5. Bon fils

      На столе в центре библиотеки был водружен ананас. Приняв его за экзотический цветок и не придумав ничего иного, лакей почтительно установил подарок гостя на видном месте. Дэвид смотрел на него с кислым видом. Маркиз Сент-Райли, который и был этим самым гостем, смотрел на Дэвида с любопытством.       — Сестра получила его от одной известной вам придворной дамы и настояла, чтобы я передал вам. Свежие фрукты полезны для здоровья, по ее словам.       Дэвид вздернул брови.       — И кому из нас двоих предназначен сей дар?       Маркиз кашлянул.       — Съешьте его, Дэвид, а когда его милость поправится, упросим прислать из королевских оранжерей еще один.       — Предположу, что вы прибыли лично не ради доставки фруктов.       Дэвид жестом предложил маркизу расположиться в креслах. Подали ликеры, к которым Дэвид остался безучастен, а гость напротив воздал должное. К тому же маркиз живо интересовался убранством комнаты; запрокинув голову, он разглядывал высокий расписной потолок.       — Подумать только, я переступаю порог этого дома впервые за — сколько? сорок с лишним лет? Я бывал здесь ребенком, хотя и помню это смутно.       — Разве герцогиня не посылала вам приглашений? Не любите незаконных дочерей? А к незаконным сыновьям, кажется, неприязни не питаете.       — Вы теперь чаще задумываетесь об этом? После появления законного наследника? Как странно получается, да? Отец казнит, дочь милует. Возможно, это знак и нам оставить распри в прошлом.       — Вы здесь из-за вчерашнего?       — Вижу, вы все еще в дурном настроении.       — Конечно, я в дурном настроении, — проворчал Дэвид. — Хеттон не явился к месту дуэли.       — Утром Рочестер уехал из столицы, опасаясь за свою жизнь.       — Как ему и следует. Трус. Только бегство его и спасло.       — Не то лежал бы сейчас при смерти?       — Мой брат тоже при смерти. Из-за них. И вы это знаете.       Дэвид, однако, понимал, что он лукавит. Его брат пострадал из-за двух человек. Баркильфедро, который, взяв на себя слишком много, уничтожил «Зеленый ящик», а вместе с ним Дею и Гуинплена. И из-за него, Дэвида, который должен был протянуть ему руку, а не толкнуть дальше в пропасть.       — Вы настроите всех против себя — и против него тоже. Уж лучше пусть смеются, чем шипят за спиной, что это из-за него убили трех лордов.       — Если не заткнуть их, они утвердятся в своей вседозволенности и продолжат нападать, — перебил Дэвид. — Они оскорбили его, меня. Я не собираюсь отказываться от своих слов. Маркиз медленно покачал головой.       — Дэвид, вы знаете, что я питаю к вам глубочайшую привязанность, хоть мы и не связаны кровными узами. Но наши отцы дружили, и лорд Линней в свое время сделал немало для моей семьи. Мой покойный родитель всегда вспоминал его с теплотой и тоской. И покровительствовал вам. Уверен, он и судьбу младшего сына принял бы близко к сердцу. Как и я. Однако вы ведете себя слишком вольно. Это неразумно.       Дэвид вскинул голову и невидящим взглядом уставился куда-то в дальний конец комнаты. Он так и не присел, оставшись возле стола и пощипывая листья злополучного ананаса. О чем он думал? Что там творилось, в глубине его души? Они дружили, что называется, всю жизнь. Сент-Райли — возможно, один из двоих в целом свете — знал, каким мог быть лорд Дэвид: благородным, трепетным и грозным, — когда бросался на защиту дорогого человека. Сент-Райли подумал про их разговор у Уиллоби некоторое время назад. Дэвид бушевал и метался, но такова была его натура; вот почему ему так хорошо подходило море. И, как и море, он умел затаиться на время, обрушиться неожиданным ураганом и также хорошо хранил в глубине свои тайны. Наконец, словно выведя для себя какую-то мысль, маркиз мягко заключил:       — Я знаю, что за чувство вас гложет. Это ответственность за другое существо.       — Вас это удивляет? Примера братской привязанности я от вас понабрался.       — Хорошо, если так, — добродушно ответил маркиз. — Тогда я спокоен.       Дэвид перехватил участливый взгляд Сент-Райли.       — Скажите только: вы на моей стороне? — неожиданно тихо спросил он.       — Конечно, Дэвид.       Маркиз медленно пригубил ликер и спросил:       — Вы виделись с герцогиней?       Дэвид резко оторвал лист ни в чем не повинного ананаса.       — Да, — только и ответил он. Он все еще не смирился с ситуацией опозоренного жениха. Честно говоря, он и не знал, что в действительности произошло между Джозианой и Гуинпленом.       — Я был недавно в Виндзоре, — поделился маркиз. — Герцогиня держится отстраненнее прежнего. Сама и слова не вымолвит, будто все это ее не касается.       — Вы ждете, что и она пришлет нам клубнику и виноград из собственного сада?       — Раньше ведь присылала?       — Гм.       Сент-Райли тактично не стал развивать тему, но заметил:       — А вот ее величество однако… интересовалась здоровьем милорда Кленчарли.       — А ее величеству доложили, что признанный ею лорд высказался в парламенте против ее воли?       Маркиз улыбнулся.              — Смягчив краски, я полагаю. Он юн и неопытен, простим ему это. Что же касается остальных… Думаю, они немало испугались, осознав всю ситуацию. Они-то пошли против лорда, возвышенного ее высочайшей волей. Ни одного монарху такое не понравится. Королева знает о ваших дуэлях, но не принимайте ее молчание за преждевременный знак благоволения. На вашем месте я бы уехал, не дожидаясь приказа. Напроситесь в плавание, покиньте столицу на некоторое время.       — Я не могу уехать сейчас, — упрямо ответил Дэвид. — Пока он… Каков бы ни был исход, я должен видеть его своими глазами. И потом… Да, всем кажется, что его первый враг — я, наследник отобранного пэрства. И все же в мое отсутствие он станет слишком уязвим.       — Спите под его дверью?       — Не смыкаю глаз.              Оба невесело рассмеялись.              Очертив пальцем ободок фужера, маркиз спросил:       — Что вы станете делать, когда он очнется? Вы знаете, о чем я говорю, Дэвид.       — Не знаю.       — Вы собираетесь помириться с ним?       Дэвид повел плечами.       — Это будет зависеть от него.       Только один-единственный вызов, брошенный перед парламентом, тяготил его. Но это были такие слова, которые уже не возьмешь назад. Он не мог подобно лорду-какому-то-там не явиться к месту дуэли.       — Будь он другим, возможно, я бы злился. Но он несчастен. Я знаю, что его слова идут не от высокомерия или испорченности, а внутренней боли. И все же… я обижен. Я обижен, что из всех слов по отношению ко мне он выбрал именно эти.       — Я понимаю, что вас разрывают двойственные чувства, Дэвид. Но ведь вы в действительности не имели этого в виду? Того, что хотите с ним драться насмерть. Особенно сейчас, — мягко заметил маркиз и продолжил: — Я верю, что свои разногласия вы уладите. Было бы даже удивительно, если бы в такой ситуации вы не столкнулись лбами.       Дэвид машинально потер лоб. Да, можно и так это назвать. Тот проклятый вечер в парламенте не шел у него из головы. Да и как было его забыть? Он вспоминал, как готов был подорваться со своего места — но опасался сделать все хуже, да и не мог же он затеять потасовку посреди заседания. И вместе с тем он остолбенел от того, как круто повернулась судьба, — и от того, как злы и жестоки оказались эти лорды, с которыми он сидел бок о бок. А потом Гуинплен заговорил о его матери — зачем?! — и Дэвид бледнел, и холодел, и краснел с каждым произнесенным словом.       — Я ведь думал поговорить с ним после, — вдруг признался Дэвид. — Публичный разговор в палате лордов — увольте, там бы все жадно ловили каждое наше слово. А он разошелся как на сцене. Что только на него нашло. Но что же мне, надо было перебраться прежде через ограду и за шиворот стащить его со скамьи? Вот это была бы славная комедия. — Дэвид закатил глаза. — Надо было.       Мне жаль, что вас там не было. Вы бы что-нибудь придумали. («Вы бы не допустили ссоры», — подумал Дэвид, но промолчал.) Может, и правда выставили бы его остудиться за дверь. — Дэвид усмехнулся. — А он между тем говорил, что ненавидит королей.       Сент-Райли пожал плечами.       — Из того, что я слышал, никто уже и не помнит, что он там в действительности наговорил. Все помнят только, что было смешно. Граф Хью говорит, будто новый лорд прибыл с луны, а судье Гайду третий месяц мерещится, что по парламенту бегают козы. Полагаю, настоящие слова затерялись за вымыслами и никто уже не воспринимает их всерьез. Личность он своеобразная, но, если ваш брат появится при дворе и поведет себя прилично, думаю, нелепость первого выступления можно будет забыть. А уж после ваших выступлений, никто не осмелится смеяться.       Дэвид снова помрачнел.       Конечно, они высмеяли его. И он бежал от их смеха. Но, выйдя из палаты лордов, что он встретил? Его, Дэвида, который прилюдно ударил его по лицу. Да, это значило обойтись как с равным. Но можно ли было обойтись так с братом?