Глава 7.2. Метаморфозы мнений и семь намёков о конце света

      Дорога до дома братьев-скелетов проходила в молчании. Никто из нас двоих не рисковал нарушить мимолётную возможность побыть в тишине, хотя, может, это и не такая уж прекрасная роскошь, какой она могла показаться. Оставшись наедине с собственными мыслями, я не могла успокоиться. Наоборот, тревога накатывала огромными волнами, когда мозг отчётливо показывал яркие образы. Такие яркие, что казалось, будто в глаза, только привыкшие к темноте, ударила белая вспышка объектива, больно обжигая сетчатку. В голове навязчиво и всё громче гудело, хотелось закрыть уши, но гул исходил изнутри — из самых недр подсознания, а вместе с ним — кадры жестокого фильма, где я в роли главной героини, скорчившись от боли, молю о пощаде. Боль. Ее было так много…       Они избивали меня так долго и так старательно, уничтожая последние крупицы самообладания, ломая кости и разрезая плоть. Казалось, в тот момент время также приняло участие в издевательствах и, по ощущениям, специально растягивало каждую минуту до невообразимых размеров, желая, чтобы я как следует прочувствовала каждое новое ощущение и все больные фантазии. Однако чтобы перестать заострять внимание на действиях толпы, хватило не так много времени — потом все вокруг заволокло пеленой, такой же красной, как липкая кровь, вытекающая из ран на ледяной каменный пол подвала. Помню приглушенный голоса, звучащие как из-под толщи воды, смешиваясь с омерзительным писком в ушах. Они говорили со мной или между собой? Не понятно.       Фантомные боли прокатывались по телу, неумолимо напоминая об ужасных травмах, которые смогла залечить Виола. Как жаль, что душу эти снадобья не исцеляют, оставляя хрупкую психику наедине с травмирующими событиями, пусть даже мозг и замечал большую часть из них в глубинах подсознания, не давая вновь с ними столкнуться. И я благодарна ему за это, ведь даже тех несчастных отрывков о том, как я, с затуманенным от агонии взглядом, лежу в луже собственной крови, пахнущей противным железом, смотрю на потолок, видя лишь пустоту, пока в это время какой-то тощий, законченный урод наносит удары битой, стараясь не упустить ни одного живого места. А я уже даже не кричала.       Где-то в области груди больно заныло. Зачем мозг имитирует нечто ужасное? Зачем рисует такие красочные образы? Неужели так называемое внутреннее «я» подхватило всеобщее настроение мучителей и тоже хочет замучить меня до смерти, не давая передохнуть после всех ужасов и насылая кошмарные видения?       Пальцы неприятно похолодели, будто в них снова не хватает крови и они занемели. Каждый новый шаг отдавался общей болью в коленях, а подсознание, поняв намёк организма, показало свежее воспоминание, как эти самые коленные чашечки мне разбивали молотком в порошок, при этим заставляя стоять, обхватив плечи сзади. От такого глубокого погружения в дебри болезненных кадров пришлось даже закусить губу и сжать руки до хруста, чтобы подавить в себе желание издать болезненный стон.       Только сейчас я в полной мере начала ощущать последствия последних прожитых дней, чувствуя себя не более чем куском мяса, перекрученным через мясорубку, который затем небрежно размазали по стене, оставив гнить. До этого у организма просто не было свободного времени, чтобы как-то переварить прожитое ранее, и он находился в режиме экстренной работы, концентрируясь лишь на выживании. Однако сейчас сознание, видимо, посчитало, что я нахожусь в безопасности, что было слишком странно, ведь рядом до сих пор находится Санс.       За ощущение мнимой безопасности ни Санса, ни свое сознание благодарить не хотелось, ведь теперь мне как никогда хреново. Хреново так, что живот скручивает, как в стиральной машине, глаза непроизвольно слезятся от ужасного жжения, а дыхание так и норовит сбиться, будто легкие наотрез отказывались выполнять собственные функции, послав всё к чертям. Зона видимости мира неумолимо сжималась черной виньеткой, делая и без того темную картину снега перед глазами еще темнее, концентрируясь более не на том, чтобы увидеть пространство вокруг, а на том, чтобы выстроить ровную дорогу подступающей панической атаке. «Анна, держи себя в руках!»       Даже эта мысль звучала жалко и неубедительно, несмотря на то, что желание выйти из подобного состояния мигало красной кнопкой тревоги в голове. Как жаль, что страх быстро обрубил электричество и теперь занимал главную позицию в ниточках мозга, не давая сосредоточиться и начать мыслить о чем-то другом.       Вдох-выдох, вдох-выдох — слишком резко и слишком шумно. В голове теперь каша и слишком громкий гул, глаза широко распахнуты, но я ничего не вижу. Мне холодно, но пот льется ручьем. Мне больно, но я иду! Иду в… Куда?       Подальше от воспоминаний! Подальше от ужасов, что насылает подсознание! Подальше от себя! Да, если я сконцентрируюсь на ходьбе, то смогу отвлечься, точно. Давай, Анна, иди, пока не успокоишься! Убеги от этих мерзких наваждений! — Ты куда так разогналась? — знакомый бас где-то сзади моментально, подобно молнии, вернул меня на землю, заставляя застыть на месте. Зрение прояснилось, а на смену слишком навязчивому и громкому гулу пришла заветная тишина ночного Сноудина. Фантомные боли тоже отступили, однако грудь продолжала тяжело подниматься и опускаться, пока я судорожно глотала воздух, как после длительного удушья. На лбу образовалась капля пота, которую я уж было потянулась стереть, но ладонь оказалась такой же мокрой. — Оглохла что ли? — Голос Санса раздался теперь уже сбоку, отчего я слишком резко повернула голову в его сторону, продолжая растерянно таращиться расширенными от смятения глазами с раскрытым ртом, через который жадно глотала воздух. Скелет лишь слегка приподнял бровь, оставаясь таким же непроницаемо спокойным, лишь внимательный взгляд, бегающий по моему лицу, выдавал легкое замешательство.       Понадобилась лишь секунда, чтобы понять, как глупо я выглядела со стороны, когда ни с того ни с сего ускорила шаг, а затем испуганно-ошарашенно таращилась на Санса, как на смерть. Моментально закрыв рот и сглотнув ком отступившей паники, будто тем самым желая протолкнуть ее глубже в недра подсознания, я тряхнула головой и проморгалась, сгоняя остатки наваждения и небольшие слезинки, успевшие образоваться на глазах. «Ну конечно, еще заплачь перед ним». — Задумалась просто, — глухо ответила я неприятно хриплым голосом, а затем прочистила неприятно першащее горло, чтобы уточнить: — Долго нам еще идти?       На лице Санса появилась знакомая ухмылка, а сам он задорно хмыкнул, почему-то развеселённый вполне логичным вопросом. Совершенно не обращая внимания на мой недовольный взгляд, он вполоборота корпусом посмотрел куда-то назад, а затем ответил: — Мы уже пришли, но ты почему-то решила пройти мимо.       И правда, стоило посмотреть назад, как перед глазами возник уже знакомый двухэтажный дом, что навевал отчаянием не похуже окружающего кошмарного пейзажа, возможно, даже слишком хорошо вписываясь в реалии происходящего. Из-за долгого отсутствия соответствующего ухода деревянные доски сильно иссохлись и посерели, а местами даже виднелись нехилые трещины. Света в этом месте не было, внутри, как и снаружи, сохранялась кромешная тьма, создавая липкое ощущение нахождения в фильме ужасов.       Заходить внутрь не хотелось, как минимум потому, что внутри сидит высоченный людоед. Пусть Папирус и кажется безобидным, но ведь мне могло просто повезти не застать его голодным. Кто знает, как поведёт себя скелет, когда его разум будет отравлен неконтролируемой жаждой насыщения. Тем более дружелюбное поведение вполне могло быть всего лишь маской для ослабления бдительности. Пусть Папирус и не создаёт впечатление хитрого умника, повода для доверия он не давал. Доверять здесь, в принципе, никому нельзя.       Жизнь преподносила мне слишком много поводов не сомневаться в подобных убеждениях, что, как мантра, раз за разом всплывали в голове, заедая, будто пластинка, и не давая покоя. Подтверждение повторяющихся слов тоже не заставляло себя долго ждать, и даже сегодня я вновь убедилась в правдивости данных изречений. Я подозревала, что для Гастера являюсь не более чем инструментом, и оказалась права, ведь теперь он отдал приказ убить меня, и даже в моей смерти учёный снова нашёл выгоду. Виола действует в своих интересах, а потому полагаться на неё нельзя — крольчихе ничего не помешало завуалированно пожелать мне смерти в баре из-за невыполнения просьбы. Санс… Ну а что Санс? Он просто чокнутый и своих угроз, в принципе, не скрывает.       Вспомнив про скелета, я снова перевела взгляд в его сторону, внимательно всматриваясь в черты лица, отчего приходилось прищуриваться — отсутствие нормального света давало о себе знать. Он всё так же спокоен, ни намека на неуверенность, будто всё вокруг принадлежало лишь его воле и ничто, абсолютно ничто, не поколеблет этот статус главаря в снежной части ада.       Я засмотрелась на него. Я слишком долго молчу, но Санс почему-то не торопится услышать от меня хоть слово — просто стоит и ждёт, слегка заламывая бровь и ухмыляясь. — Я не заметила дом, темно ведь, — в конце концов неэнергичным, тусклым голосом ответила я, отводя замученный взгляд в сторону и хмуря темные брови. Странная паническая атака отступила, оставив после себя всё ту же неприятную мигрень, при этом добавляя усталость в мышцы — от этого даже шея казалась ватной и неспособной удержать вес головы. Хочется спать. И есть.       Санс пожал плечами и многозначительно хмыкнул, прикрыв глазницы, а затем тем же непринуждённым, наигранно-дружелюбным тоном, снова переводя взгляд в сторону дома, ответил: — И правда, слишком темно.       Но внутри ещё темнее. Стоило Сансу распахнуть входную дверь, как в голову сразу же, мерзкой сороконожкой, забралось ощущение, что войти мне сейчас придётся в липкую, тягучую, непроглядную пустоту, от которой не веяло ничем хорошим или даже отдалённо намекающим на спокойствие. Это было так, будто вошедший будет обречён вечно прожить в непонятном, запутанном направлении без шанса найти выход, при этом постоянно ощущая на себе тяжесть самых ужасных воспоминаний и душераздирающих грехов. Едва ли чей-либо жилой дом должен создавать подобную атмосферу, но в этом месте всё противоестественное рано или поздно оказывалось реальным, как если бы это была насмешка над любыми моральными и этическими нормами. «Хотя жилым этот дом в принципе можно называть лишь с огромной натяжкой» — Пронеслась в голове невеселая насмешка, которая стала заключающим внутренний монолог вердиктом, ведь дальше пришло понимание, что перемещаться по помещению придется буквально наощупь.       Воспоминание о пробитом Сансом поле, где торчали острые обломки дерева лучше ситуацию не сделало — прокляв собственную фантазию, рисующую кровавую сцену, как живот распарывает от неудачного падения не копьеобразную деревяшку, я сглотнула неприятный ком в горле, но шаг вперёд все-таки сделала. Нерешительно, будто пол под ногами мог в любой момент провалиться в ту самую пыточную яму, которая буквально пару минут назад стала самым настоящим кошмаром из навязчивых мыслей.       Внутри пахло старым деревом, пылью и чем-то еще — едва уловимым, металлическим и сладковатым запахом, который заставлял желудок сжиматься. Я замерла на пороге, позволяя глазам привыкнуть к темноте. Спустя несколько секунд из мрака начали проступать очертания беспорядка: груда какой-то одежды на стуле, пустые банки из-под бобов, валяющиеся на полу. — Что, ждешь приглашения? — раздался голос Санса прямо у меня над ухом.       Я вздрогнула и рванулась вперед, вглубь комнаты, спотыкаясь о неровности пола. Сердце заколотилось с новой силой. Он всегда так тихо подходит. — Я… я просто не вижу, куда идти, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.       В ответ раздался короткий, сухой смешок: — Зря стараешься. Здесь и смотреть не на что.       Он прошел мимо, его силуэт растворялся в мраке. Я слышала, как он сбрасывает куртку и плюхается на диван. Звук был единственным ориентиром в этой черной как смоль пустоте. — А, точно, света ведь нет… — не удержалась я, все еще стоя посреди комнаты.       Из темноты донесся его голос, скептичный, со знакомым ядовитым сарказмом, и в темноте мне даже показалось, что он слегка приподнял бровь: —Свет? Хах. У нас тут, малая, много чего нет, если ты за семь лет не заметила. «Черт, точно…» — мысленно дала себе пощёчину за фразу, которая только что прозвучала слишком неуместно. Откуда в Сноудине взяться энергии? Мне оставалось только надеяться, что Санс не обратил особого внимания на сказанное. «Впредь нужно быть аккуратнее, иначе мое существование оборвётся буквально на днях.» — С этим мыслью в голове, я наконец приняла решение войти в дом.       Мне пришлось двигаться на ощупь. Ладонь наткнулась на липкую стену, нога задела пустую банку, покатившуюся с противным лязгом. Каждый шаг был прыжком в неизвестность. Эта кромешная тьма, это физическое воплощение беспросветности, давила сильнее любых слов. — САНС? АННА? ВЫ УЖЕ ВЕРНУЛИСЬ?       В очередной раз голос Папируса заставил все тело содрогнуться от неожиданности. К чёртовой матери, почему появление этого скелета всегда напоминает гром средь ясного неба? Сильно прищурившись я подняла голову, чтобы попытаться разглядеть в этом неприглядном бардаке хотя бы очертания его силуэта. Из темноты на меня смотрели два белых огонька-зрачка, висящие на неестественной высоте. — О, ВОТ ТЫ ГДЕ, ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЖЕНЩИНА! — прогремел Папирус, и его шаги загремели по деревянному полу, приближаясь ко мне.       Внезапно он замер всего в паре шагов. Его зрачки сузились от замешательства, бегая по моей фигуре, с головы до ног. Он увидел синюю толстовку, слишком большую для меня, и знакомые розовые тапочки. — ПОГОДИ… ЭТО… — он наклонился ближе, его костяной палец тыкнул в воздух в мою сторону. — ЭТО ЖЕ ВЕЩИ САНСА!       В комнате повисла пауза, напряженная и неловкая. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. А из глубины комнаты, с дивана, донеслось низкое ворчание Санса: — Папс, не начинай…       Но Папирус уже не слушал. Его челюсть отвисла, а в глазах-огоньках вспыхнуло настоящее, ничем не омраченное ликование. Он выпрямился во весь свой гигантский рост и воздел руки к небу (или, по крайней мере, к потолку). — ВАУИ! — проревел он так, что, казалось, с потолка посыпалась штукатурка. — НЕУЖЕЛИ МОЙ БРАТ И ВПРАВДУ ПОДРУЖИЛСЯ С ЧЕЛОВЕКОМ!       Слова, прозвучавшие из уст Папируса, казались настолько абсурдными и смехотворно нелепыми, что оставалось только удивлённо раскрыть рот и промычать что-то нечленораздельное. Смотря растерянным взглядом то на Папируса, то на Санса, чью реакцию предугадать было невозможно, я пыталась придумать хоть что-то: отмазку, объяснение, отрицание, но его слишком счастливый, по-детски наивный вид разбивал все варианты в пух и прах. «Чертов мудак Санс, почему же ты молчишь?» — С недовольством подумала я, бросив косой взгляд в сторону дивана. Неужели он собирается свалить на меня решение этой проблемы?       Внезапно Папирус снова заговорил, но теперь его тон был в разы тише и спокойнее, а во взгляде, устремленном на меня читалась благодарность: — НА САМОМ ДЕЛЕ, КОГДА В ПРОШЛЫЙ РАЗ САНС ГОВОРИЛ О ТЕБЕ КАК О ДРУГЕ, Я ДУМАЛ, ЧТО ОН ЭТО НЕ ВСЕРЬЁЗ, НО КАЖЕТСЯ Я ОШИБСЯ. СПАСИБО ТЕБЕ, ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ, ЖЕНЩИНА.       Вот уж теперь все слова окончательно вылетели из головы, ведь к чувству растерянности примешался ещё и жгучий стыд перед Папирусом: той дружбы с Сансом, о которой он говорит, никогда и не было. Стоит ли мне сказать, что одежда Санса — не более чем обычная формальность? Но ведь тогда, вполне возможно, Папирус расстроится, и едва ли этому будет рад Санс — злить его лишний раз не хотелось. А если я совру? Этому будет рад старший скелет?       Пока я металась в сомнениях, из темноты, словно отвечая на мой невысказанный вопрос, раздался усталый, раздражённый голос: — Папирус, хватит нести чушь. Она не друг, она доходяга, которую ветром с ног сбивает. Дал ей одеться, потому что иначе она бы околела у нас на пороге, а возиться с трупом мне сегодня не хочется. — Его настроение неожиданно, даже, если бы точнее, слишком резко изменилось, в голосе не было ни капли игры, ни намёка на хоть и небольшую, но разговорчивость, которая преслеживалась буквально пару минут назад, только утомлённая прагматичность. Однако Санс еще не закончил — кинув на меня недовольный взгляд, он произнёс: — Ложись спать. И перестань пялиться, как будто тебя сейчас на вертел посадят.       Закончив свою реплику, он устало вздохнул, а затем, встав с дивана, неторопливо побрел на второй этаж, где скрылся в одной из комнат, оставляя нас с Папирусом наедине.       Я осталась стоять посреди гостиной, недоуменно глядя вслед удаляющемуся силуэту и ощущая, как холодный воздух проникает сквозь тонкую ткань одежды, которую мне дал Санс. Его слова, резкие и лишенные всякой жалости, словно ледяные иглы, неизвестно почему, вдруг впились в мою душу. «Доходяга», «околела бы у нас на пороге», «возиться с трупом»… Каждое слово отдавалось эхом в тишине, подчеркивая мою беспомощность и чужеродность в этом месте. Обычно я бы не обратила не подобное поведение особого внимания, но сейчас... Почему-то его слова попали по больному месту, больно полоснули по незримой ране в сердце, которая не успев затянуться была вновь потревожена.       Папирус, стоявший напротив, казался таким же потерянным, как и я. Его обычно жизнерадостное лицо было омрачено, а плечи опущены. Он смотрел на меня с какой-то странной смесью жалости и безысходности, погруженный в собственные переживания.       Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна отчаяния и Горького осознания. Я была одна, без сил, без надежды, и даже те, кто, казалось бы, проявил ко мне хоть какое-то сострадание, видели во мне лишь обузу. Слова Санса, сказанные с такой утомленной прагматичностью, на удивление, оказались самым жестоким и одновременно отрезвляющим ударом. Он, как и все остальные в подземелье, не видел во мне человека, лишь проблему, которую нужно было решить как можно скорее или мясо, которое слишком долго не отправляется на гриль или инструмент для достижения собственных целей.       Я попыталась сглотнуть ком в горле, но он казался слишком большим. Глаза мои невольно скользнули по комнате, пытаясь найти хоть какую-то опору, хоть что-то, что могло бы развеять эту гнетущую атмосферу. Но вокруг были лишь тени и тишина, нарушаемая лишь моим собственным прерывистым дыханием.       Я знала, что мне нужно лечь спать, как велел Санс. Но как можно уснуть, когда каждая клеточка твоего тела кричит от боли и страха? Как можно закрыть глаза, когда реальность так жестока и безжалостна, а отрывистые воспоминания покрыты богровой пеленой крови? В очередной раз я почувствовала себя загнанным зверьком, который ищет выход из ловушки, но не находит его. «И от чего мне вдруг показалось, что с ним мне спокойно?» — ПОСЛУШАЙ, АННА… — Вдруг обратился ко мне Папирус, — НЕ ОБРАЩАЙ ВНИМАНИЯ НА ЕГО СЛОВА, САНС, ОН… — Он сделал небольшую паузу, подбирая слова, — ВСЁ ПРОИЗОШЕДШЕЕ СИЛЬНО ПОВЛИЯЛО НА НЕГО.       После сказанных им слов в разговоре повисла пауза. Медленно выдыхая холодный воздух, я снова обвела глазами тёмную гостиную вместе со всем хаосом, что творился, наверняка, уже не первый год. Неизвестно от чего мне вдруг захотелось представить, какими были эти два монстра до того, как всё скатилось на самое дно. Каким был Санс. Но сейчас у меня едва ли получалось даже на секунду представить другую картину, не наполненную вечным кошмаром.       Вспомнив, что Папирус всё ещё стоит рядом и, возможно, ждёт хоть какой-то реакции, я быстро оторвалась от собственных мыслей, посмотрела на него, а затем тихим, наполненным усталостью голосом произнесла: — Всё в порядке… Тем более, всё произошедшее повлияло на каждого из нас, не так ли?       Его взгляд, обычно такой яркий и полный наивной решимости, сейчас казался потухшим, словно кто-то вынул из него искру. Он кивнул, медленно, почти неохотно, и в этом движении было столько боли, что мне стало не по себе. Я видела, как он пытается держаться, как изо всех сил цепляется за остатки своей прежней жизнерадостности, но трещины уже были слишком глубоки. Они пролегали не только по стенам этого дома, но и по его душе, по его некогда нерушимой вере в добро.       Я отвернулась, снова уставившись в темноту, где смутно вырисовывались очертания сломанной мебели и пыльных занавесок. Каждый предмет здесь был свидетелем, немым хранителем чужих страданий, и их молчание давило сильнее любого крика. Мне хотелось кричать, выплеснуть всю эту горечь, что скопилась внутри, но горло сжималось, не давая вырваться ни единому звуку. Оставалось только дышать, медленно, осторожно, стараясь не нарушить хрупкое равновесие, которое едва удерживало нас всех на плаву.       В воздухе витал запах пыли, старых воспоминаний и чего-то ещё, неуловимого, но такого знакомого — запах отчаяния. Он пропитал всё, от пола до потолка, и, казалось, даже впитался в мою кожу, став частью меня. Я чувствовала, как он проникает в лёгкие, отравляя каждый вдох, и понимала, что избавиться от него будет невозможно. Мы все были обречены нести это бремя, каждый по-своему, до самого конца. И этот конец, казалось, был ещё очень далеко. — Думаю, Санс прав, пора ложиться спать. С этими словами я побрела в сторону дивана, стоящего посреди комнаты. Пусть глаза уже привыкли к темноте, идти всё равно приходилось осторожно, не торопясь, чтобы ненароком не споткнуться и не упасть в какое-нибудь кровавое месиво. Как только я дошла до дивана, напоследок ещё раз обернулась к Папирусу и тихо произнесла: «Спокойной ночи».       Папирус, немного поникнув, всё же ушёл на кухню, пробормотав что-то обнадеживающее на прощание. Я осталась одна в гостиной. Диван оказался жёстким и пропахшим пылью. Я свернулась калачиком, пытаясь согреться в толстовке Санса, но холод пробирался до костей. Босые ноги в тапочках замерзали, заставляя меня тереть их друг о друга.       Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от пронизывающего холода и давящей тишины. В голове роились обрывки мыслей, воспоминания о прошедшем дне, о запахе сырости и крови, о чертовых пытках. Каждое движение, каждый звук казались преувеличенными в этой темноте. Я чувствовала, как сердце колотится в груди, отбивая ритм тревоги. Сон не шёл. Я ворочалась, пытаясь найти хоть сколько-нибудь удобное положение, но диван словно нарочно сопротивлялся, каждый раз подсовывая под бок то пружину, то жёсткий край.       В какой-то момент мне показалось, что я слышу шаги. Медленные, тяжёлые, они приближались откуда-то из глубины дома. Я замерла, прислушиваясь, задержав дыхание. Сердце заколотилось ещё сильнее, отдаваясь глухим стуком в ушах. Это был не Папирус, его шаги были легче, быстрее. И не Санс, тот двигался почти бесшумно. Кто же это мог быть? Страх сковал меня, не давая пошевелиться. Я лежала, притворившись спящей, надеясь, что кто бы это ни был, он пройдёт мимо. Шаги становились всё отчётливее, и вот уже я могла различить скрип половиц под чьей-то тяжёлой поступью. Они остановились прямо у входа в гостиную. Я чувствовала, как чьё-то присутствие нависло надо мной, тяжёлое и угрожающее. Воздух вокруг словно сгустился, стал плотным и холодным. Я не смела открыть глаза, боясь увидеть то, что ждало меня в темноте.       Но нечто не исчезало. Наоборот, каждый его шаг с каждой секундой становился всё ближе и ближе, ровно до тех пор, пока это что-то не остановилось прямо напротив меня. Пусть мои глаза и оставались закрытыми, я знала, чувствовала кожей, всем своим нутром, что сейчас оно смотрит на меня не моргая. Сердце застучало как бешеное, готовое в любой момент выпрыгнуть из груди, а на смену холоду пришёл неприятный липкий жар. Тело будто превратилось в камень, отказываясь пошевелиться, и даже дыхание, кажется, остановилось вовсе.       Но нужно было сделать хоть что-то! Долго это существо смотреть на меня не будет, скорее всего, с минуты на минуту набросится и, не жалея, начнёт живьём отгрызать от меня по кусочку. Несмотря на дикий, почти животный страх, я кое-как заставила себя разлепить веки и наконец посмотреть на того, кто решил пробраться в дом. То, что я увидела, заставило меня по-настоящему запаниковать…       Перед глазами больше не было тёмной комнаты братьев-скелетов, не было того дивана, на котором я лежала, и, самое главное, больше никакой, даже мнимой безопасности быть не могло. Перед глазами появилась та самая, злополучная пыточная комната, а существо, пробравшееся в дом, оказалось монстром, который принимал активное участие в издевательствах.       Его силуэт, вырисовывающийся в тусклом свете, был до боли знаком. Но искаженное, изуродованное лицо оставалось лишь смазанным пятном, распознать которое я была не в состоянии. Я чувствовала, как холодный пот стекает по спине, а желудок сжимается в тугой узел. Воздух в лёгких, казалось, закончился, и я отчаянно пыталась вдохнуть, но лёгкие не слушались.       Монстр медленно поднял руку, отчего я инстинктивно, неимоверно быстрым и дёрганым движением начала отползать вниз, но спина лишь встретилась с кирпичной стеной, закрывающей любой путь к отступлению. Наверное, сейчас я кричу, но собственный крик не слышен из-за слишком громкого шума в ушах. Глаза уже начала застилать красная пелена из-за подступающей истерики. Это не сон. Это по-настоящему. Он здесь. Он вернулся.       Его тень накрыла меня. Я зажмурилась, поднимая руки в тщетной попытке защититься, ожидая первого удара, первого щелчка ломающихся костей, первой вспышки новой боли… И тут скрипнула дверь.       Настоящая дверь. Не та, из кошмара. Резкий, грубый звук дерева по дереву врезался в галлюцинацию, как нож. — Ты что, там вообще не собираешься спать? Или тебя ночью подменяют? Голос. Низкий, хриплый, пропитанный раздражением и сном. Голос Санса.       Красная пелена мгновенно рассеялась. Давящая тень исчезла. Я сидела на диване, в гостиной братьев, вся дрожа, обливаясь холодным потом. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться. В проёме двери, ведущей в его комнату, стоял Санс. Он смотрел на меня с немым, усталым вопросом во взгляде, и в нём не было ни капли того монстра, которого я только что видела.       Я не могла произнести ни слова в ответах — лишь глотала ртом воздух, пытаясь отдышаться, но воздуха, как назло, не хватало. Гул все еще стоял в ушах, но теперь он хотя бы не перекрывал собой абсолютно все звуки. — Ну и? Расскажешь другу, что за прекрасные вещи тебе снились? — вдруг разрезал тишину неожиданно развеселённый голос Санса со знакомыми нотками издёвки. Повернув голову в его сторону, даже сквозь темноту, я отчётливо увидела его заострённую саркастическую ухмылку. «Этому подонку как обычно весело», — озлобленно подумала я и, чуть сильнее прижав колени к груди, отвернулась в сторону, лишь бы не видеть его рожу, особенно после таких снов. Чёрт побери, я даже не смогла уловить грань между сном и реальностью! И за это тоже спасибо Сансу, я уверена, что теперь, благодаря его стараниям, пережитые события ещё долго будут преследовать меня во снах.       Санс тем временем тяжело вздохнул, словно чтение моих мыслей было для него утомительной работой. Он что-то пробормотал себе под нос, затем развернулся и скрылся в своей комнате. В следующую минуту из темноты донёсся шорох, и что-то тяжёлое и мягкое шлёпнулось на диван рядом со мной. — На, — буркнул Санс. — И давай без концертов до утра. Я посмотрела на свёрнутое одеяло. На тёмное, засаленное, кровавое пятно на его углу, так сильно похожее на то, что я видела только что во мне. Я резко подняла голову и посмотрела на стоящего передо мной скелета, а затем снова на одеяло. И что-то во мне сорвалось. Это была не просто брезгливость — боль, обида за пережитый кошмар, за его извращенное продолжение, которое сейчас разъедало нервы, обида за это непонятное, свинское отношение как к кукле, с которой можно делать все что угодно: хочешь — веди себя дружелюбно, хочешь — полей с ног до головы грязью, а затем снова вернись с подкачкой, будто ничего не было. — Ты серьёзно? — Стиснув зубы проговорила я, пока мой голос дрожал от неподдельной злобы, накрывшей сознание подобной багровой волне. Я рванулась с дивана и отшвырнула одеяло ногой. Оно упало на пол с глухим стуком. — Ты, блять, издеваешься?! — Воу-воу, следи за языком, малая, окей? — произнёс в ответ Санс, слегка ошарашенный подобной взрывной реакцией. Однако на смену удивлению быстро пришло раздражение: его красный глаз резко сузился, а улыбка приобрела заострённые черты. Но мне было плевать, я устала, мне больше не хотелось плясать под дудку психопата, чьё настроение меняется каждую секунду, и уж тем более мне не хотелось, чтобы моя жизнь зависела от его решений. — А то что?! Снова станешь угрожать?! Снова бросишь в пыточную? О, тебе же так нравится смотреть, как кто-то мучается, мистер маньяк! — Последние слова сорвались с моих губ обжигающей лавой, и после них внутри воцарилась оглушительная тишина. Не настоящая тишина, а та, что грохочет внутри черепа, как реактивный двигатель. В ушах стоял такой гул, что я едва слышала собственный хриплый выкрик. Только бешеный стук собственного сердца — глухие, тяжёлые удары, будто кузнец молотом по наковальне моего черепа. Этот стук отдавался в висках, в горле, в дрожащих кончиках пальцев.       Я сжала кулаки так, что ногти впились во влажные ладони, и это крошечное, острое, больное пятно было единственным, что казалось реальным. Оно было якорем, не дававшим мне полностью уплыть в этот калейдоскоп из чёрных и алых пятен, плясавших перед глазами. Я не видела Санса, не видела комнаты. Я видела вспышки: слепящий свет лампы, холодный блеск металла, а в ноздри ударял призрачный, но до тошноты узнаваемый запах пота и… крови. Его не было, но я чувствовала его. Чувствовала как никогда отчётливо.       И главная причина всего этого кошмара сейчас стояла прямо передо мной — стояла и зловеще ухмылялась, считая, что жалкая подачка из испачканного в крови и грязи одеяла поможет мне успокоиться после кошмара, виновником которого он и был! В моих глазах это не выглядело как жалость или уж тем более милосердие — это была самая настоящая насмешка, издевка над моим горем или изощрённое продолжение пытки с тематикой кнута и пряника. От этого становилось мерзко, живот скручивало узлом от нарастающего отвращения не только к Сансу, но и к собственной жизни, казавшейся сейчас не более чем выжатым куском дерьма. И вдруг, секундная вспышка!       Неожиданно Санс пришел в движение. Он не стал замирать или медлить. Это был взрыв. Одна секунда — он в дверном проёме, а в следующую — его костяная рука, молниеносная и неумолимая, впилась мне в ворот толстовки, резко дёрнула на себя и вверх. Я взвизгнула, спотыкаясь, когда он приподнял меня на носках, и его лицо, искажённое не ухмылкой, а чистой, неподдельной яростью, оказалось в сантиметрах от моего. — Дела мне нет до проблем очередной идиотки! — его голос был не криком, а низким, шипящим рычанием, от которого кровь стыла в жилах. — Думаешь, я стану выслушивать твои концерты? Да нахер пошла!       От его дыхания пахло пылью и холодом. Я пыталась вырваться, но его хватка была стальной. — Я мог бы с удовольствием кинуть тебя обратно или отдать Папирусу, чтобы он приготовил из тебя пасту! — он тряхнул меня, и зубы звонко щёлкнули. — Но как видишь, ты всё ещё жива и стоишь в моих вещах! Вместо концерта ты могла бы поблагодарить меня, маленькая сука!       Он отшвырнул меня от себя. Я отлетела назад и ударилась спиной о диван, едва не свалившись с него. Сердце колотилось так, что я задыхалась. Он стоял надомной, грудь тяжело вздымалась. Его пустые глазницы пылали, а челюсть была сжата так, что, казалось, кость треснет. В его взгляде читалась не просто злость — а нечто глубинное, уставшее и искалеченное, что сейчас вырвалось наружу и было направлено на меня.       Он выдохнул, и звук был похож на шипение пара. — Следующий звук, — прошипел он, уже тише, но от этого не менее страшно, — любой… который я услышу из этой комнаты… будет для тебя последним. Поняла?       Он не стал ждать ответа. Он развернулся и исчез в своей комнате, захлопнув дверь с таким грохотом, что по стене поползла трещина.       Я сидела, прижавшись к дивану, вся дрожа, сжимая в руках то самое одеяло. Теперь оно пахло не только пылью и грязью, но и леденящим страхом. Его слова висели в воздухе, как ядовитый туман. Дыхание было неровным, хриплым, сердцебиение никак не спешило прийти в норму. Я так больше не могу!       Нужно уходить. Пока есть возможность, пока я не нахожусь в его поле зрения, иначе всё точно закончится неминуемой смертью или окончательным помутнением рассудка.       Всё ещё дрожа, как осиновый лист, я бросила опасливый взгляд в сторону его комнаты — дверь закрыта, оттуда не доносится ни звука, как если бы комната была абсолютно пуста. Неспешно спустившись с дивана, я аккуратными, почти бесшумными шагами начала идти в сторону выхода из дома.       Куда угодно, лишь бы не задержаться здесь ещё хоть на минуту. Неважно куда идти, главное — не Сноудин. Дверь наружу негромко скрипнула, я почти ушла, но в последний момент остановилась. Осмотрела свой внешний вид — я всё ещё в вещах Санса. Навязчивое желание скинуть с себя это тряпьё громко зашипело в голове, но здравый смысл настойчиво напоминал: дорога до Вотерфола займёт не меньше пары часов, без одежды я попросту замёрзну, поэтому сжав зубы, я решила терпеть это тряпьё на себе, пока не представится шанс сжечь его дотла.