Глава 18

Оставшиеся два дня прошли для Драко, как сквозь мутное стекло. Всё вокруг было размытым, будто кто-то наложил на реальность старое заклинание путаницы. Он двигался, говорил, даже ел — по привычке, по инерции, как автомат. Но мысли его были где-то далеко, глубоко под кожей, где-то в самом сердце боли. Сначала к нему приходила мать. Не вживую, нет, её образ всплывал из памяти, из тех последних моментов, когда он видел её глаза, полные безмолвного страха. Она не кричала. Даже тогда, когда её уводили. Только смотрела. Словно прощалась. Словно уже знала, что выбора у него не будет. Он, конечно, кричал, рвался вперёд — но всё, что смог сделать, это смотреть, как её силуэт исчезает за тяжёлой дверью. Он знал, что её ждёт. Лорд не прощает преданность без пользы. А Нарцисса Малфой стала бесполезной, когда отказалась выдать сына. Потом — Гермиона. Её лицо вспыхивало перед ним, как отблеск пламени. Её глаза, наполненные решимостью и болью. Она верила. Верила в него так, как никто не верил уже много лет. Видела в нём человека — не мальчика из Слизерина, не сына Пожирателя, не труса, которому когда-то казалось, что легче умереть, чем выбирать сторону. Она верила, что он может быть честным. Настоящим. Что он способен измениться. И он пытался. Ради неё. Но как быть, если в одной руке — вера Гермионы, а в другой — судьба его матери? Если он останется с Орденом, с Гермионой, с тем, во что наконец начал верить сам… значит ли это, что он приговорит Нарциссу к смерти? Мерлин, да разве у него есть право на выбор? Словно в ответ, всплывал третий образ — Лорд. Его голос, шелестящий, как шелк, но с привкусом яда: — Следуй плану, Драко. И тогда, возможно, она выживет. “Следуй плану”. Не спрашивай. Не думай. Просто делай. Но он больше не мог. Не хотел. Тошно было от одних только слов. От чужой воли, которая прожигала его изнутри. Он уже выбрал. Давно. С того самого момента, когда впервые взял Гермиону за руку, когда не отвернулся, когда впервые соврал Лорду осознанно. Он останется там, где она. Где её вера, её свет, её борьба. Если Гермиона с Орденом — он тоже с ними. До конца. Только вот, этот конец… будет ли он стоить жизней тех, кого он любит? Сколько ещё придётся отдать ради одного правильного выбора? Драко смотрел в стену, не моргая. Он чувствовал, как внутри него что-то медленно и болезненно ломается. Но выбор сделан. И он не позволит себе отступить. Не теперь. Драко шел по коридору. Каждый шаг отдавался глухим эхом, как удары гвоздей в крышку собственного гроба. Каменные стены, отсыревшие, покрытые мхом, казались замершими свидетелями сотен чужих смертей. И всё же это была не самая страшная часть. Страшнее было то, что он знал: его ведут не просто на встречу с Лордом. Его ведут к рубежу. После которого назад уже не будет дороги. Орсон не замолкал даже тогда, когда двери начали захлопываться за спиной Драко. — Ты ведь думаешь, что ты герой, да? — выкрикнул он вдогонку. — Думаешь, что любовь тебя спасёт? Что девчонка из грязнокровок подаст тебе руку, когда всё рухнет? Он рассмеялся, и этот смех звучал как нож, скребущий по стеклу. В нём не было веселья — только злоба, горечь, и, быть может, зависть. — Малфои! Благородная кровь! Слишком благородные, чтобы выжить! Твоей матери будет больно, когда Лорд сорвёт с неё кожу. И знаешь, что самое забавное? Это ты всё начал. Ты! Слова цеплялись к нему, как паутина, как грязь под ногтями, но Драко не остановился. Только плечи стали чуть жёстче и губы сжались в тонкую линию. Он не мог показать страха. — Мама… — выдохнул он про себя. Её лицо всплыло в сознании — уставшее, бледное, но всегда полное достоинства. Он помнил, как она гладила его по голове, когда он был ребёнком. Помнил, как тайком от Люциуса подсовывала ему шоколадные пирожные и читала стихи французских волшебников. Помнил, как в последний раз она обняла его перед тем, как он отправился с заданием к Лорду, не зная, вернётся ли. Он сжал кулаки. — Всё, что я делаю… я делаю не потому, что храбрый, — прошептал он сам себе, чтобы не забыть. — А потому, что больше никто не может. Гермиона. Её голос, её взгляд, в котором была не просто надежда — в нём была вера. Вера, что он способен быть другим. Быть лучше. Быть настоящим. Он знал, что она ждёт. Где-то в их тайном убежище — среди пыли, карт и старых томов, — она сидит, нервно вертит в пальцах волшебный камень, один из артефактов их плана, и ждёт, что он вернётся. Что он не предаст. Он не имел права не вернуться. Но путь к свободе всегда проходит через страх. Боль. И потери. Когда они поднялись на верхние уровни, дверь впереди отворилась с жутким скрипом. Там, за ней, уже ощущалось давление — как ветер перед бурей. Тень Лорда ложилась на стены, на пол, на его мысли. Драко остановился на пороге. Сделал глубокий вдох. Ты выбрал. Теперь — держись. Зал был мрачен и холоден, словно вытянут из самых худших кошмаров. Тусклое, зелёное пламя плясало в каменных чашах вдоль стен, отбрасывая неровные тени, и воздух был пропитан зловещей тишиной — той, что появляется перед казнью. Пожиратели отступили, не говоря ни слова. Драко остался один, посреди зала, как на ладони. Перед ним — возвышение, на котором восседал Тот-Кого-Нельзя-Называть. Лорд Волан-де-Морт. Он выглядел неподвижным, как статуя, но взгляд его — холодный, змеиный, пронизывал насквозь. — Драко, — голос его прозвучал, как шелест шёлка, но с оттенком стали. — Я надеялся, что ты задумаешься. Что три дня в тишине дадут тебе время осознать свои ошибки. Он встал. Медленно. Словно не человек, а нечто иное. Его движения были беззвучны, но каждый шаг наполнял зал давлением, как если бы само пространство начинало сжиматься. — Ты был предан, Драко, — продолжал он, подходя ближе. — Я дал тебе шанс доказать свою верность. Я пощадил твою мать. Я позволил тебе дышать, когда другие давно были бы мертвы. Он остановился прямо перед ним. Лицо — бледное, почти белое, как у мертвеца, склонилось к нему. Змеиные глаза сверкнули в полумраке. — И потому я спрошу только один раз, — прошипел он. — Изменил ли ты решение? Вернёшься ли ко мне, Драко Малфой? Наступила тишина. Плотная, как саван. Где-то в глубине зала кто-то задержал дыхание. Драко поднял голову. Его голос был не громким, но твёрдым. И в нём не было дрожи. — Нет, — сказал он. — Я не изменил своего решения. — Ты понимаешь, что говоришь? — Волан-де-Морт не закричал. Ему не нужно было кричать. Сам воздух вокруг будто замер. — Ты отрекаешься от всего, что тебе дала твоя кровь. От имени. От власти. От жизни. Драко кивнул. — Да. Но если жить — значит становиться тобой… то, пожалуй, я не хочу такой жизни. В глазах Волан-де-Морта что-то мелькнуло. Не удивление — он знал, что такое предательство. Но, возможно, короткая вспышка злобы. Или удовлетворения — хищного, как у змея, наконец получившего право убивать. — Как жаль, — прошептал он, поворачиваясь. — Видимо, агония — лучший учитель. — Уведите его. Пусть посмотрит, как умирают те, кого он хотел спасти. Начнём с матери. И в тот момент внутри Драко всё оборвалось. ——— Цепи зазвенели, когда Драко споткнулся на ступенях, и его толкнули вперёд — вонзая в холодный воздух мрачной камеры. Он едва удержался на ногах. В висках стучало, сердце будто грохотало в груди, в горле стоял ком — не от страха, нет. От ожидания. Он знал, что сейчас произойдёт. Знал, кого ему собирались показать. Когда дверь скрипнула и её ввели — он не сразу поверил. Нарцисса Малфой шла медленно, опираясь на руку одного из Пожирателей, бледная, с запавшими глазами. Её когда-то безупречные волосы были спутаны и обесцвечены холодом, губы потрескались, кожа — как пергамент. Но взгляд… Этот взгляд оставался её. Полный боли, нежности и — как бы ни было страшно — любви. — Мама… Голос Драко дрогнул, как стекло, готовое треснуть от первого удара. Он шагнул к ней, и охранники уже было потянулись к палочке, но она лишь подняла руку, жестом прося не мешать. — Драко… — её голос — слабый, чуть слышный, но такой знакомый. Тот, что убаюкивал его в детстве, что звенел тревогой, когда он был болен, что звал его на ужин в саду под ивами. — Я… — Драко упал на колени перед ней, обнял её за талию, словно боялся, что она исчезнет. — Я должен был… Это единственный путь. Я не мог — я не мог смотреть, как они уничтожают всё. Я не мог снова лгать. Даже если… даже если это всё разрушит. Он задохнулся. Его плечи сотрясались — без слёз, но от боли такой глубины, что даже слёзы были бессильны. Нарцисса медленно опустилась рядом с ним, обняв так, как обнимают в последний раз — осторожно, всем сердцем, без остатка. — Посмотри на меня, дитя моё, — прошептала она, прижимая его лицо к своему. — Ты сделал то, что должен был. Ты нашёл свою правду. А это — больше, чем находят многие. — Я подвёл тебя. Я… я не спас… — голос его сорвался. — Ты дал мне больше, чем спасение, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Ты — сын, за которого я могу умереть с гордостью. И этого достаточно. Драко сжал её крепче, будто хотел стать щитом, стеной, любой преградой. — Я люблю тебя, мама. — И я тебя, мой маленький герой. Тишина. И только их дыхание — тихое, ломкое. Всё остальное исчезло. Тьма, Пожиратели, стены, вой войны — ничего не было. Только мать и сын. Потом послышались шаги. Голос Пожирателя — отстранённый, как будто он говорил о чем-то постороннем: — Лорд сказал — сделать это на его глазах. Нарцисса, не отстраняясь от Драко, прошептала дрожащим голосом ему на ухо и вздохнула. Она крепко сжала его в объятиях. Нарцисса точно знала, что сейчас будет и уже смирилась с этим. — Сынок, знай, что мы с папой тебя всегда любили. Он не успел ответить. — Avada Kedavra. Её тело обмякло в его руках. Она не издала ни звука. Просто ушла. И Драко больше не знал, как дышать. Он опустился с ней на холодный пол, прижимая её к себе, поглаживая её волосы, гладя её щёку, как делала она, когда он был ребёнком. Он шептал: — Пожалуйста… не уходи… я не могу… прости… Слёзы стекали по его щекам, падали на её закрытые глаза. И он клялся, шептал, молил — она уже не слышала. А он… он впервые в жизни почувствовал, каково это — быть по-настоящему одиноким. Драко не двигался. Холод впивался в кожу, камни под ним были влажными, но он ничего не чувствовал. Его руки всё ещё обнимали тело матери, и каждое прикосновение — к застывшей коже, к поблекшим волосам — рвало его изнутри. Он не мог отпустить. Не мог поверить. Мир вдруг стал тише. Глухо, как под водой. Будто звук покинул этот мир вместе с ней. Что-то внутри него медленно, мучительно ломалось — как древний механизм, отслуживший своё. Боль была не криком, а глухим, невыносимым звоном, как будто сердце билось в пустую, треснувшую грудную клетку. Не для жизни, а чтобы помнить. И всё, что осталось в нём теперь, — это огонь. Не месть. Не злоба. А решимость. Она умерла, любя его. Теперь он не мог предать эту любовь. ——— В тронном зале Мрачного Поместья стояла вечная ночь — не из-за отсутствия окон, а потому что сама магия, впитанная в камни стен, казалась тьмой живой и голодной. Потолок терялся в вышине, углы исчезали в дымке, а воздух дрожал от чьих-то несказанных слов. Здесь не было времени — были только воля и власть. Лорд Волан-де-Морт сидел на своём троне, будто вырезанном из слитого мрака. Он не двигался, не говорил — и именно это тишина пугала больше всего. Его пальцы медленно скользили по древнему дереву палочки, как будто он слушал её голос или вспоминал, сколько душ через неё было сломано. Глаза его — тусклые щели, тугие от ожидания, — смотрели сквозь стены, сквозь мир, прямо в то, что было ещё не совершено. Он уже видел, как это закончится. Или хотел верить, что видел. Внизу, в поклоне, почти у самого основания каменных ступеней, замирала Беллатриса. Её лицо не выражало смирения — только обострённое нетерпение. Она дышала часто, словно захлёбываясь в предвкушении. Пальцы её подрагивали, будто в них уже жил будущий крик чужой боли. Волан-де-Морт повернулся к ней медленно, как в медитации — и взгляд его оказался холоднее смерти. — Приготовьте оборотное зелье, — его голос был тихим, но он ударил, как гром. — Ты, Белла, примешь облик Драко. На губах Беллатрисы расцвела болезненная улыбка. Она выпрямилась, глаза её засветились безумным светом, будто именно этого приказа она ждала всю жизнь. — О, мой Лорд… — голос её прорычал, насыщенный сладостью боли, — наконец-то… мы сыграем по-настоящему жестоко. — Ты подойдёшь к ней, — продолжал он, будто не слышал, — как он. Будешь говорить его голосом. Смотри на неё так, как он смотрит. Не дрогни. Скажешь ей, что ненавидишь её. Что всё было частью плана. Что она была пешкой в великой игре, и ничего более. Он встал. Лёгкий звук шагов эхом отозвался в каменном зале. — Скажешь, что Драко всегда был с нами. Что Орден обречён, а её любовь — жалкая ошибка. Ты приведёшь её к Долохову. Он знает, что делать. Беллатриса дрожала от восторга, как струна. Губы её растянулись в неестественной улыбке — влажной, кривой, как у фарфоровой куклы, давно забытой и треснувшей. — Ах, как же это будет… прекрасно, — выдохнула она. — Она поверит. Конечно поверит. Она такая… доверчивая. Она примет каждое моё слово, обёрнутое его голосом, как лекарство. И, когда поймёт… когда поймёт, что всё ложь… её мир развалится. Прямо у меня в руках. Волан-де-Морт посмотрел на неё с лёгким презрением, но молча кивнул. — Делай, как хочешь. Но быстро. Не давай ей сомневаться. Она умна. Она чувствует ложь, как сквозняк под дверью. Если ты дрогнешь — она исчезнет. И ты ответишь. — Я буду безупречна, — прошептала Беллатриса, и её голос был уже не её — он начал меняться, ломаться, как чужая тень в чужом теле. Глубоко под землёй, где воздух был насыщен сыростью и гниением, в крошечной комнате с каменными стенами булькало зелье. Котёл, похожий на чёрное чрево, дышал паром, в котором завивались образы — лица, силуэты, воспоминания. Волшебство в этом месте казалось живым и голодным. Беллатриса склонилась над зельем, словно древняя ведьма у своего ритуального круга. Она вытащила из-под мантии крошечный стеклянный пузырёк, в котором дрожал светлый волос — тонкий, шелковистый, обронённый Драко, в зале. — Спасибо, мальчик, — прошептала она. — Ты даже не заметил, как подарил мне ключ. Она бросила волос в зелье. С треском и вспышкой жидкость изменилась. Она стала цвета серебра, с переливом холода, словно леденящий свет мёртвых звёзд. Поверхность зелья потянулась вверх, как зеркало, и отразила её лицо… прежде, чем лицо начало изменяться. Беллатриса подняла кубок, полный оборотного зелья, и, не медля, сделала глоток. Излом костей. Рывок мышц. Стон магии, издающей последний крик перед трансформацией. Её тело вытянулось, изменилось. Волосы укоротились. Черты лица стали другими. Глаза — с холодным блеском серого. Через мгновение перед зеркалом стоял Драко Малфой — точная, пугающая копия. Беллатриса посмотрела на себя, медленно, с изумлением. Потом пошевелила губами. — Гермиона… — произнесла она его голосом. Он был чуть дрожащим, испуганным. Почти искренним. — Прости. Всё это… было ложью. Она рассмеялась — не его голосом, но в пустом зале никто не услышал. — О, как же сладко будет разбить твоё сердце.