Глава 1. Появление

Когда я была маленькой, мне говорили, что детство случается только однажды. Оно приходит с мягкими игрушками и беззаботными днями, а уходит даже не попрощавшись. Всю свою взрослую жизнь я жалела, что мои беззаботные дни прошли в слезах и с сопливым носом. Помню, как во дворе девочки плескали в меня водой из грязной лужи, а я не могла дать им сдачи. Помню, как у меня было много пластмассовых лошадок, купленных на последние деньги матери (и за каждую я винила себя). Слабость и вина — вот, что всегда шло со мной под руку. Если бы существовал призовой фонд для самой неуверенной в себе девушки, клянусь богом, я бы забрала себе все носовые платки. А что ещё дарить неудачникам? Не деньги же. — Малышка! — надо мной появилось лицо женщины. У её глаз уже появлялись первые морщинки, однако взгляд был очень тёплым. — С добрым утром, моя дорогая! Я не понимала, кто это и почему она мне улыбается. Её лицо казалось таким большим, что закрывало собой всё пространство. — А кому это тут исполнился годик? — прогремел мужской голос, и над моей кроваткой возник ещё один человек с кривым носом и длинными усами. Годик? Разве мне всего лишь год? Я захотела привстать, чтобы осмотреться, но не смогла. Тело было каким-то слабым и не слушалось. Вертеть головой тоже получилось с трудом. Всё, что у меня вышло, — водить глазами вверх-вниз, слева-направо. — Какая она любопытная, дорогой! А я так переживала. Помнишь, что сказали врачи? — Врачи всегда говорят дурости, — нахмурился мужчина. — Проблемы с развитием, возможные патологии… Да я даже слов таких не слышал! Ду-ра-ки! — он эмоционально взмахнул руками и отошёл от моей кроватки. То, что это была именно кроватка, я поняла по длинным белым прутьям, уходящим вверх. — Наш папа ещё тот грубиян, да, малышка? — улыбнулась женщина и протянула ко мне руку. Я почувствовала, как она нежно коснулась моего лица. — Когда ты станешь чуть постарше, я обещаю, что куплю тебе самый сладкий торт и много плюшевых заек. — Не балуй нашу дочь раньше времени, — послышалось бурчание мужчины. Я всё же смогла повернуть голову и увидела, как он стоит в дверях. Несмотря на строгость в голосе, на его лице виднелась радость. Как позже я узнала, этого мужчину звали Фергус (странное имя, но терпимое), женщину — Аннетт, а меня, их первую дочь, — Софи. — Желаю тебе набираться сил и вырасти такой же, как и мама, — промурлыкала Аннетт и, укрыв меня одеяльцем с белыми барашками, вышла из комнаты. Её муж, Фергус, устремился следом, а я осталась лежать, окружённая белыми прутьями. Дурость какая-то. Я с усилием повернула голову и вперила взгляд в потолок. Он был приторно-розовый. Похоже, в семье очень ждали девочку (не пожалели сил даже на ремонт). — А… а-а… — я попыталась сказать что-то, но смогла произнести только звуки. Зубов в моём рту не было. В этот момент мне стало действительно не по себе. Не мочь сказать, двинуться с места — полное бездействие. Я панически начала дёргаться, задвигала руками и ногами, и увидела свой кулачок. Он был миниатюрный, детский. Почему? Я продолжала пялиться на свою руку. Сжимать и разжимать ладошку, с каждым движением убеждаясь, что она действительно моя. Но как? Как это могло случиться?! Я же буквально несколько часов назад была… И вдруг я поняла, что не помню. Где я была, что я делала, кто мои настоящие родители, как меня зовут — список из вопросов не имел конца, и хуже всего было то, что ответы вылетели у меня из головы. Нет, это была не амнезия, иначе я бы даже не подумала о том, что со мной что-то не так. Внутри вилось какое-то странное чувство опустошённости, будто кто-то с каждой секундой отнимал мои воспоминания (одно за другим, больше и больше). Тревоги, вопросы — всё вдруг исчезло, и я продолжила лежать в своей детской кроватке, смотреть на розово-приторный потолок и спокойно водить маленькой ладошкой в воздухе, словно так было всегда.

***

Время для меня летело быстро. В год и полтора месяца я сказала своё первое слово. Для меня не было большей радости, чем наконец-то научиться говорить. Быть наедине со своими мыслями — то ещё безумие. Случилось всё не так уж романтично. Фергус грубовато опустил меня в кроватку и из моего детского рта вылетело невинное «твою мать». — Тьфу ма! — мои родители услышали это (благодарю отсутствию зубов). Отец сразу залился хохотом. — Ты слышала, дорогая? Она сказала «тьфу, ма»! Я же говорил, что морковная каша та ещё ерундистика! — он радовался, как ребёнок, хотя ребёнком была я. Вот, что со взрослыми делают дети, — превращают их мозг в вату. В возрасте двух лет я успешно упала с лестницы. Дело в том, что в нашем домишке (а это именно был дом в два этажа) существовала неприятная ступенька. Стоило наступить, и она со страшным скрипом прогибалась. Аннетт просила Фергуса починить её ещё до моего рождения, но тот, видимо, забывал об этом. И вот я, окрылённая возможностью ходить, уверенно прошлёпала до лестницы, в тайне от родителей начала спускаться и банально потеряла равновесие. В итоге меня снова заковали в мою детскую кроватку, а дверь в спальню стали запирать. В то время я считала это настоящим наказанием. Если бы взрослые помнили свою жизнь с младенчества, то ужаснулись бы насколько скучно проходили первые их годы. Кормёжка, сон и кривой нос моего отца — всё, что я видела до своего трёхлетия. — А у кого сегодня четвёртый день рождения? — весело спросила меня мать, что-то пряча за спиной. Это был плюшевый кролик, которого мне обещали ещё в год. Аннетт вручила мне его с горящими глазами. Кажется, она нуждалась в нём больше меня. — С-шпасибо, — поблагодарила я, слегка путая буквы. Похоже, мне требовался логопед. Я не знала, кто это такой, но почему-то в голове невольно всплыло это слово. Оно звучало до такой степени необычно и смешно, что остаток дня я пыталась его повторить: — Логопет… Лошопех… — шептала я, наворачивая круги по гостиной на первом этаже. Отец, сидящий в кресле, то и дело выглядывал из-за газеты и недоуменно хлопал глазами. — Что она делает? — спросил он у Аннетт, когда та появилась в гостиной с тарелкой свежеиспечённого печенья. — Может, колдует, дорогой? — усмехнулась та. Оба супруга тихо захихикали и вернулись к своим делам, не подозревая, что в ближайшем будущем со мной произойдёт нечто особенное. Я тоже не могла это подозревать. По пятницам Аннетт устраивала дни уборки, которые она иронично называла «чистые четверги». То ли я была слишком мала, то ли моя семья что-то напутала, но я искренне не понимала, почему пятница называлась четвергом. Однако так или иначе, именно в пятницу-четверг случилось то, что в корне поменяло мою жизнь. Виной всему была та самая лестница, с которой я скатилась два года назад. Пока я наблюдала за Аннетт внизу, она увлечённо намывала ступеньки. И вот, дойдя до той скрипучей и злосчастной, случайно поскользнулась на мыльной дорожке. Всё полетело вниз: и моя мать, и половая тряпка в её руках, и ведро рядом, а я испуганно сжала в руках кролика и зажмурилась. Не знаю, насколько это вредная привычка — закрывать глаза, когда напуган. Но с годами она только укрепилась. Я приоткрыла веки спустя несколько секунд. В меня должно было врезаться что-то (ведро или даже сама Аннетт), однако ничего из этого не произошло. — С-софи… — я услышала голос матери и подняла голову. В тот момент мы обе замерли и больше ничего не говорили. Моя мать парила в воздухе вместе со всеми инструментами для уборки. И, может, это звучит просто, но она, действительно, парила! Даже капельки воды из ведра застыли, будто на снимке. — Мама… Внезапно всё полетело вниз. К счастью, Аннетт приземлилась уже на пол и отделалась синяками, вместо переломов. Я только и успела, что отпрыгнуть в сторону и испуганно броситься прочь. Не знаю, как я умудрилась бежать так долго, ведь в нашем доме коридор был маленьким. Однако в тот момент мне казалось, что я бегу целую вечность. Внутри всё дрожало, руки тряслись то ли от страха, то ли от волнения. Может быть, это заложено в человеческой природе — страх перед неизвестностью. А может быть, я просто родилась трусихой. Когда Фергус вернулся домой, Аннетт ничего ему не рассказала. Я была уверена в этом, потому что подслушивала все их разговоры в тот вечер. Ещё немного времени спустя, я поняла, что моя мать просто решила сделать вид, что ничего не произошло. — Думаю, нам надо поменять средство для уборки. В этом одни химикаты, — однажды сказала Аннетт моему отцу. — С чего ты это взяла, дорогая? — Ох… Если я расскажу тебе, Фергус, ты опять будешь хохотать. А у меня от твоего хохота уши вянут, — скретила руки на груди моя мать, но всё-таки продолжила: — На прошлой неделе я мыла лестницу и упала с неё. Кстати, это твоя вина. Когда ты уже починишь эту деревяшку? — Так проблема только в лестнице? — приподнял брови Фергус. — Нет же, я не закончила! На прошлой неделе я мыла её и нанюхалась этого средства. И знаешь, что потом?.. — выждав многозначительную паузу, Аннет заявила: — Мне причудилось, что я ЛЕТАЛА! А Софи и вовсе убежала. Похоже, её отпугнул запах. Нет, Фергус! Нет, нет и нет. Ты обязан купить нам что-то другое. Понял меня? Муж послушно закивал головой и принялся листать каталог купленного журнала. А я всё это время пялилась на Аннетт. Как она могла?.. Ведь всё случилось на самом деле. Ни одно средство для уборки не могло вызвать таких галлюцинаций! В противном же случае мы должны были уже чем-то болеть. Помешательством, шизофренией… В моей голове снова появились неизвестные мне слова. — Шисофренеа… — Видишь? Видишь?! — указала на меня мать. Она, похоже, вгрызлась в идею о новом средстве и искала любой повод выгнать мужа в магазин. — Наша дочь уже говорит непонятные слова! Быстро собрался и купил мне что-то другое. И ещё нам надо срочно открыть окна! Срочно! Размахивая кухонным полотенцем, она согнала Фергуса с кресла, и они вместе начали носиться и открывать окна в доме. А в моей голове почему-то стало пусто. Должно быть, свежий воздух выдул оттуда все мысли о «шисофренеях» и уборке. И почему я вообще решила спорить с мамой? Ведь я была всего лишь четырёхлетней девочкой, которая ничего не знала о средствах, их составах и ментальных заболеваниях. После ничего странного не происходило. Разве что каждое утро я просыпалась на одеяле, а не под ним. Даже если Аннетт укрывала меня ночью, результат был одним и тем же. В какой-то момент она начала ужасно беспокоиться и решила меня обезопасить. — Что ты делаешь, дорогая? — спросил Фергус, зайдя в спальню со мной на руках. — Пытаюсь закрепить окно, — ответила Аннетт, обматывая ручки жёлтой лентой. — Вдруг Софи неосознанно откроет его ночью. Мы с отцом обменялись многозначительными взглядами. — Вот так! — заключила Аннетт, завязав на ручках окна бант. — Теперь я буду спокойна. Вечером, наблюдая за соседской кошкой, я подумала, что бант не самая надёжная защита. Ведь для того он и создан, чтобы легко развязываться. Но Аннетт не могла обойтись узлом, он выглядел бы не по-девичьи. Как она бы сказала: «Безвкусно и некрасиво». И всё же моя мать волновалась напрасно. Мой лунатизм ограничивался только кроватью. Да и в сознании (а, то есть, днём) я не особо рвалась из дома. Не знаю почему, но улица меня отталкивала. Будто я уже когда-то столько по ней бегала, что набегалась на всю жизнь. Когда Фергус звал меня лепить снеговика, я убегала в комнату и пряталась под кровать. А летом, когда Аннетт предлагала сходить в парк, меня буквально выносили из дома на руках. Десятого июля, на мой одиннадцатый день рождения, родители в один голос заявили, что за тортом мы пойдём все вместе. Иначе я могу о нём и не мечтать. — Просто купите его без меня и съешьте, — дулась я, пока мама расчёсывала мои волосы. На моей голове всегда был букет тёмных локонов, которые пушились и торчали, как им вздумается. — Когда ты стала такой вредной, Софи? — пожурила меня мать. Она прилагала все усилия, чтобы собрать верхнюю часть моих волос в маленький хвостик и завязать их лентой. За десять лет я поняла, что у Аннетт хранятся ленточки любых цветов и размеров. — Желаешь маме с папой из злости есть торт самим? — Нет же, я просто не люблю сладкое. И говорю об этом КАЖДЫЙ день, — я громогласно объявила слово «каждый», чтобы Фергус услышал его из гостиной. — Все дети любят сладкое, — покачала головой Аннетт. — А ещё все дети любят гулять! Я не позволю моей дочери сидеть дома в свой день рождения. Неужели ты не хочешь побегать на нашей лужайке? А соседские дети? Я знаю, что сын Маргарет звал тебя пускать с ним пузыри. — Подумаешь! Чего я там не видела? Трава, небо и пузыри из мыла, — пожала плечами я. — Боже милостливый, и в кого ты такая уродилась? Единственный нелюдимый ребёнок в Литтл-Хэнглтоне! — Аннетт всё-таки удалось красиво оформить мне волосы. Положив руки мне на плечи, она взглянула в зеркало напротив и улыбнулась. — Посмотри на себя, Софи. Неужели ты хочешь спрятать от мира эти пухлые щёчки? А? А этот маленький носик? — она игриво ткнула меня пальцем в нос. Я тут же сморщилась. Внутри всё заворчало. Мне не нравилось, когда меня касались. Объятия, щекотка, нежные прикосновения — всё это меня отталкивало. — И ласки в тебе нет, — грустно произнесла Аннетт. — Заобнимали тебя в прошлой жизни, что ли? — А она существует? Прошлая жизнь? — спросила я, рассматривая свои действительно пухлые щёки. Они казались мне большими, как воздушные шары. Интересно, все дети были такими же уродливыми или только мне не повезло? — Не знаю, — пожала плечами моя мать. — Да и знать не особо нужно. Лучше забивай свою детскую головку игрушками и мальчиками, поняла? Я не ответила. Да и что мне было отвечать? «Да»? «Нет»? «Не знаю»? По большей степени меня волновало то, что мне придётся выйти из моих родных четырёх стен. Надев поверх головы отцовскую шляпу (чёрную, как ночь, без единой ленточки), я промаршировала к двери. За спиной сразу же раздался крик матери: — Софи! Зачем же ты её напялила?! — неудивительно, ведь моя причёска была испорчена. И к кремовому платью мужская чёрная шляпа (в четыре раза меня больше) совершенно не подходила. — Сними быстро! Непослушная девчонка, мне снова придётся тебя перезаплетать! Аннетт уже направилась ко мне, грозно сжимая в руке гребешок, но Фергус вовремя вмешался. — Дорогая, это же её день рождения. Пусть надевает, что хочет. После безумно долгих уговоров наша семья всё же вышла на улицу: обеспокоенная мать, тяжело вздыхающий отец и я, довольная и с чёрной шляпой. Она казалась мне моей спасательной каской, защищающей меня от внешнего мира и всего живого в нём. Литтл-Хэнглтон, в котором мы жили, был небольшой деревушкой в Англии. Дороги тут были уложены старым асфальтом. Он был такого же тёмно-серого цвета, как и моё настроение вне дома. Где-то виднелись трещины, где-то лужи от недавнего дождя. Наш путь шёл дальше этих улиц на один из двух высоченных холмов, словно ограждающих деревню от чего-то (ну или просто возникших тут по велению природы, что, в принципе, логичнее и правильнее). — Почему мы не можем купить торт в магазине? — нахмурилась я, взбираясь наверх. Не то, чтобы дорога была вертикальной, но по ней было тяжело подниматься в лёгких сандалиях. — Потому что в поместье мистера Реддла пекут лучшие торты, — гордо провозгласил Фергус. — Он забрал себе самых талантливых пекарей из деревни. — Эгоист, — заявила Аннетт. — Вынудил нас каждый раз подниматься к его поместью за выпечкой. Наверняка ещё и забирает себе часть уплоченных денег. Слово «уплоченных» резануло мне слух. Мама часто делала ошибки в словах. Не знаю, почему я думала так, ведь я даже не ходила в школу. В деревушке её просто не было. А уезжать за её пределы родители, почему-то, не хотели. — Жлоб! — Негодяй! — Подлец! Под энергичные ругательства родителей мы поднимались на холм. По мне мистер Реддл не был плохим человеком. Точнее, был, но я не осуждала его за это. Будь у меня столько денег, я бы тоже закрылась в огромном поместье и не выходила из него. Что тут сказать, человек богатый и гениальный! Когда мы подошли к чёрным воротам, Фергус заорал: — Фрэнк! Эй, Фрэнк! Открой нам! Ты что там… в кустах потерялся?! — Кого он зовёт, мам? — спросила я, дёргая Аннетт за подол юбки. — Фрэнка Брайса. Это садовник и по совместительству старый друг твоего отца, — объяснила она. Фрэнк вывалился к нам весь в маленьких зелёных листьях и с царапинами на щеках. В руках он держал большие ножницы с блестящими лезвиями. — О, Фергус. Вы пришли за тортом? — он выглядел худым и длинным, как прутья у моей кроватки в детстве. — Момент! Я принесу его! — И даже нас не впустишь? — нахмурился Фергус. Садовник призадумался. Видимо, вход на территорию поместья предоставлялся только гостям мистера Реддла. Не знаю, почему моих родителей влекло туда, но своего они добились. Нам открыли ворота и позволили прогуляться по саду. — Момент, и торт будет в момент! — попытался пошутить садовник-Фрэнк. Я улыбнулась ему из вежливости, и он, решив, что бог не обделил его юмором, побежал в поместье. Как только его фигура исчезла за маленькой дверцей, мои родители начали рыскать по саду. — Ягоды… Нам нужны ягоды, — приговаривала Аннетт, изучая кусты. — Я сделаю из них варенье! — И чеснок… У него точно должен расти чеснок! — подхватил Фергус. Оба заглядывали под каждый камень и изучали каждую травинку. Я не сказала бы, что наша семья была настолько бедной, чтобы воровать еду. Скорее всего, это было проявление человеческой зависти. «Нам не досталось — утащим у того, кому досталось». Смотря, как головы моих родителей исчезают в высоких кустах, я важно поправила свою чёрную шляпу и принялась разглядывать каменный дом в пять этажей. Так-так… На каждом этаже не меньше семи окон (и это только с одной стороны)! Да, пожалуй, мне бы этого хватило. На первом этаже приёмная, на втором — столовая. Третий был бы моей зоной отдыха со спальней. Так сказать, и при пожаре быстро убегу и не затопит. А вот на четвёртом я бы поставила джакузи. Одну большую белую на весь этаж и малиновый ковёр на пол. Пускай он бы намок, но я же богатая, каждый день буду стелить новый. — Джакузи… Джа-ку-зи… — я вдруг поняла, что снова говорю странное слово, которое не знаю. На секунду в моей голове всплыла большая ванная с пузырьками. И почему я назвала её именно так? И пузырьки… Мыльные, что ли? От размышлений меня отвлекла ярко-зелёная вспышка в окне. Она повторилась ровно три раза и исчезла так же быстро, как и появилась. — Па-ап!.. — позвала я. Голова Фергуса высунулась из-за кустов и уставилась на меня. Его усы были перепачканы в смородине. — Там в окне было что-то зелёное, — я указала на второй этаж. — Зелёное? — торопливо переспросил Фергус. Он повернулся в сторону окна, прищурился и заявил: — Это шторы, дорогая! Мистер Реддл ненавидит солнце, вот и закрывается. Ты его видела? Весь белый, как вампир! — Кх-кх! — громко закашляла Аннетт. — В общем, не бери в голову, — кинул Фергус и нырнул обратно в кусты. — Не брать, говоришь… — я снова взглянула на окна второго этажа. Что-то внутри меня зашевелилось. Чувство, похожее на то, когда мама падала с лестницы. Живот резко заболел, по телу пробежала дрожь. Не знаю, почему, но я ринулась прочь из сада к чёрным воротам. Садовник не закрыл их, так что я пулей вылетела с территории поместья. Чем дальше становился от меня пятиэтажный дом мистера Реддла, тем легче становилось дышать. Я сжала поля своей шляпы и, сильнее натянув её на голову, решила подождать Аннетт и Фергуса по другую сторону железного забора. — Пожалуйста, быстрее… — я, зачем-то, начала шептать себе это под нос и всматриваться в сад, где мелькали головы моих родителей. Всё было хорошо: светило солнце, на улице было тихо, птицы летали над головой. Однако внутри у меня всё тряслось. — Быстрее, быстрее… Ворота в метре от меня оглушительно скрипнули. Я вздрогнула, быстро обернулась и застыла. Это был человек. Высокий (даже несмотря на мой рост), в чёрном капюшоне и мертвенно бледный. Он уставился на меня, как и я на него. Капюшон скрывал лицо, но я отчетливо видела глаза: чёрные, злые, горящие безумием. Он двинул рукой, и я инстинктивно шагнула назад. Человек по-злому усмехнулся. Его забавлял мой страх, мои трясущиеся коленки и тупой взгляд. А я не понимала, почему мне рядом с ним стало так жутко. Он не задержался надолго. Взмахнул подолом чёрной мантии, что доходила до земли, и ушёл прочь. Я стояла и смотрела, как чёрная фигура спускается с холма и становится всё меньше, пока полностью не исчезла из виду. Чуть позже, когда наша семья ужинала тортом, испечённым в каменном поместье, в дверь кто-то постучал. Это был соседский мальчик, с которым так упорно пыталась свести меня мать. Однако в этот раз вместо мыльных пузырей он принёс дурную весть… Мистер Реддл был убит в своём поместье этим днём.