𝐕𝐈 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫. 𝐕 𝐝𝐚𝐲.

Пустота. Кромешная пустота. Она капала с потолка прямо на макушку, словно умывая мысли. Более она не позволяла дурных дум... И дурных действий. Неясно, что было за окном. То было завешано грязно-серой тряпкой, скрывая от очей улицу и ближайшие дома. Время от времени что-то светлое пробивалось сквозь маленькую дырочку на ткани, но вскоре оно ускользало от взора и утопало в небытие так же быстро, как оно и появлялось. В голове блуждала темнота. Она была подобна коллапсару, что утягивает за собой всё и после пожирает. Тот коллапсар... Он должен был стать его смертью. Сейчас же он стоит на перепутье, на коем уже стоял однажды: когда принял помощь Элизабет. Вот только сейчас дело с лёгкостью может повернуться в другое направление. Всё зависит от суда. Лишь суд решит, какой приговор должен быть вынесен зодчему, сыну достопочтенного Винсента Фантомхайва, Сиэлю Фантомхайву, что собственноручно выполнял приказ Короля.

***

Несколько часов назад. Из-под ног разлетелись брызги. Кажется, что в потолке камеры были дыры, ибо совсем недавно прошедший дождь перебрался жить в эту маленькую и неуютную коморку. Под каменным навесом, что властно скрывал от взора небесную свободу, было видно отверстие с решётками, что впускало хоть немного свежего воздуха в удушающее помещение. Однако и оно не было способно выветрить весь запах гнили и гари. Это отвратительное зловоние с каждым вздохом пробиралось к языку и оседало на самом его кончике, заставляя испытывать сводящее чувство вместе с кислотой на нёбе. Грязно. Сиэль отчего-то чувствовал себя невероятно грязным. Будто он сам был этой коморкой... Сырой, холодной, словно это в нём проводили допросы и отнимали жизни. Так беспощадно, зверски вырывали душу из груди вместе с окровавленной плотью, оставляя после себя лишь зияющую дыру, которая бесконечно будет болеть и отвратительно кровоточить. — Вы боитесь, Господин Фантомхайв? Голос по швам разорвал тишину и пробежался по коже неприятным холодком. А действительно, боялся ли он? Боялся ли он цепей, что были подвешены к потолку? Боялся ли он лезвий? Боялся ли он... Себя? В солнечном сплетении что-то скручивалось и трепетало, подобно загнанной в клетку птице. — Нет. Взор перевёлся на второго человека, что был вместе с Сиэлем в этой камере. Черная одежда в пол, на груди крест, что так же отражался на спине. Впрочем, напрягая память, Фантомхайв не мог припомнить, что и у них в городе была учреждена Святая инквизиция. — Знаете, Господин Фантомхайв... Но, должно быть, пришло время тому быть. — Кхм. Прошу, просто обращайтесь ко мне по фамилии. — Хорошо, как Вы того пожелаете. Темная фигура проследовала вдоль стены, останавливаясь под лунным светом, что тонкой полоской пробивался через решётку прямо на пол камеры. Маленький всплеск огня — на сырые доски стола с орудиями пыток была поставлена свеча. На рукоятке подсвечника можно было разглядеть небольшие кровавые узоры. — Вы ведь понимаете, что перед Богом все равны, но мы решили обойтись с Вами более лояльно. Поначалу. Глаза внимательно следили за черным силуэтом. — Я думаю, что Вам хорошо известна неприязнь нашего главы — Господина Рэнделла — к Вам. Однако, так как Вы являетесь доверенным лицом Короля, а также наследником Винсента Фантомхайва, отдел принял решение сначала допросить Вас без прочего связывания и тому подобного. Думаю, Вам известна Ваша участь, коли Вы не будете отвечать на заданные вопросы. — ... — Что ж, — инквизитор вновь прошел вдоль стены. — Тогда я предлагаю начать. — Извините, могу ли я задать Вам один вопрос? — Прошу, Фантомхайв. — Я понимаю, что Вы наверняка не раскроете мне имена тех, кто написал доносы, но я хотел бы поинтересоваться, каково было их количество, коли Вы прибыли ко мне так скоро? — Хотелось бы сказать, что некоторые доносы были написаны анонимно.

...

— Что до количества... За два дня нам поступило около 8 доносов с разными обвинениями и, предположительно, от разных лиц... Руки темной фигуры потянулись к одежде и выудили из-под нее немного смятые бумаги. Бегло пересмотрев их, он отдал около 5 листов Сиэлю. — Разве можно допрашиваемому отдавать бумаги с доносами?.. — Это было моим собственным решением и, в случае чего, я понесу за это наказание. Однако в данный момент за нами никто не наблюдает. До поры до времени. Взор стремительно перевёлся на бумаги. Фантомхайв знал почерк некоторых своих знакомых и соседей, поэтому точно бы определил, кем они были написаны. «Я, ..., доношу по долгу совести...» «Заметил, как в комнате Господина Фантомхайва была черная, искаженная фигура, которая говорила о душе того...» «... Слышала обезображенный, нечеловеческий голос...» «Доношу, что Господин Ф. колдовал ночами, и...» Доношу. Доношу. Доношу. Доношу. Доношу. «Доношу, что у Господина Фантомхайва контракт с самим дьяволом». — Кхм, что ж, довольно. Перед глазами всё стало плыть. Словно пол убегал из-под ног. Почерки были смутно знакомы, но последний... Последний почерк... Он был подобен колоннам и башням Кёльнского Собора... Пол окончательно ушел из-под ног и погрузил его конечности во тьму. Спустя мгновение Сиэль рухнул в эту бескрайнюю мглу, так и не услышав голоса, что настойчиво его окликал.

***

В комнате стояла полная тишина. Через окно и дверь не пробивалось ни единого звука. По решению некоторых членов Святого отдела расследований еретической греховности, Фантомхайв был тайно выслан в его нынешнее место проживания на закрытой повозке. Во избежание побега, наложения на себя рук и прочего, к нему была приставлена охрана и два сотрудника отдела. Двое инквизиторов находились за дверью, и столько же стражей находились внутри самой комнаты, стоя по обе стороны от двери. Однако все они застыли словно каменные изваяния, не позволяя себе проронить ни шороха, ни звука. Руки онемели. Будто бы им было в тягость лежать на одном месте. Будто бы им было в тягость быть мёртвыми. Дабы предотвратить излишних движений Господина Фантомхайва, его единственным ограничением стали кандалы на пястях. Они без сожаления придавливали ослабленные конечности к треснувшей поверхности стола. Его тело было мертво. Его разум был мёртв. Если бы остались в груди Сиэля эмоции, он непременно был бы удивлён тому, что его голова действительно пуста. Эти стены стали невыносимо тесными. Его душа словно рвалась к окну, желала сорвать эту тряпку и выпорхнуть к небу. А ведь сейчас, если Фантомхайву не спутало голову окончательно, должен быть рассвет... Такой теплый рассвет, который прикоснулся бы к его щекам, согрел бы со всей любовью под извилистым дубом в поле, рассвет, который бы разбудил спящую траву на лугу, предложив ей объять и успокоить уставшее тело юного мальчика. Мальчика, которому даже не исполнилось и 14 лет. Которому в столь раннем возрасте пришлось пройти через врата Ада и попытаться не сжечь свои ноги о пылающие камни, что устилали всю преисподнюю. Простого мальчика, который потерял родителей и который в отчаянии совершил ошибку. А было ли этой ошибкой? Что случилось тогда с Сиэлем? Отчего он не смог даже начать чертежи этого проклятого Собора? Впрочем, не стоит предполагать, что всё могло быть иначе. Покушение на его родителей и пожар в поместье. Он запросто мог умереть, ведь покушение было направлено и на него, вот только своей жизнью пожертвовал ради него главный управляющий поместьем, и смерть Фантомхайва была отсрочена. Невыполнение чертежей – потеря репутации. Одна из разновидностей смерти. Да что уж там, за невыполнение чертежей его могли и к казни приговорить. Случайный призыв демона. Моментальная подпись на медленную смерть. Отозвать его не представлялось возможным, однако вместе с Элизабет его удалось обмануть. Непонятные доносы, прибытие инквизиции... Кто же их написал? В голове был один единственный вариант, который бился в припадке, заявляя, что он полностью правдивый... Абсурд. И эта дорога тоже ведет его на верную смерть... Бежать не удастся, Сиэль полностью обречён. Все четыре дороги вконец изменили свое направление. Теперь они вели не прямо, как раньше, даже если это и было утешающей иллюзией, а в одну единственную точку. В точку под названием «Tod». Бескрайнее море наконец окончательно высохло. Лодка с путником, что держал в своих руках фонарь, ударилась о еще влажное дно. Руки ослабели, и свеча вместе с фонарем рухнула вниз, потухнув навеки. Больше не осталось ничего. Не осталось даже пустоты.

***

Не было осознания. Ни осознания себя, ни осознания времени, ни осознания слов. Все, что было вокруг него, жило своей жизнью, проходило мимо него, никак его самого не касаясь. Перед глазами словно растянули мутно-белую легкую ткань. Она больно стягивала уши, не пропуская звуки и не давая осознать их смысл и значение, она впивалась в радужку, превращая весь мир в серое, плоское изображение. Она вкручивалась в еле функционирующий мозг, окончательно лишая базовых чувств. Сиэль не понимал, можно ли трактовать это чувство как опустошение. Полнейшее, словно всю кровь и органы высосали из тела вместе с эмоциями. Разум отказывался складывать вялый поток мыслей во что-то более связное, заставляя окончательно потерять смысл в происходящем. Время от времени к Сиэлю подходили сотрудники отдела. Они пытались глумиться, но все их упреки о предательстве Бога и веры казались мальчику пустыми и бессмысленными. В голове сама собой нарисовалась маленькая карикатура, словно эти самые инквизиторы, подобно падальщикам, окружили могилу человека, что сам наложил на себя руки и обрек себя на смертный грех, и те своими изогнутыми, гнилыми клювами пытались достучаться через гроб к умершему, кидая различные прямые оскорбления. От этой быстро промелькнувшей картины в голове мышцы сковал спазм, и руки непроизвольно и резко дернулись. По спине пробежал холодок. Неужели Сиэль уже сам, совершенно неосознанно, смирился со смертью? Неужто он собственноручно загонял себя в могилу, а происходящее вокруг ему не удавалось почувствовать из-за воображаемого дерева гроба? Глаза пронзила едкая надежда. Она была подобна удару молнии. Маленькой вспышке где-то на горизонте. Столь же мимолётная и тихая. Где-то на подкорке сознания Сиэль понимал, что большинство его мыслей — полнейший абсурд. Однако голова начинала кружиться, и мысли превращались в вялый, тягучий вихрь, безвозвратно перемешиваясь, как тягучее тесто. Мир сузился до границ собственного мозга и маленькой струйки света, что совсем ослаб и продолжал еле-еле пробиваться через серую тряпку. Ох, но и этот мнимо спасательный луч тоже стал серым... Он столько лет освещал эту бренную, прогнившую землю, что, наблюдая за всем на ней происходящим, приобрел тяжкие седины. Сиэлю казалось, что седеет и он сам. Изнутри. Сиэлю казалось, что его органы скрючиваются подобно гниющему яблоку. Сиэлю казалось, что его руки ломаются точно так же, как и тоненькие веточки на холодном ветру. Сиэлю казалось, что его руки уже не его. Сиэлю казалось, что он уже давно не Сиэль. До ушей не доносились пронзительные шорохи за дверью. Сзади него мир волновался, но его этот мир не волновал. Глаза обессиленно уронили взор в одну точку, не сумев сдвинуться даже на один жалкий сантиметр. Несмотря на тоненькую, жалобную надежду где-то в закромах мозга, что была подобна тому слабо пробивающемуся лучу света, он не мог сопротивляться бессмысленности. Она заполонила все его тело. Выливалась через края. А ведь когда-то это тело озаряла мощная искра надежды, рвения. Когда-то эти серые глаза заполоняло живое, поистине живое, синее море. Лишь когда его уши все же смог пронзить яростный вскрик и точеный удар о пол, по его телу вновь пробежался яркий спазм. Мозг воспринял это как предсмертную агонию. Зрачки задрожали, пальцы скреблись о разбитое дерево, после отчаянно цепляясь за ледяную цепь, глубоко распарывая ладони. Боль. Вот оно. Боль все еще способна иметь смысл. Это его личное спасение! Оно способно возобновить мысли, превращая их уже не в вялый поток, а в стремительный и порочный танец теней вокруг костра. Неясно, была ли она полноценным заменителем, но хоть на жалкую долю секунды она сумела восполнить пробелы. Вот только мнимое возвращение в реальность было напрасным. Глаза наконец сумели взметнуться к источнику звука. Треск. Очи расширились, намеревая разорваться. Боль разбила тело вдребезги. Алая дорожка медленно тянулась по полу прямо к испачканным ботинкам мальчика, что слегка не доставали до пола. Руки сковал тремор. Мысли вновь закружились в танце. А ведь это даже немного лучше, чем те тёмные щупальца и непроглядная тьма, что стучит железными каблуками о пол... Мозг вновь абстрагировался от происходящего. Дверь была распахнута, по ней стекали, подобно самому красивому и яркому рассвету, кровавые сгустки. Подолы черных воронов украшали алые доски за дверью. Стражи, как червонные валеты, были побиты пиковыми тузами. Однако тьма всё же была. Она возвышалась на пороге. Слабый луч света исчез, и в отверстии на тряпке промелькнуло что-то красное, сливаясь с кровавым помещением. Порог заскрипел. — Ох, Сиэль, Сиэль... Голос неприятно трещал и резал уши. — Мы так долго искали тебя... Тремор сковал все тело. Картинка смазывалась перед глазами. — Должно быть, ты очень устал, бегая от смерти? Верно? Новый луч света. Ох, он такой грязный... Железо в чужих руках слабо поблёскивало в полумраке комнаты. — Твой отец тоже, тоже неимоверно устал... Его так же украшали яркие узоры. — Ты искал спасение и в Боге, и в Дьяволе... Чужой пугающий голос сорвался на лихорадочный шепот. — Однако мог обрести его еще раньше. Куда раньше... На пол упали солёные капли. Тело как на зло заковала в кандалы бессмысленность. Как же грязно и паршиво было от того, что он почувствовал что-то лишь сейчас... — Не бойся, мы даруем его тебе. Губы изогнулись во всхлипе. Да, это всё было бессмысленно... И почему только руки не шевелятся? Неужели он и вправду умер? — Отдохни, мальчик мой. Комната окончательно потемнела. Вот только теперь навеки. На полу холодные солёные капли смешались с горячими алыми узорами башен Кёльнского собора.