𝐈𝐈 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫. 𝐈 𝐝𝐚𝐲.

Тишина всегда, испокон веков, имела свои звуки. Она умещала в себе то, что не смогло бы уместить что-либо другое. Впитывала в себя, словно вата, имея разные оттенки. Сейчас в комнате юного Фантомхайва стояла самая спокойная тишина из всех. Её, время от времени, разбавлял шум от повозок, мимолетных разговоров, что доносились из-под окна. Должно быть, громче всего её разрезало пение птицы. Та, несмотря на увядающее лето, была чересчур весела. Она воодушевляюще напевала где-то в густых ветках деревьев, будто надеясь на лучшее. Будто впереди не будет сковывающей, промозглой осени. Она, как и люд, всегда слепо надеялась на лучшее, даже зная исход. Её словно держало нечто другое. Некая сила, что посадила на цепь. Ведь если сравнивать птицу с народом, то та, как и они, давно была охвачена удушающим ошейником этого города. Тот умертвлял, однако все в полумёртвом состоянии продолжали бродить по пыльным улицам и преклонять колено пред здешней знатью. Такова уж была человеческая природа. Солнце слегка пробивалось через приоткрытые ставни, ложась нежными мазками краски на деревянные доски. На полу больше не было исчёрканных листов, отчего комната будто стала совсем пустой. В ней неизменно были скрипучая кровать, письменный стол, за которым зодчий проводил большую часть своего времени, и довольно громоздкий шкаф в углу справа от входа. Иногда говорят, что комната — отражение её хозяина, но это было явное исключение. Во всей давящей пустоте этого помещения могло родиться что-то настолько полное и гениальное, что точно бы сломало стены дома своими силой и объемом. Зачем заполнять комнату ненужной расписной рухлядью, из-за которой пол точно бы надломился и всё слетело на первый этаж, если в голове бурлит самый настоящий, отдельный мир, что никогда не будет покоиться? Казалось, что это утро — идеальное воплощение места после разрушительного шторма. Всё до того успокоилось, что никакой заядлый сыщик не смог бы вычислить, что здесь происходило пару часов назад. Сиэль, равномерно дыша, спокойно спал на кровати, что была в дальнем углу слева от входа, у окна. Летом это место, должно быть, было самым лучшим в комнате. Зимой же возникали проблемы, ибо стены промерзали, а в образовавшиеся с годами небольшие щели в области крыши задувал ледяной ветер. Оттого приходилось, время от времени, перетаскивать кровать то ближе к окну, то ближе ко входу. К слову, юный Фантомхайв впервые, за последние 3 года, выглядел во сне столь спокойно. Обычно он проводил свои ночи за столом в раздумьях или делах, иногда поутру выходил на улицу, чтобы скитаться по закоулкам в небытие. Почти каждую одинокую ночь в пустой комнате он просыпался от сотрясающих его кошмаров. Снилось разное, а сгущающаяся темнота перед его очами не желала уходить долгое время, словно завладев им окончательно. Тогда Сиэль желал, чтобы хотя бы помещение объяло его своей удушающей мебелью, чтобы во тьме не было такой пустоты. Пустоты, что содержала в себе страх. Сама комната будто насмехалась над ним, напоминая, что он один в этом мире. Мир в вашей голове в один момент может обрушиться, словно башня Вавилона, и тогда у вас не останется ничего. Ничего на этом свете. Сейчас юный Фантомхайв выглядел умиротворенно и неподвижно. Если не заметить его дыхание, можно было бы подумать, что он мертв. Что его душа затерялась в утренних закоулках увядающего города и не нашла пути домой. Грудь равномерно вздымалась, разбавляя тишину немым дыханием. Впрочем, кто знает, спит ли он так спокойно оттого, что поборол свои кошмары, или оттого, что пережил намедни нервный срыв. Но, всё же, вмешиваться в сон такого безмятежного Сиэля и будить его было бы самым настоящим грехом и преступлением. Стоящая тишина заполнялась ещё одним звуком. Впрочем, собирая в себе всё, что та слышит вокруг, она легко могла перейти свою дозволенную грань и перерасти в шум. Тишина и так часто была слишком громкой и шум при себе имела всегда. Не важно, шум ли это сердца, дыхания или стен. Наглухо стоящей тишины не бывает. Вот и сейчас, в утреннем спокойствии комнаты раздавались звуки грифеля, которым кто-то что-то чертил. Время от времени звучала бумага, словно добавляя тихую музыку скрипки, а иногда шорохи одежды, дополняя шумную симфонию. Тишина, как родная мать, обвивала руками всех, кого только могла. Пыталась сохранять сердца в спокойствии, а руки в немом бездействии. Вот и сейчас она объяла гостя, что, казалось бы, ненароком заглянул средь предвещающей дождь ночи в дом юного зодчего. Это был молодой человек, на вид которому было 25 лет от роду. Прическа у него была, можно так выразиться, странной и беспорядочной. Она походила на классическую мужскую стрижку, но только несколько длинных прядей спереди обрамляли его скулы и щеки, на которые грубо была натянута бледная, цвета белой розы, кожа. Волосы его напоминали нечто порочное и грязное. Они были чисто-черного цвета, а из-за того, что концы его длинных прядей были влажными, должно быть, от дождя, под который он попал ночью, цвет становился до ужасного темным. Эта чернота становилась ещё более глубокой, точно затягивая и схватывая путника когтистыми лапами. Каждый благоразумный человек выбрал бы шагнуть в яркое пламя костра, чем утонуть в этой вязкой мгле. Она была той, что неспеша бы заливалась в нос, тянулась чавкающей грязью в легких и медленно кралась к затуманенной от боли голове. Она была тем, что медленно и беспощадно пожирало бы изнутри. Прическа была неровной и сверху. Несколько прядей были обрезаны одна короче другой. Из-за того, что те постепенно высыхали, они начинали торчать в разные стороны, напоминая завитки на вратах готического храма. Власы свисали на молодое лицо, пробегаясь тягучими волнами по тонким изогнутым бровям, доходя до поджатых губ и спускаясь ниже. Сам незнакомец сидел за письменным столом юного Фантомхайва, закинув ногу на ногу, время от времени откидываясь на спинку стула и опираясь подбородком на левую руку, когда та была свободна, держа в правой грифель. Впрочем, вид он выражал одновременно и усердный, и скучающий. Будто старался ради непонятной цели, по чьему-то приказу, обязываясь это сделать, но с личной неохотой. Однако взор гостя не сводился с листа, над которым он просидел от силы пару часов. Вокруг него были аккуратно сложены помятые чертежи, какие-то прочие текста, пометки, написанные от руки, некоторые были с печатями, но ими не пользовались, а сложили скорее из какого-то неясного желания порядка. К слову, необычен был гость, к тому же непонятно откуда взявшийся, но более необычны были его очи. Они будто противопоставляли весь его мрачный вид, но имели вместе с тем общие сердцевину и стержень. В них плескалась кровь, что спадала с небес мелкими каплями и утопала в непроглядной мгле, оставляя после себя на темном море лишь цветастые разводы. Это были яркие лепестки розы, это был алый закат перед бурей. Его очи с поразительной точностью выражали цвет самой преисподней. Это был тот огонь, от которого хотелось бежать. Бежать, не оглядываясь, часто дыша и чувствуя сводящую дрожь со слабостью в ногах во время бега. Этот огонь был настолько же ужасен, как и тьма, что витала вокруг него порочными сгустками. Тьма омрачила собой огонь, а огонь, в свою очередь, был лишь её навеки верным помощником, утаскивая в свой омут жертв с концами и обретая на вечные муки. Это что-то погружало в себя с головой, заставляя утопать секунды. На кровати послышались шевеления. Легкие шорохи, что собой всё так же дополняли симфонию. Алые очи резко взметнулись к источнику звука, должно быть, по привычке ожидая опасность. Эта опасность лишь села на кровати и оперлась головой на пясти, имея сонный и ужасно измотанный вид. Как бы юный Фантомхайв не выглядел умиротворенно во сне, по пробуждении стало ясно, насколько же он устал. Нормального сна не выдавалось последние несколько месяцев, дел было по горло, а неудачные чертежи сжирали душу изнутри каждую одинокую ночь. Этот сон, что сейчас испытал Сиэль, был схож хлебу, что дали голодающему несколько недель бедняку. Он был самым настоящим ядом, что отравлял своим количеством и делал лишь хуже. Юную голову, что должна была за этот непродолжительный сон очиститься, невероятно кружило изнеможение, а лоб неприятно долбила пульсирующая боль. Глаза напрячь было и вовсе невозможно, иначе на виски натягивался венок из шипов роз, что впивался кинжалами в голову и тянул разум. Каждый поворот головы смазывал мысли и картинку перед глазами, а те, в свою очередь, были довольно опухшими и высохшими, а один болел сильнее другого. Зодчий узнал это отвратительное чувство в очах, хоть и испытывал его очень редко, чаще из-за недосыпа, чем от нынешней причины, отчего он опустил руки на колени, что были скрыты под одеялом, и уставился в одну точку в неких раздумиях. Молодой же человек, что сидел за письменным столом мальчика, всё так же сверлил его взором и чересчур тщательно рассматривал. Взгляд этот был непонятен так же, как и его личность. Не то выискивал какие-то повреждения, не то пытался всмотреться в самую душу сидящего, а может и вовсе имел при себе плохие намерения. Так или иначе, действий он никаких не предпринимал и всё так же продолжал сохранять неподвижность. Минута медленно переливалась в другую, Сиэль же отчасти почувствовал облегчение, поэтому предпринял попытку встать с кровати. Однако, как только он повернулся в сторону окна и спустил ноги на пол, в воздухе повис вскрик, и мальчик мигом отполз к холодной стене. — Черт! Ты кто и что здесь делаешь? — Сиэль, несмотря на странную пронзающую боль, уставился на парня, что всё это время не сводил с него глаз. От такого резкого вскрика тот слегка вздрогнул, но от испуга мальчика на его лице лишь расплылась лёгкая улыбка, а в глазах мелькнуло понимание ситуации. — Как же так, юный Господин? Неужто запамятовали, что намедни наняли меня Вашим слугой? — улыбка перешла в оскал, а в очах явным пламенем плескалась насмешка. Его позабавила реакция мальчишки, а также его своеобразная ругань. — Я не нанимал никого, да и не нужны мне слуги. Прекрати скалиться и убирайся отсюда! — впрочем, юный Фантомхайв и впрямь не мог вспомнить, что за человек сидит перед ним. Память смешалась, как неудачный мазок краски на холсте, а голова вновь начала кружиться. Необъяснимый страх и явный дискомфорт лишь увеличивали его раздражимость, а на последних словах его глаз пестрил болью, что заставило руку взметнуться к лицу и прикрыть его ладонью. — Что ж, — вздохнул молодой человек и поднялся с места. — Раз уж ваша память настолько ненадёжна, я помогу вам вспомнить. Свет из окна закрыл черный силуэт, что возвысился над ним слишком быстро. Тень омрачила лицо мальчика, что с недоверием и опаской озирался на парня. Кажется, что вся душа в тот момент заметалась по закоулкам тела, когда тонкие руки с безобразными чёрными ногтями потянулись к его лицу. Зодчий предпринял попытку отползти к краю, но темная фигура среагировала быстрее. Оттого получилось лишь сильнее вжаться в холодную стену, не сумев вымолвить и слова. Он отнял руку от лица и попытался остановить тянущиеся к нему пясти. В глазах начало смеркаться, края комнаты пестрели бликами, а руки неосознанно казались черными лапами с когтями, одну из которых украшало что-то, что раздавалось фиолетовым светом, имея пропасти темноты. Внимание Сиэля ненароком перебежало на собственную руку, что странно похолодела. Холод бежал по скуле, начиная падать красными каплями на покрывало. Паника окончательно сковала его тело, а чувство мглы, что казалось ему до боли знакомым, заполонило его взор. Слабые руки одолели тени, свергнули в грязную дрожь, с противной и лживой мягкостью зарылись в волосы на висках, заставляя запрокинуть голову и случайно удариться затылком о стену. В разуме забегал гул, собирая по крупинкам образ его ночной комнаты и того события, что омрачило его с ног до головы. Глаз пульсировал режущей болью, а перед его взором лепетал фиолетовый свет, что не означал более никакой надежды.

***

— Вот как... — Сиэль задумчиво вглядывался в некую невидимую точку на стене, пребывая в мыслях и приложив пясть к подбородку. Впрочем, много времени не понадобилось, чтобы юный зодчий вышел из панического состояния. После того, как воспоминания ночи пронеслись заново перед его глазами, вся тревожность, на удивление, почти испарилась. Чувства души успокоились, словно прохладный ветер, что лепетал за окном, лишь заставляя дрожать листву. Так дрожало и тело мальчика, оставляя после себя неприятное послевкусие страха, но его взгляд выражал обратное. Бездонное море, что в думах вздымало мудрые волны и лишь слегка мутило водную гладь. Глубокий синий цвет, что выражал тихий покой, но скрывал в себе бурлящие мысли. Каждое движение его взгляда выглядело нечто величественным, словно владыка снизошел взглянуть на провинившийся люд. Спустя несколько мгновений, шевельнув рукой, что даже это выглядело изящным, этот затягивающий взор медленно перевелся на стоящего парня. Повисла тишина. На сцену вышла та самая её грань, что пребывала лишь в теле. Эту тишь слышали только двое людей, что смотрели друг другу в глаза. Мир в тот момент медленно переворачивался с ног на голову. Обладатель ярких очей, казалось, утонул именно тогда. Захлебнулся в этих синих глубоких водах. Это казалось нечестным, ибо это он испокон веков ввергал люд в затягивающие пучины мглы. Теперь же настал его черед тонуть в океанах. Внутри тела взбушевалась лёгкая ярость, что скрылась так же быстро, как и появилась. Искра, что не соизволила оставить хоть что-то напоследок. — К слову... Раз уж мы всё тогда обсудили... — протянул юный Фантомхайв немного погодя, когда дрожь лишь редкими напоминаниями осталась в теле. Посторонний человек, посмотрев на него, не сказал бы, что его взор изменился. Впрочем, что неудивительно. Если же всмотреться в самую глубину, не побояться с головой занырнуть в воду, вы бы увидели неподдельный интерес, что скрывался под внешней толщей воды. Этот мир был так же непрост, как и бездонные океаны. — Как тебя звать? — Как Вы пожелаете, юный Господин, — удалось выдавить лёгкую улыбку. Взгляд сидящего на кровати мальчишки ввергал в некий дискомфорт. Словно ко всему телу скинули груды шипов, что противно кололи и заставляли избегать. — А свое имя-то у тебя есть? — как и удалось заметить черновласому мужчине ночью, его новоиспечённый Господин время от времени был ужасно упрямым. Как считал он сам, то было явно не на пользу. — Да, юный Господин. Однако нам запрещается разглашать истинное имя кому-либо из смертных, — выждав небольшую паузу, тот для надёжности решил добавить: — Своим контрактникам тоже. — Тогда... — кратко вздохнув и взглянув в окно, волны в его глазах вновь залепетали в раздумьях. Когда глубинное море освещали лучи солнца, это точно стоило того, чтобы приравнять к прекрасному. — Будешь Себастьяном. — Как прикажете, — новоиспечённый слуга Себастьян натянул лёгкую улыбку на свой лик, приложив руку к груди в районе сердца и слегка наклонившись в поклоне, на что в ответ получил изогнутую бровь и непонимающий взгляд. Не сказать, что новое имя ему нравилось, ибо звучало оно, по его нескромному мнению, банально и просто, без всякой изюминки и крупицы прекрасного. — Итак, нам стоит поговорить о чертежах, — Сиэль принял решительный и собранный вид, что вовсе не сходился с его внешним. Уставшие глаза, под которыми углублялись синяки, встрёпанные власы, кровь, что потеками окрашивала половину его лика и белоснежную рубашку. Голова все еще кружилась, из-за чего он слегка покачнулся, когда встал с кровати. Несмотря на свое состояние, он поспешно дошел до стола и присел на стул, вытерев тыльной стороной ладони очередной сгусток вытекающей крови. Себастьяна же поведение мальчика удивляло с каждой минутой все больше и больше. Что уж там говорить про его непостоянность, это пылинка по сравнению с тем, что происходит сейчас. Все прошлые контрактники черновласого были слишком привередливы к своему внешнему виду, имели отвращение к крови, а этот юный мальчишка утирает её, словно развод от грифеля на лице. Когда алые капли стали спадать на стол, тут он уже не выдержал. — Юный Господин, может Вам стоит привести себя в порядок? Сейчас Вы лишь сильнее запачкаете свою одежду, бумаги и стол, — заглядывая в лицо Сиэля, тоном, будто разговаривая с маленьким неумелым ребёнком, произнес тот. Не сказать, что его в действительности это волновало, но сравнивая с прошлым было несколько непривычно. На слова своего новоиспечённого непрошенного слуги он лишь стрельнул недовольным взглядом, словно его оторвали от самого важного дела в этом мире. Соскочив со стула и повернувшись ко входу, тот подошел к громоздкому шкафу, что стоял в углу. — После этого нам стоит сходить на площадь, где намедни должны заложить первый камень Собора. Да и тебе на пользу будет воочию осмотреть территорию. — Обождите, Господин, — Себастьян обернулся в его сторону, — Вы замараете чистую одежду, у Вас все руки в крови. Позвольте мне, — с этими словами тот подошел ближе к Сиэлю и достал белый платок. Он совсем невесомо касался его лица, аккуратно обводил глаз, но когда дело дошло до спутанных волос, то пальцы невольно запутались, и он непроизвольно дернул их, отчего мальчик пошатнулся. — Черт тебя дери! Поаккуратнее нельзя? — ещё более раздраженный взгляд устремился на черновласого. — Раз уж ты мой слуга, то и веди себя соответствующе! Неужто тебя и этому учить надо? — Прошу меня простить... — Себастьян тихо вздохнул себе под нос. Казалось, что еще пара-тройка таких случаев, и он точно сорвется на своего контрактника. Впрочем, личные принципы о соблюдении условий всё равно не дали бы этого сделать, как бы того не хотелось. Немного погодя полностью окровавленная ткань была засунута в карман, с дальнейшим намерением выбросить. В момент, когда Себастьян вытирал алые разводы с лица зодчего, ему показалось, что взгляд мальчика несколько стеклянный. Можно было даже сказать, что тот не в своем уме. В них то плескалось безразличное безумие, то хрупкая скорбь, аль некая цветущая обида. Во всём спектре эмоций проскальзывало всё и ничего. Как много взгляд выражал чувства, так и мало он передавал. Возможно тому виной недавно пережитый шок, плохой сон или влияние сатаны на его память, но все действия от этого взгляда казались еще более хаотичными и необдуманными. Даже на пару секунд всё выглядело так, будто юный Фантомхайв забыл про завтрак, про собственные чувства и состояние, заигравшись в контракт и относясь чересчур ответственно к его соблюдению. Впрочем, если последнее правдиво, то Себастьяну было бы несколько приятно, о чем он сейчас и задумался. Пальцы с черными ногтями скользнули к ключицам и чуть ниже к пуговицам, легко высвобождая тех из петель. Дверца кое-где измазанного кровью шкафа скрипнула, и Себастьян бегло осмотрел содержимое, после доставая темную по оттенкам одежду и плащ. Одежда его Господина, должно быть, не сочеталась бы ни при каких обстоятельствах, будто заведомо была подобрана так, чтобы не иметь ничего общего между собой. Сейчас же удалось скрыть эту синюю со светлыми вставками рубаху за черным плащом. На голову была натянута шапка в виде берета, но внешний вид всё еще не давал покоя Себастьяну. — Юный Господин. Думаю, Вы догадались насчет того, что на Вашем глазу стоит печать нашего контракта. Впрочем, оттого вы и испытываете дискомфорт. С болью ничего не поделаешь, поэтому пройдёт само некоторое время спустя... — на этих словах черновласый поднял так же свою руку, показывая тыльную сторону ладони. — Нам с Вами нужно скрывать печати. Не уверен, что Вы хотите слыть в обществе еретиком и сатанистом... — Меня и так за него считают давным-давно, — Сиэль слегка оттолкнул Себастьяна от дверцы шкафа, пока он говорил, долго не вглядываясь в символ, что едким цветом уже мелькал в его воспоминаниях. На носочках он дотянулся до полки, доставая оттуда черную глазную повязку, что досталась ему от отца. Почему-то долго задерживать взгляд на этом дьявольском символе не хотелось. Всё живое тянулось бы к яркому свету, но этот был слишком опасен в своей сущности. Потянешься, и тебя сразу убьют. Когда он натянул повязку на больной глаз, слева от него послышался тихий смешок. — Что ты скалишься? — Вы выглядите как серьёзный старик, что пожил достаточно на этом свете... С повязкой на глазу вы ещё более на него похожи, — прикрывая рот ладонью, с насмешкой в очах проговорил Себастьян. — Нашел с чего смеяться! Сам слишком развязной на язык и чересчур наглый, будто дел у тебя совсем нет!

***

Вечер. Должно быть, самый обыкновенный. Листву мягко перебирал пальцами ветер, усыплял нежными переливами и поглаживаниями птиц. Народ всё реже снует по сумраку, что вот-вот перерастет во тьму. Закатное солнце лишь оранжево-красными проблесками давало о себе знать, ярко умирая за горизонтом и отдавая власть Луне. К ночи мирный город вымирал, позволяя всей прочей грязи выползти из укрытий, крадясь по тропкам. По каждой улице, дому, забираясь в открытые ставни, они добирались до главных площадей и Соборов, оскверняя своей чернотой всех до единого. Перед Тьмой все были равны. Жизнь утихала, но в комнате юного Фантомхайва, кажись, и не собиралась. Одна из ставен была закрыта, отчего ветер задувал однобоко и щекотал прижатые подсвечником бумаги. Огонь метался из стороны в сторону то от ветра, то от движений мальчика, что в раздражении носился от кровати до темного силуэта, чье лицо почтенно обходил свет и что сам был похлеще любой тьмы. — Неужто не понимаешь, Себастьян? — вновь подойдя к сидящему за столом силуэту и указав пальцем куда-то в гору исчёрканных бумаг. В тот же миг одну из них снёс на пол ветер. — Если здесь ты проведешь эту линию, то пропорции нарушатся, и здание чисто физически не сможет простоять и пару дней. — Разве ты не видишь разницы между первым вариантом и вторым? — Сиэль продолжал причитать и отчитывать слугу, встав подле него, кажись, вдалбливая свои слова прямиком ему в голову. — Отнюдь, юный Господин. Разницу я вижу. Просто не до конца понимаю смысл данной детали, из-за которой приходится добавлять еще несколько несущих, если и без неё всё будет донельзя гармонично и устойчиво, да и по плану здесь этого быть не должно, — алые очи устремились туда, куда указывал его новоиспечённый Господин. Рука потянулась к грифелю и тот принялся исправлять свои недочеты. Впрочем, людские придирки ему никогда, похоже, не суждено было понять. — Что ж за дьявол мне такой попался неумелый? — рука зарылась в волосах, потирая висок. — Просто... На сказанные с явным недовольством слова Себастьян уж было хотел спустить едкое словечко, аль насмешку, но повернувшись в сторону мальчика, получилось лишь остановить свой взгляд. Снова в его очах плескалось то глубокое море. Оно вздымалось так же плавно, как и его грудь. Волны перебирали друг друга так же, как и его власы. Но сейчас в этих водах словно появился некий проблеск. Будто в них заплыл некий путник, которому бесконечный путь освещал лишь маленький огонек. Символично или нет, но тот выражал всё вдохновение и желание, сумев уместить в себе величественные планы и идеи, что были огромными, но выглядели столь крошечными в его голове. Этот огонек выражал и решительность, и тягучее чувство прекрасного, что желало вырваться настоящим пламенем и заполонить все воды. Должно быть и впрямь, этот огонь заставил бы гореть саму воду, ведь все наши задумки в голове поначалу выглядят незначительными. — Без этой детали бы не отражалась суть самой работы, — всё так же не сводя глаз с окна, начал Сиэль. — Представь, что ты встретил человека, но у него будто бы нет половины души. Остались лишь обрывки. Всё время недостает чего-то столь важного, и это начинает раздражать, — зодчий решил провести параллель, что точно заинтересовала бы сатану. Заметив в его глазах желание слушать, мальчик победно улыбнулся уголком губ. На собственном опыте знает, что люди, на родных и интересных им темах, слова и материал усваивают лучше. И неважно, что парень перед ним — не человек. — Эту душу небрежно создавали по чьим-то рекомендациям. Она собрана из мнений других людей и совсем лишена индивидуальности. Будто души и не имела никогда. Думаю, ты не лучшего мнения о людях, что неудивительно, поэтому скажу тебе: Взгляды нынешних зодчих донельзя плоские. Архитектура всегда требует нововведений. Душа изменяется совершенно так же, хоть и на протяжении жизни. Она имеет свою изначальную сердцевину, задумку, что не изменится, но остальное ведь можно поменять. Опорочить или наоборот сделать намного лучше. Именно поэтому я хочу добавить эту деталь в своё творение. Так здание будет иметь душу и индивидуальность. Это будет моим личным нововведением, что затмит старые. Я сделаю так, как хотел, при этом совершив вклад в историю архитектуры. Должно быть, тебе покажется бредом то, что я твержу что-то о душах зданий, ведь они неживые. Но поверь, душа и задумка есть у любой вещи, только у каждой совершенно своя. В теле поселилось неясное чувство. Оно отдавалось трепетом и дрожью в солнечном сплетении. Что-то, что схоже с уважением и противным восхищением. Глаза, должно быть, выражали весь спектр непонятных Себастьяну эмоций, ибо юный Фантомхайв практически на протяжении всего монолога смотрел лишь в них. Он не отрицал, что тот где-то в глубине своей сущности усмехался, что отражалось лишь в его очах. Эти бездонные голубые глаза... Они отражали всё. Они были всем, и они затягивали на дно с каждой секундой. Очи сузились в ответной улыбке. Это было что-то, что понятно лишь им обоим. Как та тишина, что висела между ними в начале дня. Она проследует за ними до самого конца, и будет успокаивать зодчего в пустом пространстве, в коем он останется навеки после того, как они закончат чертежи.