь, что мне получится выучить хоть один билет. С некоторых пор появились очень странные, даже пугающие мысли.       Снимаю кроссовки в прихожей и замираю. Из гостиной доносятся звуки — тяжёлое, размеренное дыхание, хлопки. Брат усердно тренируется, уделяя этому львиную долю свободного времени.       И почему я стою здесь, вместо того чтобы пройти мимо? Делаю шаг к гостиной. Ещё один. Замираю в дверном проёме. Моё дыхание замирает, застывает где-то в горле.       Калеб отжимается от пола — майка прилипла к спине, очерчивая каждый мускул. Волосы мокрые, капли стекают по шее, впитываясь в ткань. Руки напряжены, бицепсы перекатываются под кожей с каждым движением вниз-вверх.       Во рту пересыхает, знакомое, пугающее тепло разливается по животу, опускаясь ниже и ниже, пока не достигает определенной точки. Я никогда… то есть, вру, я видела его таким раньше. Сотни раз. Почему теперь всё по-другому? Почему я реагирую так, как реагируют девушки на парней, что им нравятся.       — Пипсквик? — голос хриплый от нагрузки. Он поднимается, поворачивается ко мне. — Давно вернулась? Я просто не слышал.       Открываю рот. Закрываю. Снова открываю.       — Только что, — выдавливаю.       Калеб тянется за полотенцем, лежащим на спинке дивана, вытирает лицо, шею. Майка задирается, обнажая полоску живота — загорелую кожу, чёткую линию мышц.       Я смотрю. И не могу оторваться.       — Пойду в душ, — говорит Калеб, бросая полотенце обратно. — Давай крылышки разогрею. Твои любимые с кисло-сладким соусом.       — Я… да… нет… — бормочу, пятясь в коридор. — Сама. Сама разогрею. Не хочу тебя напрягать.       Он хмурится, изучает моё лицо.       — Ты в порядке? Что-то случилось?       — Ага! — выпаливаю. — Случилось. Переусердствовала с тренировкой. Иди в душ, мне тоже нужно.       Калеб пожимает плечами, проходит мимо меня в коридор обдавая своим запахом, сквозь который слышу тонкие нотки дезодоранта. Зачем он им воспользовался, лучше бы пах собой, этот аромат он… он… Рисса, ты дурочка, о чем ты только думаешь? О том, как попасть в ад, о чем же ещё. Ибо только туда мне и светит дорога, после волны тепла и покалывания в самом неприличном месте.

***

      Я знаю, что он выходит из душа в полотенце. Всегда так делает — идёт в свою комнату переодеваться. Раньше это было нормально. Обыденно. Я не обращала внимание, максимум стебалась, обещая сдернуть полотенце. Мне действительно было смешно подкалывать брата безо всякой задней мысли. Сейчас я так не скажу, оно будет звучать довольно неоднозначно.       Единственный вопрос: почему сейчас я стою возле бельевой корзины в коридоре, где сваливаем чистые вещи из стиральной машины, делая вид, что разбираю бельё? Наверное, потому что кому-то надо его посортировать и вывесить?       Врёшь, Рисса. Причём, самой себе. Ты не разбираешь. Ты ждёшь. Сердце колотится. Ладони потеют. Сжимаю край своей футболки, пытаясь успокоиться. Уйди, глупая, сейчас же уйди, пока не поздно. Подумать легко, гораздо труднее заставить переставлять ноги. Они отказываются двигаться, они словно приросли к линолеуму. Прилагаю усилия, отрывая левую ступню. Нет, это издевательство, это кошмар наяву, в котором ты пытаешься идти, даже бежать и с ужасом понимаешь, что движешься со скоростью раненной улитки. А монстры дышат в затылок, вот-вот схватят и будет больно.       Всякий раз, просыпаясь с испариной на лбу и бешенно стучащим сердцем, я спешила в комнату Калеба. Залезала под одеяло, прижималась к тёплому и телу, чувствуя, как его рука привычно обнимает, а сонный голос успокаивает. «Эй, пипсквик, это просто сон, всё хорошо, я рядом. Спи давай».       Сейчас мне не к кому бежать. Тот, кто всегда спасал, теперь ничем не поможет. Наоборот — сделает ещё хуже. Так чего же я продолжаю стоять, коль все понимаю? А потому что не могу послушаться здравого разума.       Серая дверь ванной открывается, выпуская клубы густого, тёплого пара. Калеб после тренировки любит сделать воду погорячее. Яблочный аромат геля вылетает вместе с паром, напоминая о всех случаях, когда я украдкой пользуясь им, думала… Нет. Не думала. Ни о чём не думала.       Он выходит из ванной и первое, что вижу — полотенце на бёдрах повязано низко, очень низко, открывая взору темную дорожку искушения. Капли воды стекают по плечам, по груди, по животу. Скользят вниз, следуя той самой V-образной линии, что уходит под ткань.       Взгляд сам сползает туда — ниже, ещё ниже. Я не должна смотреть, но не могу оторваться. Калеб проводит рукой по мокрым волосам, откидывая чёлку назад. Мышцы перекатываются под кожей — плавно, завораживающе.       Жар вспыхивает между ног и я едва не скрещиваю их в сомнительной попытке унять.       — Рисса?       Вздрагиваю, роняя футболку из корзины. Поднимаю глаза — он внимательно смотрит на меня. Слишком внимательно. Будто читает мои мысли, будто знает о чем именно думает его сумасшедшая сестра.       — Ты… ты чего здесь стоишь? — спрашивает, наклоняя голову.       — Бельё! — выпаливаю, хватая первую попавшуюся вещь. Оказывается носок ба. — Разбираю. Бельё! Надо… повесить. Ты же свалил всё сюда, занялся своей тренировкой. Оно чёрти знает сколько уже лежит здесь.       — Я собирался вывесить его после купания, — Калеб проходит мимо меня к своей комнате. — Но раз тебе приспичило прямь сейчас, не буду мешать. Может заодно и порядок в своей комнате наведёшь.       — У меня там и так порядок, а кому не нравится, тот пусть и наводит, — хватаюсь за возможность отвлечься и ввязаться в перепалку.       — Не благодари, кнопка, — он оборачивается и нажимает пальцем мне на нос, — я уже сделал.       — Я тебя не просила, — ворчу вслед, зажав в руке носок. Дожидаюсь, пока дверь в его комнату закроется и стремглав бросаюсь в ванную.

***

      Резко дёргаю шпингалет, закрываясь, отгораживаясь от всего мира. Прислоняюсь к влажной двери спиной и наконец позволяю себе выдохнуть. А потом снова вдохнуть, ведь присутствие Калеба ощущается везде: в запахе, в остатках пара на зеркале, в мокрых следах на полу. И на крючке висит его футболка, та, что была на нём во время тренировки.       Не трогай. Не смей. Обратно пути не будет. Это не действия после порочных снов, оправдать которые можно затуманенным рассудком. Ты сейчас осознанно её собираешься взять.       Пальцы сами тянутся к ткани, подушечки ощущают насколько она мокрая от пота. Я не могу больше сопротивляться, подношу футболку к лицу и вдыхаю терпкий, солоноватый запах. Закрываю глаза, сползаю на пол, не заботясь, что мои шорты впитывают остатки воды с кафельного покрытия.       Я неправильно поступаю, очень неправильно. Он мой брат. Не родной, но всё равно — брат. Мне надо вытянуть руку и забросить футболку в стиральную машинку, хлопнуть дверкой, замыкая свои ненормальные фантазии. Но между «надо» и «сделаю» глубокая пропасть. И мост, соединяющий две стороны, сгорел.       Тепло внизу живота усиливается, превращается в пульсацию. Я прижимаю футболку крепче, делаю ещё один вдох. И ещё. Представляю, как он прижимает меня к этой самой стене. Как горячая вода стекает по нашим телам. Как его губы касаются моей шеи…       Смотрю на ванную, где свисает душевая лейка — свидетель моих очень непристойных дел. Они бы считались нормальные, если бы мысли в тот момент были о Нике или Дэнни из баскетбольного кружка.       Я прячу футболку под свою, радуясь, что сегодня одела оверсайз. Заставляю себя кое-как развесить на сушилке белье и потом бегу в свою комнату. Падаю на кровать, укрываясь с головой одеялом. Из-за этого не сразу слышу стук. Застываю, почти пойманная с поличным. Калеб не нашел свою футболку и все понял. Ой-ой, как же мне теперь выкручиваться? Что соврать?       Но к счастью, брат просто хотел оповестить об ужине. Обрадованная, обещаю, что через двадцать минут буду, как штык. Слышу отдаляющиеся шаги. Двадцать минут мне хватит с головой.

***

      - Это в последний раз, - говорю сама себе тихо, опуская руку под резинку шорт. Там влажно, скользко и горячо. В какой момент это произошло? Когда я успела так… Пока на Калеба смотрела или от запаха футболки?       Пальцы двигаются сперва медленно, несмело. Я обманываюсь, что могу в любую секунду прекратить. Раньше ведь, когда только-только начинала изучать себя, то быстро останавливалась из-за странного и неловкого чувства.       Сейчас не странно. Сейчас каждое прикосновение отзывается волной — острой, пульсирующей, сладкой. Я нахожу то место, где ощущения сильнее всего. Осторожно касаюсь, и тело дёргается. Бёдра сами подаются навстречу пальцам. В голове вспыхивают образы.       Он накрывает меня своим телом — тёплым, тяжёлым, прижимая к матрасу с такой силой, что дыхание перехватывает. Губы находят мою шею, скользят по ключице, опускаются ниже, оставляя след из лёгких, обжигающих поцелуев. В реальности я почти чувствую его дыхание на коже — горячее, прерывистое, как будто он тоже на грани.       Пальцы ускоряются, следуя за этими образами, за волнами удовольствия, что накатывают всё сильнее, одна за другой, как прилив, который вот-вот смоет меня целиком. Я не имею четкого ритма, просто слушаю тело, позволяю ощущениям вести меня. Кружу вокруг той точки, где всё сходится в узел, нажимаю чуть сильнее, и тело отвечает дрожью, сладкой и острой.       Картины в мыслях разворачиваются одна за другой, всё смелее, всё откровеннее. Его руки скользят по моим бёдрам, пальцы впиваются в кожу, раздвигают ноги шире. Он смотрит на меня таким же взглядом, каким смотрел в моём сне: голодным, тёмным, полным обещаний, которые пугают и манят одновременно. «Моя девочка» шепчет, и от этих слов что-то сжимается внутри меня, туго, до боли, до желания.       Не сестра. Девочка. Его.       Движения становятся увереннее. Теперь я нахожу ритм. Сначала медленно, дразня себя, растягивая удовольствие, потом быстрее, когда тело требует больше. Ощущения становятся слишком острыми, слишком близкими к краю, и я замедляюсь, чтобы не сорваться раньше времени. Жар внизу живота разливается, пульсирует, отдаваясь в кончиках пальцев, в позвоночнике, в каждом вздохе. Почти… почти там…       Но волна откатывает, оставляя меня на грани — дрожащей, отчаянной, с сердцем, что стучит как барабан.       — Нет, — шепчу я в футболку, прижимая её к лицу, вдыхая запах, удерживая образ Калеба. — Пожалуйста…       Кому я молюсь? Себе? Ему? Это не важно. Ускоряюсь снова, надавливаю сильнее там, откуда по телу разбегаются искры, как фейерверк под кожей. В фантазиях Калеб уже не просто касается — прижимает меня к кровати всем своим весом, всей силой тех мышц, что я видела сегодня, твёрдых и напряжённых под моими ладонями в мыслях. Я чувствую их — гладкие, горячие, как будто они реальны.       «Ты уверена, что хочешь этого?» — спрашивает он, голос низкий, хриплый, и я киваю, не в силах произнести слова вслух. «Скажи это,» — требует. — «Скажи, что хочешь меня.»       И я говорю. В реальности беззвучно, губами в ткань его футболки, но в фантазии — громко, отчаянно: «Хочу. Калеб, пожалуйста, хочу…»       Пальцы ускоряются, бёдра двигаются в такт — поднимаются, встречая собственную руку, как будто это его прикосновения, его тело. Жар нарастает, разливается от низа живота волнами по всему телу, заставляя пальцы ног скручиваться, а свободную руку — так сильно сжимать футболку, что костяшки белеют.       «Калеб, Калеб, Калеб», повторяю мысленно снова и снова, стараясь не сорваться на крик.       В фантазии он опускает голову, и губы касаются моей шеи — там, где пульсирует вена. Зубы слегка прикусывают кожу, и я вскрикиваю тихо, заглушая звук тканью. «Тихо,» — шепчет он на ухо. — «Ты же не хочешь, чтобы ба нас услышала?»       От запретности, от тайны, от осознания, как это неправильно, — меня прошивает разрядом, как молнией. Всё сжимается внутри — туго, до дрожи, до предела. Его руки обхватывают мои бёдра, раздвигают шире. Я чувствую что-то твёрдое, горячее прижимается там, где мои пальцы сейчас…       И я срываюсь.       Волна накрывает — ослепляющая, всепоглощающая. Не резкая, как было до этого, а долгая, прокатывающаяся по телу, пульсирующая в каждой клетке. Его имя срывается с губ — я едва успеваю заглушить звук тканью: — Ка-алеб…       Спина выгибается дугой, бёдра дёргаются, поднимаются, двигаясь сами по себе. Пальцы медленно растягивают наслаждение, выжимая каждую последнюю каплю, пока тело содрогается волнами, одна за другой, каждая слабее предыдущей, но всё ещё сладкая, всё ещё пронзающая.       Когда всё заканчивается, я лежу, тяжело дыша, уставившись в потолок на фосфорные звёздочки. Я только что… с его футболкой… думая о нём… Стыд, неизменно приходящий после, обрушивается лавиной, придавливает к кровати.       Что со мной не так? Хорошие девочки так не делают. Тем более на своих братьев. Даже если они не родные. Даже если выглядят так, как он... Я зажмуриваюсь, прижимая футболку крепче.       — Что ты со мной сделал, Калеб? — шепчу в пустоту комнаты.