𝐈 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫.

По улицам пустынного ночного города проносился еле ощутимый ветер. Он пробегал по пыльным затворенным окнам, перепрыгивая с одной темной улицы на другую, ненароком унося за собой пышные, жирно намазанные зеленой краской лепестки со скрюченной ветви. Впрочем, тут и не поспоришь, ночь и впрямь была великолепна. Небо было необыкновенно чистым, луну словно сам владыка мимолетом оглаживал и согревал морщинистыми руками редких облаков. Природу убаюкала та величественная Мать-Ночь, позволяя погрузиться в небытие грёз, аль сокрыть какой секрет от любопытного людского взора. Нередко переулки этого старого города сотрясали беспокойство и спешка. На мудрые тротуары непочтенно проливали кровь юродивого, или же вздымались груди и благородные знатные руки, обрамлённые до противного белыми перчатками, своими спорами якобы совершая великое и благое дело, отхаркиваясь слюной и грязными словами. К слову, людские языки и вправду до ужаса злые и, как иногда говорили некоторые особы, без костей. Им лишь бы пообсуждать какой слух, изрыгнуть из глубин греха кривую усмешку, а личности, из-за которых этот слух после и пускался, словно намеренно делали что-то эдакое. В голове часто могут возникнуть мысли, что же двигает человека на грех? На какое-нибудь глумление, убийство, отречение от Бога и много чего прочего. Правду этих мыслей всё так же заботливо будет укрывать Ночь, не позволяя переступить на другую ступень, что одна за одной будет вести к завсегда верной пропасти. А там по классике жанра: за каждой пропастью неминуемо ожидает Смерть. Ветер уносил за собой все тревожные слухи и мысли, но словно специально задувал их кубарем в открытое настежь окно второго этажа одного из обшарпанных домов. Он тревожил пламя свечи, что после тревожило собой все помещение, словно создавая материальные тени и ненужные образа. Он тревожил исчёрканные, словно в неком припадке, бумаги на деревянном столе, снося их на пол, ползком донося некоторые до покосившейся двери, ведущей в комнату и находящейся напротив этого окна. Он путал волосы молодого человека, что в небытие смотрел на редко проносящиеся кривые облака. Ветер беспощадно тревожил и путал мысли и чувства того человека. Впрочем, ни ветру, ни кому-либо другому не было дела до этого парня. В его глазах одновременно отражалось всё и ничего. Знаете, когда встречаете тех самых невероятных людей, что одним лишь своим видом могут показать всю немую противоречивость как себя, так и всего мира. Должно быть, и сам парень состоял из всего и ничего одновременно. Внешне он мог быть ничем, даже несмотря на свой статус зодчего. Скуден на эмоции, сдержан в словах, одевается как здешние важные люди, умудряясь свой образ сделать несколько неряшливым. Все люди могут выглядеть обычными, зачастую одинаковыми, "отдавая дань моде". Обыкновенными пустышками. Многие особы, которых вы могли бы встретить в этом городке, впрочем, пустышками бы оказались со всех рассматриваемых граней, как бы вы их не старались рассмотреть поглубже. Но в действительности встретить человека, который при первом разговоре может показаться всем и ничем... Вызовет неподдельный интерес у каждого, кто не потерял себя и не является пустышкой. Именно поэтому тот молодой человек, что носил мало кому известное имя Сиэль Фантомхайв, никем и нигде не был чтим, им никто не интересовался, и все проявляли к нему натянутое лживое уважение лишь из-за его статуса. Гнилой город, который заполонили гнилые пустышки, ничего более. Этот задумчивый взгляд словно был зеркалом. В голубых грёзах морей отражалась каждая кривая веточка, покосившаяся крыша дома, пролетавшая мимо птица, даже сама Барыня-Луна смогла найти себе укромное, уютное место где-то в слегка расширенном зрачке. В этих глазах буквально тонуло всё, на что молодой человек соизволил опустить свой взор. В этих очах как раз и отражалось всё. Всё, что есть в этом мире и всё, что Сиэль ощущал. Глаза и впрямь были зеркалом, но не только для внешнего мира, но и зеркалом его души. Самым чистым и изящным, кое нигде боле не сыщешь. Старый прохиндей, с усилием протерев окуляр и вглядевшись в эти очи, точно произнес бы, что посмотрел в глаза настоящему мертвецу. И впрямь, сколько не вглядывался бы каждый, все твердили одно. Вот только это лишь показывает скудность ума смотрящих и подверженность общественному мнению да предрассудкам, что как раз сделало бы из них одинаковых, серых, тряпичных кукол, которые даже своей одеждой походили бы друг на друга. В этих очах плескались океаны, витала идея, обрамляющая радужку, в блике зрачка развевалось пламя, что сожгло бы весь этот прогнивший город в считанные секунды. В этом взгляде одновременно бушевал самый настоящий хаос, но при этом было мертвецкое спокойствие. К слову, как и говорилось до этого, всё и ничего.

***

Дела в этом городе обстояли относительно спокойно и тихо, не считая безумцев, что иногда перерезали друг друга под крепким алкоголем или затмившей разум пеленой. Погода часто была серой и грязной, август давал о себе знать порывами северного ветра и промозглой землёй. Стены каждого дома постепенно охлаждались, охлаждалась и каждая душа человека, что несколько лет проводил здесь. Зачерствелые сердцами жители каждый день проводили совершенно одинаково. Некоторые бродяги испускали дух в закоулках, кто-то плёлся к здешнему скромному храму. Как бы не пытались изменить внешний вид города, тот навсегда оставался серым и унылым. В то же время дела в правительстве не стояли на месте. Там всегда могла прослеживаться какая-то унылая жизнь, что изменяла свой вид с каждым проходящим днём. Сморщившиеся лица всё время появлялись на улицах, их обладатели ходили сгорбившись, словно неся на своей спине весь неподъемный обычному человеку груз по управлению городом. Впрочем, образ их всегда навевал некий страх, ибо законы здесь были, скромно говоря, зверские. Еще тогда на дворе стоял снежный январь. Острые снежинки проносились лезвиями по лицам бедняков, что укутались в отрепья. Снег так же укутал землю, с некоторой заботой укрывая её от этих кинжалов, будто насмешливо наказывая лишь провинившийся в чем-то люд. В правительстве всё бурлил смутный дух, заговор пробегал за заговором, а само упоминание об этом месте давно олицетворяло ложь и гниль, что скопились там гурьбой. Постепенно, совсем не подозревая, назрел вопрос о более масштабном и основном храме города. На одном и том же месте испокон веков возводились соборы и церкви, но все те заканчивали свои жизни, и так строился один за другим. Наконец люди, причастные к этому делу, взялись за рассмотрение данного вопроса и окончательно признали собор нужным. К тому же, в это время хранилась драгоценная христианская реликвия, что непочтенно было бы поместить в любой попавшийся храм. Храм должен соответствовать мощам. Да и многие жители этого города хотели иметь свой основной собор. Осознавая важность данного здания, архиепископ вывел условие, что оно должно быть не только самым высоким и могущественным в их государстве, но и во всем мире. Непонятно, говорил он эти слова из личной прихоти или отдавал дань уважения реликвии. Человек это был загадочный, непредсказуемый и до ужаса хитрый. Вместе с тем он руководил жестко, беспрекословно и часто одерживал успех, хотя без темных пятен на его репутации никак не обошлось. Впрочем, как и у любого важного человека этого города. Вопрос о самой затее данного собора был решен, но тогда поднялся не менее важный и волнующий всех вопрос: где сыскать зодчего, что осуществит эту величественную задумку, что поймет всё досконально и точно выполнит поручение? На некоторое время повисло затишье, длившееся больше недели. Кто-то перебирал бумаги с личностями зодчих, кто-то в небольших компаниях сам пытался припомнить кого-нибудь способного и с опытом. Казалось, что именно ветер, пробегаясь по напряженным плечам мужей, занес абсолютно каждому в голову одно единственное имя. Сиэль Фантомхайв. Он был совсем юным, 13 лет от роду. Сирота, слывший в кругах затворником. При упоминании этого мальчика всем сразу вспоминался его отец, что был важным и известным человеком, происходящим из знатного рода. Впрочем, благодаря которому творения мальчика вышли в свет и обрели неожиданный успех. Юный Фантомхайв обладал потрясающим талантом к рисованию. Лучше всего у него выходили чертежи зданий. С самого детства, как только его научили держать в руках грифель, он писал небольшие чертежи с поразительной точностью. Его отец, любивший проводить время в кругах зодчих и прочих равных ему по статусу людей, несомненно замечал неугасающий, как он сам выражался, талант своего сына. Как-то раз, утром, 3 года назад, он прокрался в комнату к мальчику и отобрал самые лучшие, по его мнению, чертежи. Должно быть, им двигал его же интерес, а также желание услышать, что скажут профессионалы этого дела. Отдав чертежи на критику, каждый бы изумился реакции сидящих там людей. Представьте, что целая активная толпа мудрых зодчих вдруг замолчала и замерла, кажись, и вовсе не дыша, смотря на какие-то чертежи 10 летнего ребёнка. Постепенно нарастал шепот: чертежи несомненно были выполнены в готическом стиле. Активно жестикулируя, кто-то восклицал о том, что эти работы не могли быть выполнены простым ребёнком, что такое нельзя начертить в короткие сроки и от скуки. Всё вокруг и вовсе засуетилось, стены помещения волновались, а споры и изумления переходили в громкие возгласы. Поумерив свой пыл немного погодя, было принято решение о том, чтобы мальчик написал что-то при них. Недоверие лилось через край, смешиваясь со скрываемой завистью, но каково было всеобщее удивление, когда мальчик сделал сложнейший чертеж, о который можно бы было легко сломать руки и свою голову. Было решено представить мальчика самому королю. После его наделили статусом зодчего, а ещё позже он принял участие в постройке храма, находящегося в соседнем городе. Трагедия, случившаяся с его семьёй, должно быть, омрачила его с головы до пят. Скомкала душу и вывернула всего Сиэля наизнанку. Но даже под толщей скорби и нескончаемой боли, как и говорил отец юного зодчего, его талант был неугасаем.

***

Ветер, словно капризничая, сносил очередную скомканную бумажку на скрипевшие доски. Он стал более порывистым, кажись, заранее нашёптывая о том, что скоро небеса низвергнут холодные капли. Влажный воздух успокаивал могущественные деревья, оглаживал крышу дома, но юный Фантомхайв всё так же неподвижно сидел за столом, устремив свой взгляд в открытое настежь окно. Его руки были сцеплены в замок, и он, поставив локти по обе стороны от очередного исчерченного листа, положил на пясти свой подбородок. На его тонких пальцах в каких-то местах показывались мозоли от частого письма. Где-то рукой он подстер грифель, оттого на ней красовался темный развод. Впрочем, как упоминалось ранее, Сиэля часто сравнивали с мертвецом. Это был человек, к которому всегда нужно было присматриваться, чтобы заметить что-то, что отличалось от безразличия или спокойствия. Однако сейчас его эмоции явно лились через край. Фантомхайв имел личный сборник работ, которые он представлял знатным людям. Все они были безупречны по мнению последних, но молодой человек всегда был строг к своему творчеству и жутко непреклонен. Признание своих работ талантом или верхом возможностей заранее означал немой потолок для него, который уже не удалось бы прорубить. Сиэль яро не видел смысла в том, чтобы обозначать свои творения совершенными, ибо каков смысл трудиться и развиваться дальше, если ты уже "достиг" своего предела? Он также всегда твердо отстаивал то, что "таланта" не существует, а существует лишь труд. Кто-то сказывал, что умение Сиэля рисовать сложные работы в таком юном возрасте — настоящий божий дар, кто-то снова смел заикаться в присутствии самого зодчего о таланте, ну а третьи же, совсем противопоставляя первое мнение, часто твердили, что его успех — заслуги сатаны. Такие мнения пресекались на корню, но их количество от этого не уменьшалось. Впрочем, все эти работы и впрямь были трудом Сиэля и ничем более. Тогда на дворе стояло начало февраля. Природа немного угомонилась, ознаменовывая скорое приближение долгожданной весны. Посреди дня, совершенно неожиданно, на фамилию Фантомхайв было написано и передано письмо. Как позже выяснилось, оно было от архиепископа этого города. В нем четко упоминалось о том, что отныне Сиэля Фантомхайва назначают главным архитектором по постройке собора. На выполнение чертежей ему давалось 7 месяцев, учитывая его способность. Да и над такой работой торопиться ни в коем случае нельзя. К слову, если бы работу назначали любому другому человеку, то сроки не были бы такими, по мнению профессиональных зодчих, сжатыми. Но Сиэль посчитал, что те наоборот дали слишком много времени, и что он управится к началу лета, если не быстрее. Он не хотел как-то восхвалять свой труд, обозначать себя лучше других или показывать ложное неуважение к реликвии, но прочитав подробное описание собора и после выслушав рекомендации по его постройке, окончательно для себя убедился, что успеет до положенных сроков. Сейчас же, когда 7 месяцев пролетели быстрой птицей мимо окна, душа была на краю обрыва, что ознаменовывался провалом. Казалось, что все эти бессонные ночи, напрочь исписанные листы, месяца затворничества — зря. Та самоуверенность, что была изначально, увядала с каждым месяцем и днем. Сейчас каждый час был дорог, ибо до сдачи готовых чертежей оставалось 4 дня. Успеет ли он сделать эти чертовы чертежи за такой кратчайший срок? У него было 7 месяцев, но всё это время каждый чертеж выходил хуже другого. Как-то Сиэль подумал, что у него некий творческий застой: пробовал рисовать портреты, пейзажи, чертежи любых других зданий, брал перерыв от письма на месяц. Но с каждым днём все становилось всё хуже и беспорядочнее. Всё было зря. Как упоминалось до этого, к юному Фантомхайву всегда нужно было присматриваться. Сейчас, не всматриваясь, в его глазах спокойно плескалось далёкое море, совсем не издавая звуков. Волосы цвета нежнейшего неба мягко покачивались из стороны в сторону от задуваемого прохладного ветра. Казалось, что во всем помещении и душе мальчика царило спокойствие. Оно объяло его комнату и убаюкивало. Но, присмотревшись, что-то явно было не так. Тихое море плескалось все взволнованнее, волны вздымались и обрушивались сами на себя, доставляя боль. Казалось, что море разлилось в целый бескрайний океан, что собой образовывал сильнейший шторм. Если бы всё это было наяву, то ветер бы дрожал в припадке, спешно проносясь мимо этого места, в котором не было ни одного живого существа. Любой бы, кто заглянул в глубь его глаз, точно бы захлебнулся и в муках утонул. С каждой секундой дрожь в его маленьких руках увеличивалась, наровя перерасти в настоящие судороги. Пальцы дрожали прямо как лист по ветру, где криво была начерчена грубая башня собора. Кажись, океан более не находил себе места в этих маленьких, но поистине бескрайних глазах, поэтому начал литься через края, собираясь болезненным комом в горле и роняя каплю на холодную щеку. Та медленным хрусталем пробежалась по скуле, достигнув подбородка и окончательно испортив и так неудачный чертеж. Сиэль никогда не плакал. Впрочем, часто слово "никогда" ужасно лживо. Он не плакал, когда разбивал руки. Он не плакал, когда чертежи выходили неудачными. Он не плакал, когда каждую холодную, одинокую ночь ему снились кошмары. Но лишь стоя возле могил своих родителей, он один единственный раз позволил проронить горькие слёзы на несколько минут. Более он себе не позволял. В страшные моменты его только сковывал ужас и шок, сразу ставя на глаза непроходимые решётки, через которые никоим образом не просочится слеза. Сейчас, когда он невольно выпускал свои чувства... В его душе бушевали поистине могущественные штормы, волны обрушивались на каждую клеточку мозга, доставляя неимоверную, протяжную боль. Пульс отбивал быстрый ритм в висках, пальцы сжимали край стола, неосознанно пытаясь прекратить противную дрожь, а глаза зажмуривались, лишь бы не выпускать воды океана наружу. Выражать свою слабость из-за какого-то чертежа... Впрочем, этот собор означал всю жизнь Сиэля. Должно быть, он был бы одним единственным, которым он руководил бы до конца своей жизни. Страшило даже не то, что он не выполнит приказ самого Короля и архиепископа, навеки очернив свою репутацию, а давили собственные чувства. Хотя, первое тоже оставило осадок в его душе, но больше всего Фантомхайв был требователен к себе. Это означало его личный провал. Он был бы никчемным. Бесполезным. В голове невольно всплыли мысли об отце... Что ж, неужели его талант и вправду угасаем? Именно сейчас он угас, когда ему впервые поручили сделать сложнейшие чертежи и руководить постройкой. Лишь ему. И неужели это конец? Дрожащие руки вновь схватились за грифель и перевернули промокший от слезы лист. За одной слезой против воли побежала вторая. Была проведена линия через весь лист. Ком в горле давил самой настоящей удавкой. Линия, еще линия — оформление главного вида здания. Выступившую слезу грубо вытерли пястью, случайно вымазав щеку черной краской. Линия за линией, была обозначена одна из башен. Рука с грифелем скользнула на верх листа, обозначая высоту. Горячая слеза вновь омрачила юное лицо и сбежала к дрожащим устам. Башня, крыша, вторая башня, мелкие детали... Лист комкается и летит в стену. Грифель протяжно трещит, ломаясь напополам и падая с глухим звуком на пол. Трещали и нервы мальчика. Дрожь кандалами охватила всё его тело, слезы утирать было бесполезно. Дыхание участилось, воздуха словно не хватало, хотя в окно задували порывы ветра. Сиэль сел на холодные скрипучие доски пола, грубо зарываясь окоченевшими пальцами в растрёпанные отросшие волосы. Пламя тревожно дрожало, странные тени мелькали перед глазами и кружили сознание в порочном хороводе. Океан крутился и выливался из глаз, вытеснив зрачок, из-за чего тот стал ужасно узким и сверлил пол. Перед его взором все постепенно темнело, но не из-за свечи, что в одно мгновение потухла, будто находясь посреди того убийственного шторма. Слезы текли одна за другой, но голос затерялся где-то в глубинах сознания. Голова неимоверно кружилась, а вместе с ней кружились и мысли.

Бесполезный, бездарный, позор семьи...

...

Отец разочаровался бы во мне. Я угас. Мой предел — это лишь легкие очерки храмов. Мой отец умер, моя мать умерла, так почему... Позор... Такой позор... Такой позор, как я, живёт? Позор... Отец более ничего не скажет. Взгляды. Косые взгляды. Слова. Густые тени поглотят.

Есть ли Бог?

——

Почему он так обошёлся? Зачем я ему нужен?

...

Я нужен?

— Нет.

Почему они не забрали меня? Бога нет?

— Бога нет.

Почему я жив?..

..?..

...

————

— До чего же прекрасное зрелище... Сиэль крупно вздрогнул с громким удивленным всхлипом. Темнота сгустилась по краям пустой комнаты, точно образуя клетку. Она тревожно давила, нарастая из углов и стесняя грудь в охапку. Свеча погасла, погасла и последняя надежда средь непроглядной тьмы. На дверь, что находилась напротив распахнутого окна, падала чересчур высокая и неестественная тень. Она то расширялась, то сужалась, дрожала по краям и тянулась некими щупальцами. Мальчик медленно перевел глаза на источник этой тени. Душа металась в смятении по груди, переходя на невероятную скорость, запутавшись в себе и почувствовав некоторое чувство спасения. Оно была столь отвратительным, что к горлу подкатил давящий ком и скулы начало сводить. На подоконнике возвышалась густая и тягучая темнота, что бурлила и издавала звуки, схожие с человеческим голосом, хоть и сильно искажённым. По телу невольно пробежали холодные иглы. Время от времени что-то постукивало о дерево, словно эта темнота имела ноги и переходила с одного края на другой. Взгляд Сиэля намертво приковался к этому объекту, что вводил в холодный страх. Шумно сглотнув и через силу выдавив голос из глубин груди, Сиэль кратко и тихо промолвил: — Что ты?.. Темнота обратилась своим бурлением и густым дымом к мальчику и постепенно сползла на пол, входя в помещение с громким стуком какого-то железа, что разрезало стоящую тишину. Сиэль вжался в стол, не в силах отползти назад. Все тени по углам комнаты так же вжались. Они не могли противостоять тьме. Противостоять самим себе они тоже не могли, будто став людьми. — Я услышал твои мысли, — густая тьма проследовала в середину помещения, стуча темными каблуками, что походили на тонкие кинжалы. Сиэль смог разглядеть ноги темноты лишь тогда, когда она спустилась на пол. — Не смог пройти мимо такого очарования, что сотрясалось в дрожи и отрекалось от Бога. Сиэль лишь молчал. Ответ на его вопрос не был получен, поэтому где-то на задворках сознания билась мысль об опасности и недоверии. Душа же дрожала и лепетала об обратном, что это некое спасение, спустившееся с небес. Что-то, что не от Бога. Она смутила мысли и занесла туда молву, что оно избавит от жизни. Исполнит то, что он так хотел. Тьма передвигалась по комнате со слишком громким стуком, который отдавался в голове раскатистым пульсирующим эхом. Это несколько возвращало в сознание, но противоречие в самом себе не прекращало. Внешнее и внутреннее поведение будто смешались в этом маленьком тельце и скручивались в вихрь. Темное нечто остановилось совсем рядом с юным Фантомхайвом, устремляя свои красные глаза на мальчика, что горели настоящим пламенем среди непроглядной темноты. Пламенем, в которое хотелось протянуть руки. Броситься в него и забыться. Где-то в подсознании он перешагнул эту грань. — Ох, твое противоречие в душе доставляет мне удовольствие... Удавалось лишь смотреть в омуты, что затягивали сильнее. Пространство вокруг потемнело, сгущаясь до минимальных размеров и заставляя видеть только нечеловеческие очи с узким зрачком. — Ты правильно мыслишь, дитя. Я что-то, что не от Бога. Что-то, что может спасти тебя.

...

Голова начала неимоверно кружиться. Чувства души заполонили всю голову. Дрожащая рука сама собой потянулась к тьме. — Желаешь ли ты заключить контракт? И навеки верная тьма потянулась в ответ.