5. амазонка

Затрещит тетива, после — краткий удар и вскрик. Что охотник, что жертва, все знают, как будет дальше: Кровь бордовой струёй вдруг прольётся на сноп травы, тёмной дикой травы, где давно колосились пашни. Всё расскажут глаза и дыхание сменит стон, столько боли в нём дикой, охотник же преспокоен: Он и шёл убивать, он сегодня же и убьёт. Разве важно, как много охота приносит боли? Долг убийцы — убить, он священный, как небеса, очень мало чему, но вот этому нас учили. Клятва жертвы — погибнуть, она знает всё сама, Так зачем же бежать по туманным лесам бессильно? Нас учили охотиться с луком, копьём и без, ставить в ямах силки, по оврагам и пущам — колья. Обучали обрядам, язычеству, ворожбе, чтобы всё пригодилось, мне нужен был только повод. Чтобы выйти из тени, мне нужен был только знак, и тогда, вырываясь, как меч боевой — из ножен, Я обрушусь всей яростью на своего врага, а дорогу назад мне и знать-то не очень нужно. Может, думали, глупые, пылью покрылась вся — в быте, словно трясине, тонула я год за годом. Но родная кровь как-нибудь высохнет на руках... Ваша будет веками на чьих-то ладонях сохнуть. Помню, шли мы на львицу одиннадцать лет назад, хоть и стоит сказать, что, наверное, даже больше. Помню бледные лица и ужас у всех в глазах, слишком многие знали: убить её невозможно. И скитаясь по бору, бросаясь на каждый рык, было сложно заметить, что нас становилось меньше. Никого не убив, мы готовились лечь костьми, но узнать, кто охотник в бескрайних лесах сильнейший. В сердце лиственной пущи, под кронами — в темноте было найдено логово, тайный осколок прайда, Что ночными убийствами долго пугал людей. Уничтожить его — было делом сугубо правым. Если страху поддаться, он душу сожмёт, как цепь, жаркой ярости если — под рёбрами выжжет сердце. На траве и костях мы нашли четверых детей потерявшей следы и скитавшейся где-то львицы. Я закрыла глаза, а вот сёстры пошли вперёд, обнажая во мраке серебряные кинжалы. Только слышала рык, но мне снится который год, как не львят, а меня остриями насквозь пронзают. Мы бежали в леса, побоявшись отведать месть, и прождали всю ночь вдалеке от жилища зверя. Но никто не явился — страшнейшая из существ В пуще сгинула где-то без сил пережить потерю. Так мы думали... впрочем, недолго, до морозов — как посыпался снег, что бумага сухая, бледный, Мы увидели тень за деревьями, тень её: львица всё же пришла по облитому кровью следу. Было пламя и смерть, были когти и ливни стрел, древки копий, застрявшие намертво в алой шкуре. Мы, привыкшие к дракам, но честно и наравне, встали против стихии — искрящейся гневом бури. Сёстры падали наземь, одна за другой, на снег. Как учили, прождав, пока зверь мне в лицо заглянет, Выпускаю стрелу, попадая, конечно, в цель... Но хотела ли этого, я до сих пор не знаю. Очень скоро ушла, скрылась там, где извечный лес редкость бо́льшая, чем мастерство убивать из лука. Дом общинный, семья, жизнь спокойная, как у всех, было трудно, но я стала матерью и супругой. Чужеземные воины вышли тропой войны — на охоту, — всех нас предавая огню и стали. Дети были в полях, их никто не успел спасти, лишь окрасило травы, как раньше, росой кровавой. Лук и стрелы — в руках, ими сделаю столько зла, что веками враги будут путаться в небылицах. И готова поклясться, я вижу её глаза... Переполненной гневом и рвущейся в битву львицы.