Часть 1

Обычное утро будней. Мать собирается на работу в детское кондитерское кафе "Белоснежка". Ее маленькие дочки проснулись и с интересом наблюдают, как она делает макияж перед зеркалом. - Мамочка, ты принесешь мне сегодня пирожных? - ласково спрашивает старшая София, свесившись со второго этажа кровати. Мать целует ее в волосы пахнущие шампунем и весело отвечает: - Конечно, солнышко! Ты ведь будешь сегодня хорошо себя вести, правда? Будешь бабушку слушать. Ты не то, что она, - она кивает с пренебрежением и досадой на младшую Тайку. Та накрывается одеялом с головой и не издает ни звука. Так заведено. Софийка любима, а Тайка - нет. Старшей шесть, а младшей вот-вот исполнится четыре. Она ещё мала, но очень хорошо чувствует разницу в отношении к ней и сестре. И часто, очень часто делает назло. Через полгода София пойдет в школу, она ждёт этого и волнуется. Бабушка Алла Павловна водит ее в детский развивающий центр на подготовку к школе. У нее есть папка с тетрадями, как у большой, она делает задания вместе с бабушкой, а Тая завидует и однажды изрисовала маркерами эти тетради, за что была наказана. Баба Алла схватила ее за шиворот, встряхнула несколько раз, зашипела: - Дрянь такая! Гадина! Как ты посмела?! Вот я тебе покажу! - и поволокла ее кричащую в ванную, чтобы закрыть там на полчаса, предварительно выключив свет. Тая орала в кромешной темноте так, что охрипла, и когда ее выпустили, обессиленная уснула на ковре в детской. Никто не стал перекладывать ее в кроватку, никто не утешил, никто не простил. С того дня пакости и наказания не прекращались. А когда в ответ на битье девчонка покусала бабушке руки, та поставила ее матери ультиматум - или Тайку сдадут в интернат или она от них уедет, к сестре в село, подальше от этого дурдома. Мать нахмурилась и потемневшими от злобы глазами взглянула на младшую, бросив коротко: - Давай собирай ее, мама. - Куда? - Посмотрим. - Ответ был неопределенным, но ничего хорошего для Тайки не предвещал. Бабушка второпях набросала в сумку детских вещей, Юлия как клешнями схватила хнычущего ребенка за руку и, стиснув зубы, потащила ее за собой. Тая испугалась: - Куда мы, мама? Та не отвечала, выражение лица ее было непроницаемым, во взгляде светилась твердая решимость довести дело до конца. Конец октября. На улице было пасмурно, сыро, дул промозглый ветер. Мать периодически молча, без слов встряхивала дочку, когда та начинала отставать, и продолжала дальше шагать, не сбавляя скорости. Несколько остановок они проехали в забитом троллейбусе, Тайка уткнулась лицом в чью-то пахнущую псиной куртку, затем поднялись на высокое крыльцо какого-то здания. Это был частный медцентр. Их в то время в городе было ещё раз-два и обчелся. Диалог на ресепшене был приблизительно такой: - Добрый день, нам очень нужно попасть к психотерапевту. - Извините, прием только по записи. - Сделайте пожалуйста исключение, ребенок очень болен. - Красивая тётенька с удивлением уставилась на Таю, которая таращила на всех круглые от ужаса глаза. Очевидно она решила, что за плохое поведение мать оставит ее здесь навсегда. Потом куда-то деловито засеменила и вернулась через пять минут со словами: - Проходите в пятый кабинет, доктор сейчас вас примет. Юлия прочитала на медной табличке "Станишевский Игорь Николаевич. Врач - психотерапевт высшей категории." И даже немного стушевалась, прежняя решимость куда-то исчезла. Особенно, когда в кабинет вошёл доктор - немолодой представительный мужчина в очках, седоватый, с бородкой. Он только что выпил кофе с коньяком у себя в каптерке, был в хорошем настроении и довольно потирал руки: - Ну-с, с чем пришли? На что жалуетесь? - И Юлия, с трудом сдерживая слезы, начала рассказывать о проблемах с ребенком: ведёт себя неадекватно, не слушается, агрессивная, исцарапала и искусала бабушке руки до крови. Врач усадил перед собой малышку, ладонями с обеих сторон взял ее голову, попросив смотреть на него прямо, и сам пристально и внимательно заглядывал в ее глазки. Потом начал задавать ей простые вопросы, разложил перед ней картинки. Тайка, осмелев, отвечала бойко и, как видно, правильно, адекватно. - Сразу скажу, умственной отсталости у нее нет, - сказал он серьезно, делая записи в карточке, - насчёт поведения. Как относятся к девочке у вас дома? Может быть ее часто пугают, наказывают по пустякам? В глазах матери промелькнул испуг, она сразу поняла, к чему он клонит, и горячо заверила: - Что Вы, доктор! Ее никто не наказывает. Она просто не ладит с моей мамой, часто делает ей назло. Мама на пенсии, ей хочется тишины. Моя старшая дочь таких хлопот не приносит: послушная, спокойная девочка. А эта... - У них разные отцы? - Что, простите? - Я говорю, старшая Ваша дочь от первого брака, так? - Да, - Юлия слегка покраснела от волнения. - Понятно, - доктор снова что-то записал, - чтож, это может быть наследственно. Женщина торопливо вынула из сумки носовой платок и промокнула набежавшие слезы: - Не хотелось бы говорить, но отец Таи - наследственный шизофреник. Доктор оторвался от писанины и внимательно посмотрел на Юлию: - И Вы знали об этом, когда выходили за него замуж? Она отрицательно покачала головой. - Чтож, это печально, - констатировал он, постукивая по столу шариковой ручкой, - наследственность может проявить себя в любой стрессовой ситуации. Толчок, понимаете? И идёт развитие болезни... - Можно мне определить ее на время в профилакторий для душевнобольных детей? Я - мать одиночка, работаю с утра до вечера, а бабушка уже не справляется с нагрузкой. - Можно, только после решения комиссии. Вам нужно пройти ВКК в больнице по месту жительства. - Дальше он рассказал подробно, какие ещё понадобятся справки, пожелал удачи и отправил их. Для него это был один из ординарных случаев. А у Юлии появилась надежда наконец избавиться от дочери. К комиссии они готовились самым тщательным образом. Хоть Тая отвечала на вопросы врачам хорошо и правильно, мать подробно и ярко живописала ее ежедневные истерики, агрессию, неадекватность, пускала слезу. В коридоре присутствовала также бабушка со следами укусов на руках, чтобы подтвердить все сказанное. Врачи задали несколько личных вопросов матери по поводу отца ребенка. Она без смущения рассказала, что была им обманута. До поры до времени Юрий скрывал свой диагноз. Он был талантливым и успешным художником, дизайнером. Однако у него наблюдались суицидальные наклонности, неоднократно попадал в больницу, резал себе вены. Якобы творческий кризис, депрессия и т.д. Так он говорил, а Юлия поначалу верила. Но когда она была на шестом месяце беременности, Юрий выбросился из окна восьмого этажа и разбился насмерть. И только на похоронах его мать-алкоголичка призналась, что Юра был болен с детства, и у него диагноз. Врачи сочувственно покивали головами и пошли навстречу несчастной матери, поставив ее дочку на учёт в психдиспансер и выдав направление в санаторий-профилакторий для детей с отклонениями в развитии и нервными заболеваниями. Так Тая была отдана на несколько месяцев на попечение врачей, медсестер и нянечек, и семья облегчённо вздохнула. Временно. Дальше нужно было устраивать ее в интернат насовсем, причина уже была - девочка больна, состоит на учёте. Все просто. На комиссии Юлия не лгала относительно Таиного отца, все так и было. Юрий был жгучим брюнетом, с гипнотическими темными глазами, очень красивый, умный, талантливый. Со странностями, да. Но кто из великих художников был без них? Она верила в его талант и была буквально им очарована с того первого дня, когда художник-оформитель появился в только что открывшейся новой кофейне, куда она только-только вышла работать. Ради него она на время позабыла и мать и свою полуторагодовалую дочку. Замужем Юлия не была. Отец Софии был солидным состоятельным мужчиной, бывшим хозяином кафе, где она работала бариста. Женатым мужчиной, который не собирался бросать жену и двоих взрослых сыновей ради сиюминутного увлечения. Они были людьми разного круга и по сути их ничто не связывало, даже ребенок. Юлия его - своего бывшего работодателя, не любила, однако тайно надеялась, что тот ради нее и ребенка все же бросит семью, женится на ней и она будет жить так, как мечтала - сытой обеспеченной жизнью. Ездить за рулём хорошей машины, путешествовать по миру, следить за модой, быть ухоженной, никогда не иметь необходимости работать. Но увы. Хорошо хоть на Софию он не отказывался ежемесячно присылать деньги и они не знали нужды. Однажды, когда Юлия расчесывала старшей дочке волосы, та спросила: - Мама, а папа нас бросил, да? Почему я его никогда не видела? Та ответила: - У него другая семья. - И метнула злобный взгляд на младшую, которая в тот момент сидела тихо в своем углу и никому не мешала. Как будто она была виновата в мамином неустройстве. В том-то и заключался парадокс: Юлия души не чаяла в старшей дочери, хотя никогда не любила ее отца. И наоборот, ненавидела младшую и безумно любила безумного художника. Бывало после очередной проделки она в гневе трясла Тайку и выкрикивала: - Ты мне всю жизнь поломала! Лучше б я тебя в роддоме оставила! - А та, поразительно похожая на своего отца, смотрела на мать своими темными глазами-угольками безучастно и странно, словно не ее сейчас трепали, как куклу, ругали и ненавидели. Она привыкла, что ее не любят и даже пакостничала дома по привычке. По привычке, почти без эмоций уже принимая наказание. Что касается Аллы Павловны, та ещё в молодости выгнала пьющего мужа - отца своей единственной дочери, и посвятила ей свою жизнь, без памяти любя, жалея и оправдывая каждый ее проступок, каждую ошибку. Со временем она перенесла эту свою безоговорочную и слепую любовь, почти обожание, на старшую внучку. А младшая всегда была для нее "сущим наказанием" и "исчадием ада". Так она с горечью и в сердцах говорила бабушкам-соседкам на лавочке у подъезда и жаловалась на ее поведение, те в ответ сочувственно качали головами и цокали языками, вместе с ней ожидая, когда наконец "исчадие" будет определено в интернат. Юлия тогда в свободные дни и отгулы методично и упорно собирала в разных учреждениях справки. И вот наконец долгожданный день настал, и Тайка, которой уже было почти пять лет, была с вещичками отведена и определена в специнтернат, чтобы та нелюбовь, которая окружала ее дома, ещё более укоренилась и усилилась вокруг и внутри ее маленького детского сердечка. Она была как бы обвита ею, как плотным коконом. Прошло совсем немного времени и девчонка поняла, что тот санаторий, который был вначале, очень даже хорошее место по сравнению с тем, где она теперь водворилась. В санатории ее не били, там относились к ней спокойно и без злобы, давали какие-то таблетки, от которых все время хотелось спать, вкусно кормили, читали сказки. Нянечки равнодушно исполняли свои обязанности, не привязываясь к больным детям, но хотя бы не ненавидя их. Здесь же ты была виновата в том, что вообще существуешь на свете. Виновата всегда и во всем. Здесь пришлось с малых лет приспосабливаться, врать, заискивать, а порой стараться быть как можно более незаметной. Так можно было попасть в любимчики к воспитателям, тогда не били и не отбирали еду в столовой. Ее проведывали очень редко. Алла Павловна сразу поставила условие: не забирать Тайку на выходные. Физически крепкая и вполне здоровая в свои шестьдесят, она добыла справку, что является сердечницей, лечится у кардиолога. Без Тайки жизнь потекла у них дома спокойно и размеренно. Бабушка забирала Софию из школы, по дороге они заходили в мамину кофейню выпить по чашечке какао со вкусняшками. Мама - невысокая, светловолосая симпатичная, в униформе, которая ей к лицу, встречала дочь радостной улыбкой, поцелуем в щёчку и вопросом: - Ну, как успехи? - И девочка взахлёб рассказывала ей о своих оценках, похвалах учительницы и новостях в классе. Довольно кивая, мама их обслуживала и они с бабушкой садились у окошка наслаждаться едой и общением. София периодически посылала маме воздушные поцелуи. И окружающие улыбались, глядя на них, наверняка думая: "Какая замечательная семья!" Бабушка в такие моменты была довольна и горда, как индюк. Все так, как она хотела. Как будто нелюбимой внучки вообще не было на свете. Однако проведывать ее все же приходилось. Им звонили из интерната и, поскольку снабжение в ту пору было не очень, просили принести те или иные вещи. Это делали Юлия с Софией на выходных, приносили Тае необходимое, садились с ней рядом в фойе и разговаривали с натянутыми улыбками. Вокруг ходили дети, некрасивые, пахнущие мочой и плохо одетые, с вечно открытыми ртами, и попрошайничали. Дежурная прогоняли их, но они появлялись снова. Если изолятор пустовал, визитёров с Тайкой пускали туда и там их никто не тревожил. Тайка быстро поглощала принесенную еду, машинально, не глядя на мать и сестру, отвечала на вопросы, потом брала из их рук пакет с принесенными вещами (в основном это была одежда и обувь Софии, которые стали уже малы), школьными принадлежностями и игрушками, бормотала "спасибо" и уходила, неловко шаркая ногами в неудобных "казённых" тапках. У Софии на душе всегда было тяжело после таких визитов, но она жалела и сестричку и маму, которая, уходя, часто плакала. Сморкаясь на улице, она говорила дочери, словно оправдываясь: - Ты должна понимать, что у меня не было другого выхода. Тая очень больна. Ты помнишь, что она вытворяла дома? Никто не мог с ней справиться. Так лучше и для нас, и для неё. - София понимающе кивала, брала маму за руку и, чтобы утешить, начинала рассказывать что-нибудь смешное про свою учебу и школу. Когда они садились в автобус, Юлия как правило уже улыбалась.