4. Третья стража

      Он вернулся в Лондон уже к вечеру.       Еще с полудня шел дождь, дороги размыло, и у городской заставы был затор: скопились экипажи, одинокие конные и пешие путники — но дорогая сбруя коня этого всадника и броская шляпа с кокардой и перьями (пусть и поникшими) заставляли расступаться перед ним. Плащ его давно был мокрый насквозь, но Дэвид, казалось, не замечал ничего этого. Он положился на инстинкт животного, знавшего дорогу и желавшего поскорее переменить затопленные мостовые на сухую солому. Конь медленно тащился и фыркал, шлепая по раскисшей грязи. На перекрестке он остановился и в нерешительности повел ушами, но хозяин пришпорил его, понукая идти дальше. Дэвид располагал квартирой в Лондоне, но он не появлялся там все это время, перебравшись во дворец в районе Олдгейта. В этом доме было столько никому не нужных комнат, что можно было разместить в нем еще хоть с десяток братьев и «Зеленых ящиков».       Дэвид был невесел. Его равнодушный взгляд скользил по улице, окрестным домам и попадавшимся навстречу прохожим. В последнее время у него сбился весь распорядок. Былые развлечения были позабыты, он всецело окунулся в дела эскадры, оправдывая доверенное ему звание (хотя и знал, что его заслуга в этом мала: скорее, королевская симпатия и нежелание обижать того, кто служил дому Стюартов едва ли не с самого своего рождения), и улаживал от имени лорда Кленчарли те вопросы наследства, которые были ему под силу. У Дэвида не было никакой обязанности заниматься этим. Он мог бы предоставить Гуинплена самому себе. Никто при дворе не предполагал подобного: странно было ждать, что оскорбленная сторона и одураченный наследник вдруг проявит такое участие к истории законного владельца. Джозиана собрала вокруг себя нотариусов, но все ученые мужи не могли помочь, когда лорд был восстановлен в правах самой королевой. Дэвид говорил Джозиане, что смирился с этим решением. Так ли было это? Наверное. Верный своему слову, он не собирался возражать. Он просматривал бумаги, реестры и описи, даже не подозревая, что его наследство было так велико.       Дэвид задержался на подъезде к особняку. В Генкервилл-Хаузе было освещено лишь несколько окон. Какой контраст по сравнению с тем видом, к которому он привык в дни резиденции здесь Джозианы, когда весь дом был полон света и музыки. Сейчас здесь царили тишина и скорбь. Все, не сговариваясь, передвигались по дому как можно тише, словно боясь потревожить больного. Хотя что могло потревожить того, кто вторую неделю уже лежал в беспамятстве. Иногда Дэвиду хотелось побеспокоить его — взять за плечи и трясти, пока не придет в чувство.       Дом не выглядел зловеще — скорее, печально. Дэвид обводил взглядом двор, парадное крыльцо, укрытые деревья в кадках… Давно наступил май, скоро зацветут роскошные сады за домом, по дорожкам которых он, бывало, прогуливался с Джозианой; где летом она устраивала пикники и иллюминации. Всё это давно могло бы принадлежать ему. Почему он не решался сделать это своим?       Я благодарен богу за то, что он вернул наследство законному владельцу. Дэвид совсем не по-христиански выругался. Таковы твои пути? Больше похоже на проделки дьявола. Впрочем, самый страшный дьявол сокрыт внутри самого человека.       Продрогший лакей, то и дело поглядывавший на угрожавший погаснуть факел, но не смевший ступить под крышу, стоял рядом, ожидая, пока милорд соизволит спешиться.       Дэвид помотал головой стряхивая со шляпы капли воды. Он словно наказывал себя за что-то. Глупо…       Он соскочил на землю, бросил поводья лакею и вошел наконец в дом. Он знал: случись что, ему бы давно сообщили… и все равно каждый раз на пороге его охватывало смутное беспокойство. Какие вести его ждали, дурные или хорошие? На флоте он привык преодолевать, идти наперекор стихии, но все же знал, что иногда и самый сильный дух оказывается беззащитен перед волей природы. Оставляя за собой мокрые следы, Дэвид прошел сразу в свои покои и распорядился, чтобы согрели ванну.       Слуги засновали туда-сюда, ярче запылал камин, принесли горячий ужин и вино, комната оживилась. Ожидая, пока закончат приготовления, Дэвид просматривал накопившиеся письма, которые лакей услужливо подал ему. Некоторые требовали ответа, и он отошел к бюро. Послание компрачикосов, которое пару дней назад он показывал Урсусу, вновь попалось ему на глаза. Дэвид машинально взял его в руки и хотел отложить, но взгляд зацепился за уже десяток раз прочитанные слова… «Он не знает своего настоящего имени».       Дэвид замер с листком в руке. Фермен… Он столь часто за последнее время слышал это имя, что постепенно оно стало привычным. Да и разве не следовало его теперь так называть? Лорд Фермен Кленчарли…       Дэвид столько раз перечитывал эти строки, он выучил их наизусть. Мог ли он отыскать в своем сердце сострадание и любовь? Все эти годы он не торопился связывать себя с Джозианой, но почему-то с Ферменом все оказалось иначе.       В смежной комнате слуга с грохотом уронил пустой кувшин. Дэвид раздраженно отослал всех прочь. Охватившее его чувство было потеряно.       Сбросив мокрое платье, он с головой погрузился в теплую ванну.              В тот же момент вода показалась ему ледяной.       Он вновь там, на шхуне, спешно сбросив перевязь и кафтан, бросается в мертвую зыбь речных волн. Плеск упавшего в воду тела для него словно погребальный колокол. Он пытается ухватить руку, нашарить хоть что-то, но вокруг лишь холодная пустота. Он мечется в черной воде, но там никого нет. На дне, на глубине только смерть.       Дэвид вынырнул из воды и отдышался. Его брат жив и находится в соседней комнате, разве не так? Он почувствовал нестерпимую необходимость убедиться в этом. Отдаленные голоса насторожили его. Он спешно оделся и вышел в коридор.       На полпути ему встретился Урсус.              — Лорд Дэвид, давно вы вернулись? Здесь мэтр Ламар…       — Есть новости?       — Доктор решил вновь отворить кровь.       Дэвид тихо выругался.       — Если мне будет позволено сказать… это не помогает. Конечно, решение за вами…       — Хотите сказать, приказания здесь отдаю я? — Дэвид устало потер переносицу. — Что вы предлагаете? Ваши снадобья тоже не помогают.       — У меня нет чудодейственного средства, но потеря крови не придаст ему сил.       Дэвид отстранил его и прошел в комнату. Врач стоял к двери спиной, погруженный в свою жестокую процедуру… Дэвид смотрел, как из надсеченной ланцетом вены кровь стекала в подставленную чашу. Гуинплен выглядел хуже, чем ему запомнилось, лихорадка истощила его: бледное, осунувшееся лицо, под глазами залегли темные круги; его жуткая ухмылка выглядела тем неестественнее, что он не подавал признаков жизни. Ни одно врачебное средство не вызывало у него реакции. Дэвид был в замешательстве. Течение болезни удивляло и его. Он не раз видел утопающих на флоте, и сам спасал тонущих: все они приходили в себя в течение пары дней. Да и пробыл Гуинплен в воде не так уж и долго…       — Довольно, — резко произнес Дэвид.       Доктор Ламар обернулся.       — А, лорд Дэвид. Я не слышал, как вы вошли. Увы, лихорадка его милости не проходит. Я вынужден был вновь отворить кровь.                    — Ваше живодерство делает только хуже, он больше слабеет.       Доктор помедлил с ответом, тщательно взвешивая слова.       — Это не болезнь. По крайней мере, не обычной природы. Это недуг иного рода. Внутренний. Необходимо какое-то сильное волнение, чтобы вывести его из этого состояния.       — И вы полагаете, таким импульсом может стать кровопускание? Да вы убьете его раньше.       Доктор потянулся за жгутом и принялся останавливать кровь.       — На вашем месте я бы больше опасался за его рассудок.       Дэвид вздрогнул.       — Вы кому-нибудь говорили об этом?       — Вы же знаете, что нет.              — Но вас пытались подкупить?       — Конечно.       — Я плачу вам больше?       Ламар ответил с легким полупоклоном:              — Я не разносчик сплетен, лорд Дэвид, и это вы тоже прекрасно знаете. Поэтому выбрали меня.       — Но толку от ваших методов мало, — проворчал Дэвид. — Ступайте.       Урсус вошел в комнату, покосившись на уходящего врача. Кто такой он был, чтобы возражать придворному лекарю и лорду, но состояние Гуинплена тревожило его. В конце концов он вырастил мальчишку и знал его лучше. Всю жизнь у него была крепкая натура, и эта внезапная продолжительная болезнь, симптомы которой были так смутны, совершенно сбила Урсуса с толку. Конечно, мэтр Ламар даже не замечал его и полагал ниже своего достоинства советоваться с каким-то бродячим шарлатаном, а все же и он не мог даровать исцеления.       Дэвид полуобернулся:       — Он приходил в себя?       — Пару раз на короткое время, не осознавая, что происходит вокруг. Мне удалось дать ему немного бульона, но… Я боюсь, что…       — Договаривайте.       — Вы лучше меня знаете, вы сами мне сказали: он дважды в тот вечер пытался утопиться, и второй раз ему это удалось. Но дело тут не только в том, что он чуть не утонул. Он просто не хочет жить. Как его исчезновение убило Дею, так и смерть Деи… погубит его.       — Вы хотите сказать, у него нервная горячка? Доктор предположил то же самое.       Да и сам Дэвид давно думал о том же. С того момента как Гуинплен оставил «Зеленый ящик», потрясения обрушивались на него одно за другим. Дэвид думал: что, если даже очнувшись он не захочет жить?       Урсус продолжал:       — Лихорадка — лишь следствие пережитого. Его разум борется сам с собой.       — Он моложе меня в два раза. Сильнее, — процедил Дэвид сквозь зубы. — Он не может просто так сдаться.       «Я не позволю».       Дэвид подошел, чтобы поправить повязку на руке Гуинплена. Урсус смотрел, как он держит эту бледную безжизненную руку в своей. Дэвид чуть повернул голову:       — Оставьте меня.

***

      Ему казалось, что ночи стали длиннее дней. В тишине слышно было, как пробил где-то колокол, отсчитывающий время. Дэвид затворил окно, но перезвон все равно продолжал звучать у него в ушах. Возле запертых на ночь ворот, на ветру качался позабытый кем-то фонарь. Словно беспомощный светлячок в ночной тьме — разве под силу ему было развеять окружающий мрак?       Редкие визиты мэтра Ламара не внушали оптимизма — в состоянии Гуинплена не было перемен. Дэвид оперся плечом о столбик кровати и, скрестив руки, смотрел на его искаженное лицо: бодрствующий, спящий и даже в бреду лихорадки — распятое улыбкой лицо оставалось неизменно.       — «Значит, мы братья», — пробормотал Дэвид. — Как ты сказал? Я чувствовал… Зачем же ты тогда себя так повел? И что мне теперь с тобой делать?       «Мог ли я что-то чувствовать? Ведь что-то раз за разом тянуло меня на ваши представления». И откуда только взялось это желание защищать? Почему в Тедкастерской гостинице он раз за разом вступался за несчастного фигляра, с которым ни разу и словом-то не обмолвился?       «Возможно ли было помыслить, что ты окажешься…» Еще неделю назад все было совершенно иначе. Почему же сейчас его сердце словно кололо длинной острой иглой, стоило подумать, что Гуинплен мог… Дэвид встряхнул головой. Умереть? Ситуация бы разрешилась, все вернулось на круги своя, и все бы постепенно обо всем позабыли. Это бы осталось в истории как веселый эпизод или чья-то дурная шутка.       Но Дэвид знал, что он-то будет не в силах забыть.       Все это время он гнал от себя любые мысли, он ни о чем не спрашивал Урсуса, он не желал ничего слышать о Фермене, потому что — пора было признаться себе — боялся привязаться к нему.       Неужели все дело в той приписке от руки? Пусть мой брат Дэвид займет мое место и будет счастлив. Он нашел эту книжку на парапете набережной вместе с остальными его вещами, и в первый момент сердце Дэвида рухнуло вниз. Его пронзила одна-единственная возможная мысль, и эта мысль раздавила его. Что мог сделать Гуинплен на грани отчаяния, потерявший в одночасье все, не нашедший приюта нигде в этом озлобленном, оскалившемся городе? Лишь разом со всем покончить. Дэвид крикнул следовавшим за ним Блэкли, чтобы тот нашел фонарь, и не дожидаясь кинулся к воде, готовый броситься хоть в пасть к морскому дьяволу, но только куда, где искать? Он метался по берегу, вглядывался в темноту; он был один: так же, как Гуинплен, который ранее шел этим путем. А потом провидение наконец сжалилось и над ним, и вдалеке он увидел огонек пришвартованного судна, поманивший его. На палубе вырисовывался темный силуэт. Быть может, кто-то что-то видел и мог подсказать ему… Дэвид метнулся туда, но успел лишь увидеть, как силуэт обрел знакомые черты и сорвался вниз… и тогда он уже больше ни о чем не думал.       Лишь много позже, дома, когда брат его был без сознания, но в безопасности, когда слуги принесли его найденные вещи, Дэвид вспомнил про книжечку и прочел написанные Гуинпленом строки. Значит, в последний момент его мысли обратились к Дэвиду? Единственному родному существу, которое, он полагал, у него осталось. Не эти ли слова заставляли Дэвида возвращаться сюда снова и снова, привязали его к этому дому и этой комнате? Он написал не лорд Дерри-Мойр, а — мой брат Дэвид. Дьявол.       И что же этот брат, да разве мог он — как он мог быть счастлив теперь?! Гуинплен не мог ответить, а Дэвиду столь о многом хотелось его спросить. В порыве он приблизился и погладил его по щеке. Сколько отчаяния было в этом юноше — и сколько силы. Дэвид отдернул руку.       Между родным братом и матерью… Сколько недоразумений было в этой истории, породивших кошмарное недопонимание между всеми сторонами и такие последствия. Чей это злой умысел? Неужели высшие силы могли быть настолько жестоки и двойственны, чтобы вернуть ему наследство и одновременно подстроить на этом пути столько ловушек? Не может же быть, чтобы насмешница судьба свела их на мгновение, чтобы в следующую минуту разлучить навсегда таким страшным образом.       Делом судьбы было вручить ему правду. Все остальное — деяния людей.       Его охватила странная злость. Дэвид злился на себя, на глупую выходку Гуинплена, на собственное бессилие. Он был человек действия, но сейчас не мог ничего поделать. Он думал, насколько в его сердце все переменилось. Конечно, ему всегда было его жаль. Но Гуинплен-актер — одно дело, а Фермен Кленчарли — совершенно другое…       Лишь двух человек в Лондоне — во всем мире — волновала сейчас его судьба. А сколько бы людей по-настоящему горевало, если бы это он, лорд Дэвид, лежал сейчас на смертном одре?       — Не смей умирать, слышишь меня?!       Заслышав шорох, Дэвид поднял взгляд и вздрогнул, увидев, что дверь в комнату все это время оставалась открыта. Сначала он подумал на волка — но мелькнувшая в проеме тень была человеческой. Урсус выступил из темноты.       — И много вы слышали? — устало спросил Дэвид. — Заходите.       — Вы переживаете за него, в этом нет ничего постыдного.       — Вы ничего не знаете.       Возможно, его давняя симпатия к Том-Джим-Джеку и тот факт, что он оказался братом Гуинплену, который был Урсусу все равно что сын, лишили его всякой настороженности, а может, ему просто нечего было терять, но Урсус заявил:       — Я знаю, что вы часто бродите по дому без сна. И это не первый раз, когда я застаю вас среди ночи у его постели.       Дэвид нахмурился. Ничего не ответил. Десятки резких слов могли сорваться у него с языка, но какой смысл был отрицать правду. Его отношение к Урсусу изменилось с момента, когда он узнал, какую роль старик сыграл в судьбе его брата. Тот их разговор словно вывел его из оцепенения, заставил очнуться и поинтересоваться тем, чем он пренебрегал все эти дни.       — Мне следовало спросить об этом раньше. У вас есть все, что нужно?       — Вы уже позаботились обо мне более чем достаточно, милорд.       Дэвид покачал головой.       — Вы спасли его пятнадцать лет назад, чтобы сейчас… Если бы не вы, что бы было?..       — Ничего. На следующее утро жители деревни обнаружили бы двух замерзших насмерть детей и, проклиная мерзлую землю, похоронили бы их на местном кладбище.       Дэвид посмотрел на него, словно говоря…       …все еще может закончиться так.       В привычной манере Урсус измерил Гуинплену пульс и приложил ладонь ко лбу. Дэвид рассеянно наблюдал за его действиями. Наконец он спросил:       — В последний наш разговор вы сказали, что к вам явился пристав, — у него были на то причины? И у вас это не вызвало хотя бы малейшего протеста?       — Нас многие ненавидели за успех представлений, пытались затравить. Вы сами были тому свидетелем…       — Да? И вы, считая это наговором, позволили его увести — даже приставу? Не верю. Вы считали обвинение справедливым?       Урсус замялся.       — Ну же, что еще он натворил? Поверьте, вы вряд ли меня удивите.       — Вы знаете, в людных местах везде есть глаза и уши… Он мог… невольно высказаться против королевы. Это было глупое, неосторожное замечание. Невинное…       Урсус не знал, как подобрать слова, чтобы оправдать и смягчить слова Гуинплена, но к его полной неожиданности, Дэвид расхохотался.       — И откуда он только такой свалился? — переведя дыхание, Дэвид уже серьезнее спросил: — Вы сторонник монархии?       — Вы спрашиваете, как адмирал флота ее величества или…       Дэвид усмехнулся.       — Вы знаете, кто такой Джон Бредшоу?       — Изменник…       — Да… Председатель суда, что приговорил короля Карла к смерти. — Дэвид указал на Гуинплена. — Он его дед по материнской линии. Вы знаете, что, когда сын убиенного вернул себе трон, он приказал вырыть тела цареубийц и выставить на всеобщее обозрение? Яков приказал похитить и изуродовать ребенка в назидание отцу. А королева Анна восстановила его в правах. Думаю, он должен быть ей благодарен.       — Чем только не угодила ему королева... — пробормотал Урсус.       — Вы ведь вырастили этого болвана. Вот и скажите мне.       — Я всегда говорил ему, что уважение к господам прежде всего.       — О, уважения к себе он потребовал незамедлительно. — Дэвид улыбнулся, вспомнив их столкновение в Корлеоне-Лодже.       — Но… мы немало натерпелись за эти годы, и видели страдания люда, пока колесили по стране, и не всегда нам жилось так привольно, как в Таринзофилде. Да и с «зеленой лужайки» нас неоднократно пытались выгнать, мы всем мешали. А Гуинплен… все воспринимал близко к сердцу.       — Я знаю, — Дэвид покачал головой.— Ах, честный бесхитростный наивный святой Гуинплен. Лорду Фермену Кленчарли придется стать другим.       Урсус с удивлением слушал, как непривычное, незнакомое имя теперь так легко слетало с уст Дэвида. Он жил во дворце, но сам едва ли признавал в Гуинплене лорда. А он теперь пэр Англии, это верно; Урсус помнил, как мальчишка твердил об этом еще на шхуне , — тогда это звучало как бред безумца, чудом вырвавшегося из казематов. Захочет ли он по-прежнему оставаться им, когда придет в себя?       — Вы когда-нибудь задумывались, откуда он родом?       — Признаться, у меня были свои подозрения. Но я запрещал Гуинплену думать об этом. Впрочем, он и не изъявлял желания. Он не сохранил воспоминаний ни о своих родителях, ни о мучителях, и с годами истина как будто перестала его интересовать.       — И все же вы написали его историю на афише? В надежде, что его кто-нибудь найдет?       — Так ведь и случилось, верно?       Взгляд Дэвида потеплел.       — Брошенный и изуродованный, он тем не менее сумел сохранить чистоту души. Как вам это удалось? — Дэвид покачал головой. — Вы удивительный человек.       — Не более, чем вы. Вы были почитателем и защитником нашего скромного балагана, хотя никто вас о том не просил, а теперь, оказавшись лордом, беседуете со мной как ни в чем не бывало. Выходит, вы оба…       — Разыграли маскарад? Да, на славу. Каждый по-своему.       — Значит, вы не знали, кто он? Там, в гостинице?       — Конечно нет. Нам все открылось почти что одновременно.       — Но вы знали, что у вас есть брат?              — Нет. То есть ходили слухи… Когда дошли сведения о смерти отца, говорили, что у него был законный сын. Но его считали умершим. Это было двадцать лет назад. Я был молод, и мне было не до этого. Никто и предположить не мог, что с ребенком сотворили… такое.       — И тем не менее вы приняли этот факт?       — Что уличный скоморох, представлениями которого я забавлялся, оказывается, мне родня? — Дэвид пожал плечами. — Что-то ведь я здесь делаю.       — Но как вышло, что…       — Вы меня допрашиваете?       — Что вы!       — Никак не привыкнете, что я лорд, да? Хотите спросить, как так вышло, Том-Джим-Джек, что ты бросил его одного на лондонских улицах?       — Я…       — Черт возьми, я ведь не представлял, куда он мог пойти. В гостиницу — да, но куда подевался потом? Я думал, он с набережной бросился в воду. Если бы я успел раньше, если бы вообще его не отпускал… Как так вышло, лорд Дэвид, что твой брат бежал от тебя уязвленный и в слезах? Проклятье…       Он потер переносицу.       — Что вас гложет?       — «Что»? — переспросил Дэвид.       — Вы правы, я хотел бы все это спросить. Я не знаю ничего о том, что произошло с ним с момента ареста в Саутворке. А вот вы… Вы считаете себя виноватым в чем-то.       Урсус запоздало подумал, не сказал ли он лишнего. Он опасался нарушить хрупкое доверие, возникшее между столь разными людьми — далекими друг от друга и связанными благодаря Гуинплену. Но Дэвида что-то терзало, это очевидно.       Дэвид долго смотрел в сторону. А потом заговорил, рассказывая обо всем, что произошло с момента их встречи в Корлеоне-Лодже.       Долгое время Урсус потрясенно молчал. Дэвид тоже. Он не рассказывал об этом никому, даже маркизу Сент-Райли, и сейчас отчасти испытал облегчение. Однако мысли о произошедшем нахлынули с новой остротой и принялись грызть его.       Урсус провел рукой по лицу.       — Я бы выпорол мальчишку за его несдержанный язык. Я не учил его оскорблять братьев.       — Хочется верить.              Урсус осторожно посмотрел на Дэвида, избегая встречаться взглядом. Невероятная история с роковым концом. Дэвиду было на что обижаться… Но если бы Дэвид ненавидел его, если бы презирал, если бы не желал иметь с ним ничего общего… разве находился бы он сейчас здесь?       — Вы… если позволите… Однако же это очень благородно с вашей стороны — встать на его защиту.       — Полно. Что мне было делать?       — Вы могли высмеять его. Втоптать в грязь наравне с остальными, и никто бы не осудил вас за это. Вместо этого вы за него заступились. Снова.       — И вызвал на дуэль. — Дэвид обхватил себя за плечи, как если бы ему было холодно. — Я должен был протянуть ему руку. Взять крепко за руку и не отпускать от себя. Еще в Корлеоне-Лодже я не должен был дать его увести. Тогда не произошло бы ничего. А я замер как истукан. — Дэвид до боли сжал собственное плечо. — Он наговорил ерунды. А я вспыльчив. И все же…       — Вы не держите на него зла?       Дэвид покачал головой.       — Нет.       Он дал этот ответ, пожалуй, раньше, чем осознал его. Но это было так… Он снова посмотрел на Гуинплена.       Почему король, одаривший столь многим одного ребенка, оказался так жесток к другому? Не было ли все его благополучие построено на несчастье брата… Выходит, Дэвид и так все это время занимал место, полагавшееся его брату. И это Фермен завещал ему снова? Сонм Олимпа для одного и вечные поля скорби для другого.       Но разве тот миф не окончился примирением? Быть может, боги еще смилостивятся над ними.