Зонтик

Я открыл глаза. Темно. Нет, не совсем. Серый свет пробивается сквозь тонкие щели жалюзи, рисует на потолке неровные полосы. Я лежу в своём спальном мешке, укутанный в тепло, которое даёт не столько сам мешок, сколько привычка к нему. Вставать не хочется. Я слышу, как тикают часы. Медленно. Неумолимо. С трудом поднимаюсь и смотрю в окно. Сегодня 13 декабря. Снег. Холодный, безмолвный, равнодушный. Он ложится на крыши, на дороги, на деревья. На ветке неподалёку сидят снегири, пушистые, маленькие. Они греются друг о друга. Им, наверное, тоже страшно в этом мире. Я иду на кухню. Кажется, здесь никого. Куромаку, Пик и Ромео, скорее всего, на работе. Фёдор, наверное, на парах. Здесь тихо. На мгновение даже приятно. Но вот доносятся звуки. Голоса. Резкие, ядовитые, слишком громкие для утра. Вару и Феликс снова что-то не поделили. Опять. Я знаю, чем это закончится. Вару будет насмешливо ковырять чужие слабости, Феликс — кричать о том, что все должны быть счастливы. Они оба по-своему сломанные, и оба по-своему мучают друг друга. Я ненавижу это. Хочется просто исчезнуть. Раствориться. Стать тенью, воздухом, чем-то, на что не обращают внимания. Но я знаю, что это не поможет. Знаю, что когда спор закончится, когда обломки слов лягут на пол, кто-нибудь всё равно вспомнит обо мне. И тогда начнётся что-то новое. Вчера Габриэль и Данте уехали в деревню. На неделю. Все были удивительно рады. Феликс похлопывал их по плечам, смеялся и уверял, что теперь здесь будет намного веселее. Вару ехидно ухмылялся и говорил, что наконец-то стало на двух проблем меньше. Пик выглядел спокойнее обычного, Куромаку лишь сдержанно пожелал им удачи. Фёдор облегчённо вздохнул, словно предвкушал редкую возможность побыть в тишине. Я тоже стоял у выхода, наблюдая за ними. Габриэль, как всегда, засыпал всех вопросами: — А если там не будет электричества? А если соседи окажутся шпионами? А если мы заблудимся? А если Данте — оборотень, и это ловушка? Данте устало закатил глаза и спросил: — Если ты действительно так думаешь, зачем тогда со мной едешь? Габриэль задумался, словно только что впервые подумал об этом. Когда они уезжали, Габриэль высунулся из окна машины, замахал рукой и крикнул: — Мы вернёмся! Если, конечно, не попадём в другую реальность! Машина скрылась за поворотом. Остальные быстро разошлись, будто для них это было незначительным событием. Теперь их нет. Я не знаю, что буду делать без рассуждений Данте. Без его неожиданных, странных, но порой очень точных мыслей. И без вопросов Габриэля. Даже самых глупых. Осознание того, что сегодня за мной никто не придёт, пришло не сразу. Оно просачивалось медленно, как холодный воздух через неплотно закрытое окно, заполняя собой всё пространство вокруг. Я ещё какое-то время лежал, пытаясь убедить себя, что, возможно, кто-то всё же заглянет, позовёт, предложит выйти, просто вспомнит, что я здесь. Но время шло. В коридоре никого не было. В комнате тоже. Ни голосов, ни шагов, ни стуков в дверь. Только приглушённые, едва различимые звуки издалека — спор, смех, шум возни. Всё это существовало отдельно от меня, как будто в другом мире, где меня не было. Я наконец встал, отбросив спальный мешок, и на ощупь, по привычке, поправил его, словно это хоть что-то значило. Ощущение пустоты не исчезло, но я двинулся вперёд, будто был запрограммирован действовать по заранее заданному сценарию. Кухня. Здесь, как всегда, пахло вчерашним ужином, забытой чашкой кофе и чем-то ещё — едва уловимой тревогой, которая, казалось, впиталась в стены. Голоса стали громче. Я знал, что там, за углом, меня ждали новые разборки. Очередной спор, очередное столкновение характеров. И всё же я пошёл. Как только я вышел в коридор, спор захлестнул меня, словно волна ледяной воды. Голоса Феликса и Вару разносились по квартире, ударяясь о стены, сливаясь в какофонию. Они не просто спорили — они кричали, топили друг друга в словах, будто кто-то мог одержать победу, если сказал последнее слово громче. — Ты вообще понимаешь, что такое вкус?! — возмущённо выкрикнул Феликс. — Ты вообще понимаешь, что у тебя его нет?! — огрызнулся Вару. Я вошёл в кухню и увидел их. Феликс стоял перед телевизором, прижимая пульт к груди, словно тот был священной реликвией. Вару сидел на диване, упёршись локтями в колени, его глаза сверкали раздражением. — Ты пытаешься сказать, что этот твой утренний цирк — достойное зрелище? — продолжал Вару. — Это шоу! Весёлое, яркое, позитивное! Людям нравится, когда на экране есть радость! — Людям нравится страдать. Люди хотят драму. Настоящую, жестокую. Не этот твой дурацкий "хи-хи, ха-ха, мы все друзья". Он передразнил чужую интонацию, демонстративно скривившись. Феликс всплеснул руками. — Ах, вот в чём дело! Ты просто не можешь терпеть, когда кто-то счастлив! — Я не могу терпеть, когда кто-то притворяется счастливым! Они говорили одновременно, почти перекрикивая друг друга. Я прошёл к столу и сел. Феликс поднял пульт. — Мы смотрим это. Точка. Вару резко встал. — Мы не смотрим это. Точка. Я перевёл взгляд на телевизор. На экране застыли радостные лица участников шоу. Всё было ярким, красочным, наполненным искусственной жизнерадостностью. Феликс сжимал пульт в руке, его пальцы побелели от напряжения. Вару сжимал кулаки, не сводя с него взгляда. Развязка была неизбежна. Вдруг, словно по сигналу, они оба одновременно замолчали. Тишина в комнате стала почти ощутимой. Я стоял в дверном проёме, не зная, что делать. Вару первый повернул голову, и его взгляд был полон вызова, словно он только что находил для меня роль в этой истории. Феликс тоже взглянул на меня, но его лицо вдруг расплылось в улыбке. — О, Зонтик, доброе утро! Как спалось? — спросил он с тем самым наивным, почти детским тоном, который всегда сопровождал его попытки быть светлым и позитивным. Я не сразу ответил. Внутри было чувство, как будто мне подмигнули на вечеринке, где я не хотел быть, и теперь я должен был выбрать правильное слово. — Спал, как всегда, — сказал я, ощущая, как их внимание буквально просачивается в меня, как вода через трещины в стене. Не хочется, чтобы они заметили, но я всё равно их видел. Феликс только кивнул, не унимаясь. — Это хорошо, значит, ты готов к сегодняшнему дню! Всё впереди, знаешь, много удивительных вещей. Я вот планирую по утрам смотреть комедийные шоу, ведь они дарят хорошее настроение! — добавил он, не пытаясь скрывать своё воодушевление. Вару в ответ только фыркнул. — О, правда? Интересно, когда твои шоу станут настоящим проклятием для всех, кто рядом с тобой. — Он повернулся ко мне, а его глаза искрились сарказмом. Я, наверное, опять оказался в том самом месте, где ничто не имеет значения. Вару начал шутить. Он всегда знал, как пробить слабые места. Его слова летели в мою сторону, как стрелы, и я уже знал, что они будут больными, острыми, без жалости. Он улыбался, поддразнивал, как всегда, и не пытался скрыть свою злобную радость от того, что я оказался в центре его игры. — Ну, Зонтик, ты же не обидишься, правда? С твоими нервами... Или ты снова в депрессии? — насмешливо спросил он. Его смех был напряжённым, и я ощущал, как он вытягивает из меня последние остатки сил. Но, как всегда, Феликс вмешался. Он подошёл ближе, встал между мной и Варом, хотя тот даже не обратил внимания. — Хватит, Вару! — сказал он, с мрачной улыбкой, словно не понимая, как вообще можно относиться к этому без юмора. — Ты же знаешь, что Зонтик — не тот человек, с кем стоит шутить так. Но мне было всё равно. Мне не хватало сил даже для того, чтобы расстроиться, как я всегда это делал. Я просто стоял и смотрел, как они продолжают, не понимая, что я чувствую, что происходит внутри. Словно всё было пустым, как этот дом. Я не мог уже на что-то ответить, не знал, что сказать, потому что в этот момент мне всё казалось бессмысленным. Уставший, разбитый, я лишь наблюдал, как они продолжают, словно ни в чём не бывало, а я стоял в стороне, совершенно не нужный. Я пошёл к шкафчику, где обычно хранились таблетки. Дигидрокверцетин — моя надежда в последние недели. Недавно мне диагностировали проблемы с сердцем, и каждый день я чувствовал, как этот диагноз тянет меня вниз, как камень в груди. Я открыл шкаф, ожидая увидеть привычный пузырёк, но внутри была только пустота. Места для таблеток были, но самих таблеток не было. Я затаил дыхание. Секунду стоял, не понимая, что происходит. Это странное чувство, когда всё вокруг вдруг начинает казаться чуждым, нереальным, как если бы этот шкаф, эта комната и всё, что я знал, вдруг обрели какой-то смысл, который я не мог понять. Неужели кто-то взял их? Зачем? Почему? Я с усилием сдерживал панику, но она всё равно начинала подниматься, как волна, готовая затопить меня. Нужно выйти на улицу, в аптеку. Это всего лишь несколько шагов, но вдруг я подумал, что это слишком. Слишком просто. Слишком уязвимо. Может быть, я просто не вижу чего-то? Кто-то следит за мной? Кто-то уже заметил, что я начинаю волноваться? У меня закружилась голова от этих мыслей. Внезапно весь мир стал враждебным, будто за каждым углом может скрываться что-то, что вот-вот разобьёт меня, ослабленного, взбудораженного. Или может быть, меня просто обманывают? Может, я сам забыл, куда положил эти таблетки, и теперь начинаю придумывать сценарии, которые меня пугают? Я сделал шаг назад, но это не помогло. Моя рука дрожала, когда я снова открыл шкаф, как будто я мог найти там что-то, что даст мне ответ. Но там была только пустота, полная пустота, которая глотала мои мысли. Нет, не стоит выходить. Это слишком. Всё слишком. Но я знал что мне нужно в аптеку, нехотя, я нацепил куртку на светло-коричневый свитер с узором в виде волн — такой уютный, как маленькая крепость в мире, полном хаоса. Джинсы, темно-муренового оттенка, немного обтягивающие, но удобные, подчеркивали мои движения, хотя каждый шаг казался слишком громким в тишине этого дня. На ногах — фиолетовые кроссовки, которые почти бросались в глаза, как сигнал о том, что я не хочу быть таким, как все. А вокруг меня всё было однообразно серым. Черный вязаный шарф, натянутый чуть плотнее, чем нужно, обвивал шею, создавая барьер между мной и миром. Всё казалось слишком тяжёлым, как если бы эта одежда взяла на себя дополнительную нагрузку, пытаясь скрыть то, что я чувствую внутри. Я взглянул в зеркало и почти не узнал себя — внешне всё как обычно, но под кожей что-то происходило, что я не мог описать словами. С усилием я вытащил себя из квартиры. Каждое движение было словно через силу — ноги, казалось, не слушались, и даже воздух вокруг был тяжёлым, как будто вся эта рутина, весь этот мир были слишком тяжёлыми для меня. Закрыл дверь за собой и сделал шаг в коридор, будто ещё не был уверен, что хочу покидать это место. Я не оглядывался, но чувствовал, как пространство за спиной остаётся пустым, и мне не хотелось туда возвращаться. Это ощущение тянуло меня наружу, но почему-то в душе было пусто, как в том шкафчике. Я тихо зашагал по лестнице, стараясь не думать, не искать ответа на вопросы, которые набивались в голову. В голове был лишь один приказ: «Пройти дальше». Я с трудом вышел из квартиры, словно преодолевая невидимый барьер, который удерживал меня внутри. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, пахло чем-то затхлым, смесью пыли и старого железа. Дверь за спиной закрылась с тихим щелчком, но в голове он прозвучал оглушительно. Я направился к лифту. Мысль о том, чтобы спускаться пешком с пятого этажа, казалась мучительной. Каждая ступенька — это усилие, а у меня не было ни сил, ни желания бороться даже с лестницей. Лифт был старый, с облупившейся краской на дверях, с тусклой кнопочной панелью, которая видела слишком много чужих пальцев. Я нажал кнопку вызова и замер, глядя на панель с этажами. Цифры прыгали, лифт двигался где-то внизу, но поднимался слишком медленно. В этот момент мне показалось, что он вообще не приедет. Что-то пойдёт не так, и я останусь здесь, стоять в одиночестве, пока время растянется в бесконечность. Я смотрел на панель, отслеживая, как лифт ползёт вверх, словно нехотя. Вот он на втором, вот на третьем… На четвёртом задержался дольше, чем нужно. Я на секунду задержал дыхание, прислушиваясь. В подъезде было тихо, только где-то за стеной послышался далёкий звук шагов. Лифт наконец достиг пятого этажа, двери со скрипом разъехались в стороны, и я замер. Внутри никого не было. Обычная кабина, облезлые стены, тусклая лампочка, чей свет казался слишком слабым, чтобы разогнать серую темноту вокруг. Я сделал шаг вперёд, но вдруг мне показалось, что пол лифта уходит из-под ног, как зыбучий песок. А что, если он застрянет? Что, если двери закроются, и я останусь здесь, один, в тесном замкнутом пространстве? Что, если воздух закончится? Я сглотнул, но всё равно шагнул внутрь. Двери за мной сомкнулись с глухим лязгом, и я почувствовал, как лифт дёрнулся вниз. Сердце сжалось, на секунду замерло, потом забилось чаще. Панель с кнопками светилась приглушённым жёлтым. Я смотрел, как цифры меняются: четыре… три… два… один… Всё в порядке. Всё так, как должно быть. Лифт замедлился, остановился. Двери разъехались, выпуская меня наружу. Я сделал шаг в подъезд, и холодный воздух улицы сразу врезался в лёгкие. Я вышел из подъезда, и холод мгновенно впился в кожу, словно тысячи крошечных иголок. Воздух был колючим, свежим, пахнущим снегом и чем-то металлическим, как будто сама зима оставляла на губах привкус ржавчины. Щёки защипало, пальцы в карманах сжались в кулаки, будто это могло помочь согреться. Снег хрустел под ногами. Он лежал ровным слоем, почти нетронутый, если не считать редкие следы прохожих, уже частично заметённые ночным ветром. Снегири, что я видел с утра, больше не сидели на ветках — видимо, улетели искать место потеплее. Ветер гулял по двору, поднимал снежную пыль, закручивал её в маленькие вихри, будто играл, пока люди прятались в своих тёплых квартирах. Я глубоко вздохнул, но воздух обжёг горло. Теперь мне предстояло сделать следующий шаг — выйти за пределы двора и добраться до аптеки. И почему это казалось таким сложным? Я прошёл мимо скамеек, где сидели несколько бабушек, кутаясь в свои платки и шерстяные пальто. Они казались частью этого двора, будто всегда здесь были, будто даже снег не мог заставить их уйти. Я поздоровался. Тихо ли? Громко? Достаточно ли, чтобы они услышали? Но они не ответили. Только взглянули на меня, а затем, как по команде, начали переговариваться между собой. Где-то внутри меня тут же что-то сжалось. Они обсуждают меня. Я чувствовал, как их взгляды скользят по моей фигуре, по моим тёмно-бирюзовым волосам, средней длины, спадающим на воротник чёрного шарфа. Может, им не нравится цвет? Слишком вызывающий? Может, он делает меня похожим на кого-то, кого они знают, но не любят? Или… или я выгляжу странно? Может, в моём облике есть что-то неправильное? Куртка сидит неровно? Шарф завязан слишком туго? Или я сам, моя осанка, моё лицо, мой взгляд — что-то из этого их беспокоит? А вдруг я сказал это слишком тихо, и теперь они перешёптываются, решая, странный я или просто грубый? Я ускорил шаг. Не оглядываться. Не слушать. Но голоса всё равно звучали у меня в ушах, даже когда я уже прошёл мимо. Я, наконец, вышел со двора, оставляя позади заснеженные скамейки, косые взгляды и тихие перешёптывания. Словно вырвался из замкнутого пространства, но легче не стало. Напротив. Открытое пространство улицы давило по-своему — высокие дома нависали серыми стенами, машины проносились мимо, оставляя за собой белёсый след выхлопов. Люди проходили рядом, казалось, слишком близко. Каждый взгляд, пусть даже случайный, отдавался в сознании, как укол. Они смотрят? Замечают меня? Что они думают? Я почувствовал, как сжимается живот, пальцы глубже прячутся в карманы. Всё вокруг было слишком шумным, слишком ярким, слишком живым — в отличие от меня, застывшего в этом потоке. Но пути назад уже не было. Надо идти дальше. Благо, аптека находилась совсем рядом с домом. Всего несколько минут пешком — и можно спрятаться от холода, от колючего воздуха, от взгляда случайных прохожих. Но даже этот короткий путь казался длиннее, чем обычно. Мы с Куромаку часто ходим именно в эту аптеку. По иронии судьбы, наше здоровье оставляет желать лучшего, и эти походы стали чем-то вроде рутины. Разница лишь в том, что Куромаку никогда не переживает по этому поводу так, как я. Он просто заходит внутрь, спокойно спрашивает нужное, благодарит фармацевта, забирает лекарства и уходит. Без тревоги, без лишних мыслей. А я? Я сейчас даже не могу просто зайти, не могу заставить себя переступить порог. Мои пальцы сжимаются в карманах, ногти впиваются в ладони. Что, если там будет очередь? Что, если мне придётся стоять в ней слишком долго, ощущая взгляды за спиной, чувствуя на себе чужие дыхания, слушая, как кто-то кашляет? Что, если фармацевт посмотрит на меня с подозрением? А вдруг у них нет нужных таблеток? Тогда придётся спрашивать, объяснять, а что если они спросят, зачем мне это, начнут задавать лишние вопросы? Глупо, правда? Но эти мысли роем носятся в голове, и чем дольше я стою у перехода, глядя на вывеску аптеки, тем тяжелее сделать этот последний шаг. Может, развернуться? Вернуться домой? Ведь в конце концов, не такая уж большая проблема — пропустить одну дозу. Куромаку, конечно, потом узнает, что я не пошёл, может, даже пожурит, но не станет заставлять. Но если я развернусь сейчас, в следующий раз будет только сложнее. Я сглотнул, пытаясь заглушить панику. Нужно просто войти. Просто сказать, что мне нужно. Просто заплатить и уйти. Обычное действие, которому не место среди таких гнетущих мыслей. Я сделал шаг. Я сделал шаг, затем ещё один. Асфальт под ногами казался чуть скользким — не то от снега, не то от лёгкой дрожи в ногах. Двери аптеки были совсем близко, яркая зелёная вывеска с крестом светилась холодным светом. Я на секунду задержался перед входом. Через стекло было видно, что внутри почти пусто — за прилавком стояла женщина-фармацевт, в дальнем углу копался в карманах пожилой мужчина, а у витрины с витаминами стояла молодая девушка, изучая состав на упаковке. Ничего страшного. Но сердце всё равно сжалось, будто предчувствуя что-то нехорошее. Я глубоко вдохнул и вошёл. Тёплый воздух ударил в лицо, резко контрастируя с холодом улицы. От запаха лекарств слегка закружилась голова — характерная смесь ментола, спирта и чего-то травяного. Женщина за прилавком подняла глаза. — Здравствуйте! Я кивнул, но слова застряли в горле. Пока я шёл к кассе, мне казалось, что каждый шаг звучит слишком громко. Каждый мой вдох будто эхом отражался от стен. — Вам что-то нужно? — голос фармацевта был обычным, вежливым, но в моей голове он прозвучал слишком резко. Я поспешно кивнул, сунул руку в карман, но пальцы тут же запутались в складках ткани. Чёрт, почему я вдруг забыл, как говорить? Фармацевт чуть склонила голову, ожидая. Я сжал кулак, пытаясь заставить себя взять под контроль голос. — Дигидрокверцетин, пожалуйста. Она молча развернулась к полкам, начала искать нужную упаковку. Я чувствовал, как напрягаются плечи. За спиной кто-то кашлянул — резко, неожиданно. Моё дыхание сбилось. Чувство тревоги скользнуло по позвоночнику ледяной волной. Вдруг мне показалось, что все вокруг смотрят прямо на меня. Девушка у витрины — она скользнула по мне взглядом или я придумал? Старик у кассы — он отвернулся или сделал это, когда заметил меня? Даже фармацевт — а вдруг она смотрит на меня как-то странно, подозрительно? Руки вспотели, и я едва удержался, чтобы не вытереть ладони о джинсы. — Вот, держите. — Голос фармацевта вернул меня в реальность. Я быстро взял коробочку, бросил взгляд на цену. Карманы. Деньги. Где деньги? Я судорожно потянулся за кошельком, но пальцы застряли в ткани, как будто намеренно отказывались слушаться. Быстрее. Нужно быстрее, пока никто не начал спрашивать, пока никто не стал разглядывать меня ещё пристальнее. Чёрт, а вдруг я выгляжу так, будто нервничаю? Я наконец достал нужную сумму, положил на прилавок, не глядя в глаза фармацевту. Она быстро отсчитала сдачу, а я почти вырвал чек из её рук. — Хорошего дня! — пожелала она. Я кивнул и поспешил к выходу, чувствуя, как бешено стучит сердце. Двери закрылись за спиной. Я сделал несколько шагов по улице и только тогда понял, что всё это время задерживал дыхание. Я сделал несколько шагов вперёд, чувствуя, как напряжение медленно ослабевало. Грудь сдавливало, но теперь хотя бы можно было дышать. Морозный воздух снова ударил в лицо, пробираясь под шарф, но я даже обрадовался этому — холод был настоящим, реальным, ощутимым. Не таким, как этот липкий страх внутри. Я зажал упаковку с таблетками в ладони, будто она могла дать мне хоть какую-то опору. Я ведь справился, правда? Купил лекарство, вышел из аптеки, всё прошло нормально. Никто не сказал ничего подозрительного, никто не сделал мне замечаний, никто даже не посмотрел на меня слишком долго. Всё было в порядке. Но почему тогда внутри всё ещё осталась эта дрожь? Я огляделся. На улице не было ничего необычного. Машины, засыпанная снегом дорога, редкие прохожие. И всё же я чувствовал себя так, будто за мной кто-то наблюдает. Глупо. Конечно, глупо. Я знал, что это всего лишь тревога, что никто не следит за мной, никто не прислушивается к моим шагам. Но тело не верило разуму. Я ускорил шаг, стремясь как можно скорее вернуться домой. Шаги становились всё быстрее, а воздух казался всё более холодным, как будто каждое дыхание было испытанием. Я не решался оглянуться, хотя было трудно удержать взгляд вперёд. Казалось, что даже самый обычный звук — скрип снега под ногами или тихие шаги прохожих — превращался в тревожный сигнал. Всё нависало, давило со всех сторон. Прохожие, несмотря на свою обычность, казались мне слишком многозначительными, их шаги эхом отдавались в ушах, а взгляды — если они вообще были направлены в мою сторону — превращались в шипящие стрелы. Я старался не думать о них, но это было невозможно. Почему-то даже снег, который мягко ложился на землю, казался тяжёлым и плотным, словно мне приходилось пробираться сквозь нечто более вязкое, чем просто зима. «Глупо, Зонтик, это всё глупо», — говорил я себе, но внутренний голос не мог победить этот странный страх. Скоро я оказался возле дома, но не сразу повернул к подъезду. Я чуть притормозил, стоя на углу, наблюдая за тем, как люди идут мимо, как машины проезжают, как дым поднимается из вентиляционных труб. Всё казалось слишком спокойным, а я был будто в центре этого мира, как в аквариуме, не способный вырваться. С каждым шагом назад домой я ощущал, как тяжело становлюсь. Мои ноги будто утопали в снегу. Я вздохнул, поставив перед собой задачу просто дойти до двери. Просто. Несколько шагов. Не оборачиваясь, не оглядываясь. Далеко не всегда легко отпустить себя и позволить шагать дальше, но на этот раз я не мог позволить себе остановиться. Мой телефон снова звякнул, и я вытянул его из кармана, неохотно взглянув на экран. Ромео. Ещё один звонок, как будто не успеваю закончить один вопрос, тут же появляется другой. Прямо как всегда. — Ох, здравствуй, Зонтичек! Ты случайно не можешь забрать посылку с почты? Спасибо, ты настоящий друг! — его голос был полон этой типичной лёгкости, будто он сам не осознаёт, насколько странным может быть его запрос. Я замер. Посылка? Почта? Я едва мог припомнить, где вообще находится ближайшее отделение. Наверное, это где-то в центре? Может, в конце улицы? Или... вон там, за парком? Почта, да? Я машинально глянул по сторонам, как будто почта могла бы быть прямо здесь, если я только достаточно внимательно посмотрю. Конечно, нет. Ничего. Я понятия не имею, где она. Но Ромео уже сбросил. Как всегда, как если бы он был уверен, что я найду решение, что я просто возьму и сделаю. Я сжал телефон в руке, с чувством, что это всё как-то несправедливо. Почему именно я? Почему, когда ему нужно что-то от меня, всё случается именно так — без предупреждений, без подготовки? Ромео всегда что-то требует, но никогда не даёт объяснений. Я всё-таки зашёл в телефон, чтобы проверить, не оставил ли он ещё какой-нибудь подсказки, но не успел нажать ни одной кнопки — руки дрожали. Не знаю, что делать. Я снова обернулся, чтобы взглянуть на улицу, пытаясь хоть немного успокоиться. И вот, взгляд случайно упал на листовку, приклеенную к столбу рядом с домом. Номер знакомой улицы. Вижу его, словно знак. Похоже, почта действительно там. Неподалеку. В голове сразу всплыло множество мыслей, но я не стал останавливаться на них. Нужно было действовать. Если я теперь потеряюсь и не справлюсь с этим, Ромео точно не поймёт. Он ведь никогда не спрашивает, тяжело ли это, всегда просто бросает просьбу и уходит. Я подошёл ближе, чтобы прочитать подробности на листовке. Номер, адрес — всё было ясно. Почта была прямо на углу, рядом с тем самым кафе, где я часто покупаю кофе, хотя я и не замечал, что это та самая почта, о которой всегда говорят. Я выдохнул, сделав первый шаг в том направлении. Странно, но меня охватило какое-то странное чувство облегчения. Вроде бы простая задача, но теперь, когда я знал, куда идти, стало легче. Может, это не так уж сложно? Просто нужно пройти несколько шагов, сделать пару поворотов — и вот, я на месте. "Заберу и вернусь. Просто сделаю это", — сказал я себе. Я сделал шаг, а затем ещё один, чувствуя, как ноги начинают двигаться по знакомому маршруту, который не так уж и далеко, но в голове всё равно сложилась тяжёлая карта. Направление было ясным — улица «Иголкина», как на листовке. Это не был тот путь, который я бы выбрал в обычный день, но сейчас всё казалось немного по-другому. Мозг, как будто окутанный какой-то дымкой, был недостаточно чётким, чтобы воспринимать происходящее спокойно. Переходя дорогу, я снова почувствовал это странное чувство — вроде бы всё в порядке, но что-то в воздухе щемит, заставляет меня оглядываться. Прохожие, словно не замечая меня, двигались по своим делам. Кто-то разговаривал по телефону, кто-то был поглощён чем-то на экране, кто-то попросту шел вперёд. Они не видели меня. Или не должны были видеть. Иначе я бы, наверное, не чувствовал этот навязчивый взгляд сзади, который иногда кажется, будто он касается спины, не давая двигаться свободно. Проходя мимо знакомых зданий, я пытался сосредоточиться, и мои мысли часто возвращались к одной и той же мысли: «Что если я заблужусь?». Почему-то ощущение тревоги не отпускало. Обычные места, улицы, которые я знал и проходил тысячу раз, вдруг стали чужими, как если бы я только что открыл для себя новый мир, где каждый шаг может быть не таким, как был раньше. Мне казалось, что я не был здесь давно. На самом деле, вряд ли прошло больше месяца, но всё вокруг вдруг показалось чужим. Лавочки на тротуарах, в которые я так часто садился, чтобы просто отдохнуть, теперь были чужды, как и всё остальное. Почта должна была быть где-то рядом. Я точно помнил её местоположение, но в памяти словно выцветали детали — угол дома, вывеска, двери. Может, я не так её запомнил? Может, я уже что-то перепутал? Я ускорил шаг, заставляя себя верить, что всё будет в порядке. И вот, на углу, передо мной распахнулась знакомая вывеска с голубым фоном. Почта. Я стоял на месте, чувствуя, как напряжение постепенно спадает. «Ну вот, я и здесь». Но, как только я сделал шаг вперёд, в голове снова возник вопрос: «А что если не сюда?» Когда я вошёл, то сразу ощутил, как запах прохлады и старого дерева проник в ноздри. Почта была почти пуста, за исключением нескольких человек, сидящих за стойками, но чем дальше я заходил, тем больше ощущал их присутствие. Бабушки и дедушки — их было так много, что казалось, будто их печатали, точно так же, как книги на полке, — одинаково старые, одинаково статичные, с одинаковыми морщинами, на которых отражалась вся тяжесть лет. Их присутствие наполняло пространство, словно даже воздух стал более плотным. Они сидели и стояли, обсуждая что-то между собой, как будто весь мир вокруг них оставался на расстоянии. В каждой их паре глаз скрывалась одна и та же усталость, но на лицах не было гнева или печали — только что-то вроде принятия, как если бы они знали, что их время здесь заканчивается, но продолжали жить, не задавая лишних вопросов. Забавно было думать, что я, как и все остальные, когда-то буду таким. Ступать по этой жизни, навсегда застряв в том моменте, когда ты уже не ждёшь никаких изменений. Но для них всё было просто. Печальные, спокойные глаза, старые пальцы, которые замедленно перебирали письма и газеты, никого не удивляя своим вниманием к деталям, таким привычным и знакомым. Я застыл у входа, смотря на этот театр времени. Эти лица — они были частью самой почты, частью всего этого места. Кажется, здесь ничего не менялось уже десятилетиями, и как бы я ни пытался ускорить свой шаг, они всё равно оставались в этом мире. Рядом с окошком, где я должен был забрать посылку, стояла бабушка с голубыми глазами, её морщинистые руки держали газету. Она едва заметно взглянула на меня, а потом снова вернулась к своему чтиву, словно я был не более чем очередной тенью, прошедшей мимо. -У вас посылка, девушка? Я чуть не застыл на месте, когда она заговорила. Голос её был тихим, но с каким-то странным, неуловимым оттенком вежливости, который, кажется, не был мне знаком. Как будто эти слова не для меня, а скорее для того, чтобы заметить меня в этом пространстве. И вот она, та самая бабушка, с вопросом, который вывел меня из ступора. -У вас посылка, девушка?— повторила она, её глаза пристально смотрели на меня. Я моментально ощутил, как каждый взгляд в комнате стал как будто весомым, каким-то почти тяжёлым, проникающим в каждую клетку тела. Как если бы все эти люди, сидящие по сторонам, вдруг замолчали и начали наблюдать. Каждый звук стал резким, и я чувствовал, как будто всё вокруг меня сжалось в одну точку. В моём теле будто кто-то включил лампочку, которая мигала, пульсировала тревогой. Я быстро оглянулся, пытаясь понять, что происходит. Люди на соседних скамейках, даже те, кто стоял у стенки, казались как будто в один момент приняли участие в этом процессе — они все смотрели на меня. Я даже не мог точно сказать, что они видели в этих взглядах. Может, любопытство, а может, скрытая угроза. Чем дольше я оставался на этом месте, тем больше ощущал, как тянет напряжение, как пространство вокруг меня сужается, как двери и стены вдруг становятся гораздо более угрожающими. Я заметил, как мужчина у окошка заметно напрягся, стараясь скрыть свой интерес, но не смог. Его взгляд был таким же острым, как у всех остальных. Да, — выдавил я, пытаясь не дать своему голосу дрогнуть. Но даже в этом простом «да» было что-то ненормальное. Я чувствовал, как всё внутри меня сжалось. Как будто в какой-то момент эта тихая почтовая станция стала эпицентром вселенной, и я — единственный её житель. Силы покидали меня. Эти взгляды, этот туман напряжения, каждое движение вокруг, казалось, обостряло моё восприятие. И вот уже не просто бабушка, а каждый человек на этом свете становился частью чего-то большого, чего я не мог понять. Но я чувствовал, как тяжёлые взгляды их глаз давят на меня, как будто они пытались не просто увидеть, но и понять, что я собой представляю. Сердце начинало биться быстрее, а мысли — путаться. Я почувствовал, как голова наполнилась беспокойством, как будто я был на пороге чего-то огромного и неведомого. Я вдыхал воздух, но он не помогал. Я ощущал, как будто воздух вокруг меня становился плотным, как тяжёлое одеяло, что сдавливает грудную клетку. Я посмотрел в лицо бабушке, её глаза были все такими же голубыми, но теперь они казались не просто старческими, а невидимо проницательными. Каждое её слово, каждое движение, как будто подчеркивало, что я нахожусь под пристальным наблюдением. Я пытался сосредоточиться, но тут же снова чувствовал, как мои нервы сдают. Мне нужно было уйти, но ноги словно не слушались. Я стоял перед окошком, как будто в этом маленьком пространстве возникла невидимая граница, которая не отпускала меня. Люди вокруг продолжали свои дела, но я видел, как некоторые из них снова и снова бросали на меня взгляд. Они, казалось, ничего не говорили, не выражали эмоций, но их молчание было таким громким, что я почти мог его услышать. Бабушка, всё так же, не спеша, повторила: — Вы заберёте посылку? Её голос не менялся, но в его тоне была какая-то неуловимая тяжесть, будто каждое её слово было весомым, как камень, который я не мог отбросить. Я резко кивнул, не в силах сказать больше. Моё дыхание стало учащённым, и я почувствовал, как это странное ощущение чуждости охватывает меня с новой силой. — Да, конечно. — Я слышал свой голос, но он казался мне чужим, отдалённым, как эхо в пустой комнате. Почтальонка, будто не обращая внимания на мой внутренний дискомфорт, уже протягивала мне коробку. Я медленно протянул руку, но тут же почувствовал, как она замерла на полпути. Молчание, которое заполнило всё вокруг, было на грани невыносимого. Я не мог понять, что происходит. Почему меня всё время преследует этот взгляд? Что все эти люди хотят от меня? Как будто сама почта, с её строгими очередями и серыми стенами, стала ловушкой. Я с трудом взял посылку, словно это было не просто обычное задание, а какой-то важный акт, от которого зависело что-то большее, неуловимое. Я поспешно повернулся, стараясь не встречаться взглядом с бабушкой, но её глаза всё ещё преследовали меня. Как только я переступил порог, воздух за дверью казался невероятно свежим. Я выдохнул с облегчением, но чувство паранойи не покидало. Как будто я всё ещё был частью этого странного, непривычного мира, который не хотел меня отпускать. Шаги на тротуаре были тяжёлыми, словно я двигался в какой-то невидимой вязкой субстанции, каждый мой шаг словно отдалял меня от реальности. Коробка в руке тяжело тянула вниз, будто напоминая о том, что я был не в своём мире, а в каком-то чуждом и непонятном. Лёгкие сгибались от тревоги, а мысли, как стая разрозненных птиц, метались в голове, не давая ни одной остановки. Коробка в руке казалась настолько незначительной по сравнению с тем, что я только что пережил. Ведь даже если всё было просто и привычно, этот взгляд бабушки, который будто проникал в самую душу, не отпускал меня. Это странное чувство, что все вокруг наблюдают, и нет пути назад. Я не мог понять, что меня так пугает, но ощущение давления не покидало. Проходя мимо тех самых скамеек, где сидели бабушки, я чувствовал, как сзади меня снова будто тянутся глаза. Я не смел оглянуться, но это было сложно. Слишком сложно. Я знал, что если всё-таки повернусь, то что-то опять изменится. Молча, я продолжал идти. С каждым шагом улица становилась всё менее знакомой. Вроде бы я знал этот путь, но, проходя его сейчас, мне казалось, что в нём нет конца. Он вытягивался передо мной, как будто это была всего лишь одна длинная линия, не имеющая конца, и каждый мой шаг был лишь маленькой точкой на этой бескрайней тропе. Дверь подъезда встретила меня как старый друг, но даже она не могла снять с меня это ощущение, что что-то всё время не так. Как будто на пороге жизни я стоял не один, а с целым множеством взглядов, которые не уходили, не отпускали. Лифт встретил меня своим привычным металлическим гулом, как всегда холодный и стерильный, как будто ещё один элемент этого замкнутого мира, в котором я оказался. Двери закрылись, и я почувствовал, как этот маленький металлический коробок, в который я забрался, будто стал временным убежищем. Хотя это убежище было лишено какой-либо уверенности. Я стоял в углу, сжимая коробку и таблетки в руках. Каждый звук лифта казался мне излишне громким, почти как эхом. Механические звуки, тихий шорох кабеля, напоминающий о том, что я был всего лишь частью этого большого и безжалостного механизма, который двигался по своей собственной траектории. Как обычно, лифт не спешил. Медленно поднимался вверх, этаж за этажом, как будто мне нужно было пройти через всё это пространство, чтобы вновь вернуться домой. В этот момент я чувствовал, как пространство вокруг меня снова сжимается, как будто оно становится всё более тесным, а я — всего лишь одним из элементов этого пустого, безжизненного пути. Я оглянулся на экран, показывающий этаж, и увидел, как цифры медленно меняются, будто каждое движение — ещё одно напоминание, что я не могу остановиться, что я всё ещё в этом потоке. В эти мгновения, когда лифт поднимался, мне казалось, что я навсегда застрял между этажами, между этим миром и тем, что оставил позади. Я не мог избавиться от чувства, что всё ещё нахожусь под наблюдением, что я стал частью чего-то более большого, чем я мог себе представить. И вот, когда лифт наконец остановился на нужном этаже, я с раздражением понял, что не могу избавиться от этой тяжёлой мысли. Я вышел, но всё вокруг продолжало следовать за мной. Как только я вошёл в квартиру, меня встретил настоящий хаос, который был настолько привычным, что даже не удивил. Но всё же… что-то было не так. На кухне стоял Ромео, который, похоже, был полностью поглощён каким-то своим делом, хотя это было абсолютно не похоже на то, что он обычно делал. Он стоял в центре кухни, окружённый кучей мисок и пачек с продуктами, а на его голове, не без доли странности, была старая кастрюля. На первый взгляд, казалось, что это просто очередной его эксцентричный поступок, но при ближайшем рассмотрении стало понятно, что кастрюля – это не просто головной убор. В одной из мисок Ромео перемешивал что-то, что по всем признакам напоминало тесто, но запах, который раздавался, был не совсем обычным. Он был… не то чтобы ужасным, но точно странным. В смеси ингредиентов можно было различить аромат пригоревших овощей, странную горечь, которая лезла в нос, и что-то отдалённо напоминающее запах тухлых яиц. — Зонтик! Ты как раз вовремя! – радостно воскликнул Ромео, заметив меня. – Я тут новое блюдо изобретаю! Хочешь попробовать? Я стоял в дверях, замерев от удивления и лёгкого ужаса. В миске, которую он держал в руках, плавали какие-то кусочки мяса, которых я не мог точно распознать. Их странная консистенция и цвет заставили меня морщиться. — Ты… Ты это серьёзно? – спросил я, ещё не совсем осознавая, что происходит. Ромео, как всегда, был полон энтузиазма, а его глаза блескали, как если бы он только что открыл нечто совершенно революционное. Он как будто не замечал, что все остальные в квартире стояли в полном замешательстве. Вару стоял у окна с видом полным недоумения, а Феликс, прищурив глаза, наблюдал за происходящим, явно решив не вмешиваться, но искренне не понимая, что здесь происходит. — Это новое блюдо! Я назову его «Эксплозия вкуса»! Я прочитал о нём в одном журнале, но… ну, ты понимаешь, я немного адаптировал рецепт под себя, – продолжал Ромео, не прекращая помешивать свою странную смесь. – Секрет в соусе! Только вот я немного передержал его, но это ничего, ведь всё равно будет шикарно! Я медленно подошёл ближе, пытаясь понять, что именно он сделал с кухней и с этим блюдом. Вдруг я заметил, что на столе, помимо мисок, лежала куча использованных пакетов с продуктами, банки, крышки, которые не были прикручены, и куча пластика. Всё это напоминало поле битвы. Зонтик — едва не шагнув на случайно оставленные кастрюли, резко оступился и зацепил руку, от чего мгновенно расплескалась жидкость из банки. Я не мог избавиться от ощущения, что эта кухня стала не просто пространством для готовки, а полем, на котором Ромео, словно алхимик, пытался провести свои эксперименты, не обращая внимания на последствия. — Ты меня пугаешь, Ромео. Правда, пугаешь, — сказал я, но он только улыбнулся и развёл руками. Феликс ввалился в комнату, его привычный оптимизм сейчас был в какой-то степени затмён странной и слегка тревожной энергией. Он выглядел немного встрёпанным, как если бы только что пережил какую-то бурю, но при этом не терял того весёлого выражения лица, которое всегда ассоциировалось с ним. Однако его взгляды были какими-то странно пустыми, и он как-то сразу осмотрел происходящее с особым вниманием. — Ох, что тут происходит? — сказал Феликс, останавливаясь у двери, будто оценивая всю ситуацию, как бы из стороннего наблюдателя. Его взгляд прыгнул от кастрюли на голове Ромео к столу, заваленному продуктами, и, наконец, остановился на меня. — Зонтик, ты что, везде успеваешь быть? Тебя даже в кухне не было, а теперь ты тут. Надо же, кто бы мог подумать! Он как всегда поднял голос до немного громкого, но не раздражающего уровня, пытаясь добавить бодрости в атмосферу, которая казалась на удивление тягучей. Я не был уверен, что это сработает. В комнате стояла странная тишина, почти как перед штормом, несмотря на всю эту суматоху. Феликс осмотрелся и заметил, что никто особо не торопится вступать в разговор. Он сразу же расправил плечи и как-то непринуждённо подошёл к Ромео, его глаза при этом блеснули игривым интересом. — Ромео, ты что, опять кулинарный эксперимент устроил? — спросил он, улыбаясь и подкатываясь ближе к миске с «Эксплозией вкуса». — Дай-ка я попробую! Интересно, насколько ты меня удивишь. Он взял ложку и с непередаваемым удовольствием выложил в неё нечто, что явно не ожидалось никем из присутствующих. Я с ужасом наблюдал, как Феликс с таким же энтузиазмом, как всегда, отправляет ложку в рот. На его лице появилось выражение, которое можно было назвать смесью восторга и лёгкого недоумения. — Вау! Это… это невероятно! — выпалил Феликс, улыбаясь, но его глаза затуманились, как если бы он был под воздействием какого-то наркотика. — Это настолько... странно, что даже невозможно понять, что это. Но, честно говоря, мне это нравится! Я не знал, что делать. С каждым словом Феликса атмосфера становилась всё более странной, а ситуация — всё более абсурдной. Я хотел выйти, но что-то меня держало. — О, Боже, Феликс, ты точно будешь жив? — сказал я с опасением. Он посмотрел на меня, не понимая, почему я так переживаю, и с улыбкой ответил: — Зонтик, ты уж точно не понимаешь истинной прелести этого блюда. Это же истинное искусство! Ты просто должен быть готов к неожиданностям, как и я. С этим он снова продолжил разбирать Ромео и его безумное творение, как если бы всё происходящее было нормой, хотя на самом деле вряд ли кто-то мог бы назвать это нормальным. Вару ввалился на кухню с широкой ухмылкой, держась одной рукой за банку энергетика, а другой качая пустую упаковку сигарет. Он как-то легко шел, уверенно напевая что-то весёлое, но одновременно вкрадчивое, будто он был частью какого-то странного мира, о котором остальные не имели ни малейшего представления. «Эй, на районе мы — свои, Знаем, как всех разорвать на куски. Будь ты крутым, не крутым — нам всё равно, Мы рвём на куски, не чувствуем боль!» Он сделал паузу, подмигнув Ромео, который так сосредоточенно стоял у плиты, и продолжил: «Шарик на шею, цепь на грудь, Наши гопники не боятся ни бед, ни бурь. Если вдруг встретишь нас — держись крепче, Не успеешь моргнуть — уже под каблуком ты!» Вару почти танцевал, распевая куплеты, добавляя резкие движения руками, как будто его энергия была бесконечной. Его голос был грубоват, но с каким-то юмором, как у уличных певцов, не боящихся сказать правду в лицо. Он поднимал банку с энергетиком и закидывал голову назад, как если бы это было частью его ритуала. «На районе мы — это стиль, это сила, Нас уважают все, да даже и старики. Проблемы? Да мы их решим на месте, Не переживай, с нами никто не порвёт!» После последней строчки Вару широко улыбнулся, будто думая, что его песня — это настоящее произведение искусства, и посмотрел на нас с явно довольным видом, как если бы только что сказал важную истину. — Ну, что, нравится? — спросил он, не теряя самодовольства. — Кто ещё из вас будет моим фанатом, а? Вопрос был настолько серьёзно задан, что все, конечно, не могли сдержать смех, но Вару продолжал храбриться, в своей интонации не поддаваясь никаким сомнениям. Ромео и Феликс одновременно посмотрели на Вару, их лица сразу стали серьёзными, а глаза выразили полное негодование. Как если бы они вдруг попали в совершенно другую реальность, где не было места весёлым шуточкам или небрежным песням. — Вару, ты что, с ума сошел? — резко сказал Ромео, отложив ложку и посмотрев на него с полным недоумением. — Это что за… «гопники»? Ты что, с ума сошел, в самом деле? Феликс также не оставил без внимания такую выходку. Он сложил руки на груди и, сделав вид, что серьёзно обдумывает сказанное, выпалил: — Вару, ну ты и артист. Песню о гопниках? Ты серьезно? Ты же даже не понимаешь, о чем ты поешь! Это как — быть… глупым, что ли, или что? Мы тут все цивилизованные люди, а ты поешь, как будто из какого-то другого мира, из самых последних подворотней! Ромео продолжил с оттенком осуждения: — Мы тут, конечно, все с огоньком, но ты же сам понимаешь, что это… ну, как минимум, не самое лучшее решение для такого места, как наша кухня. Это же не шоу, не концерт на площади, Вару. Ты что, решил все перевести в какой-то... странный базар? Вару явно почувствовал напряжение в воздухе, но не сильно смутился. Его уверенность не исчезла, хотя взгляд стал немного более задумчивым, как если бы он вдруг начал осознавать, что его поведение не совсем вписывается в текущую атмосферу. — Эй, ребята, расслабьтесь! — с улыбкой заявил он, поднимая руки в знак примирения. — Это просто для фана! В жизни, как и в песне, иногда нужно быть немножко… да ну, как сказать... веселым, да? Это ж просто песня, все эти «гопники» — это для стёба! Но его слова уже не произвели ожидаемого эффекта. На лицах Ромео и Феликса ещё оставался отпечаток недовольства, как если бы они только что увидели нечто странное и непривычное, что нарушает их восприятие привычной реальности. — Да, конечно, для фана, — тихо пробормотал Ромео, явно теряя всякую надежду на то, что Вару может понять, где заканчивается шутка и начинается неуместное поведение. Феликс лишь покачал головой и вернулся к своей миске с остатками «Эксплозии вкуса», даже не желая больше продолжать обсуждение. Атмосфера в комнате теперь была наполнена легким напряжением, которое, казалось, повисло в воздухе, не желая исчезать. Вару понял, что, возможно, переборщил, но всё же, не теряя уверенности, махнул рукой и вернулся к своей банке энергетика, хотя внутри, похоже, он сам не был до конца уверен, чем же завершится этот неожиданный поворот событий. В дверь был вставлен ключ, и этот звук, как всегда, вызвал в воздухе напряжённое ожидание. Все мы, сидящие в кухне, замерли и, словно по инстинкту, начали гадать, кто же придёт с работы. В голове сразу промелькнуло несколько вариантов, но все они казались не вполне правдоподобными, как неуловимый шёпот возможных реальностей. Ромео был первым, кто нарушил тишину. Он взглянул на дверную ручку, потом на нас с заговорщицкой улыбкой. — Это может быть кто угодно. Может, Куромаку с очередной порцией плохих новостей. Или Пик — он всегда так идеально возвращается с работы, что аж страшно. — Он сам себе усмехнулся, как если бы его мысли об этих двух были чем-то привычным и понятным. Феликс, не отрываясь от своей миски, выглянул на дверь, и снова издал тот характерный звук своего смеха, который всегда сопровождал его подозрительные реплики. — Или это может быть Данте! А может, Габриэль решит вернуться пораньше? Представьте себе, как он ворвется сюда с кучей вопросов! — его глаза искрились любопытством, а он облизал ложку, уже предвкушая нечто забавное. Я мог бы предложить вариант, что это кто-то из нас — может быть, даже я, вернувшийся после того, как решился с посылкой, но все понимали, что никто не ждал меня. Каждый шаг казался каким-то чуждым и неуместным. Вару, который уже потерял интерес к песням и теперь задумчиво смотрел в окно, так же встревоженно обратил внимание на дверь. Его взгляд был не таким ярким, как обычно, а скорее раздражённым. Он вроде бы хотел сказать что-то ехидное, но в итоге лишь покачал головой. — Ну, кто бы ни был, главное, чтобы не ты Ромео с твоими планами на ужин. Уж лучше, чтобы был Куромаку с его привычкой приходить прямо к ночи, чем это всё! — сказал Вару, с сомнением поглядывая на Ромео, который собирался ответить, но тут же услышали звук открывающейся двери. В этот момент все затихли, и каждый из нас, как по команде, направил взгляд в сторону двери, на секунду замерев в ожидании того, кто же войдёт в этот момент. На пороге стоял Пик. Его фигура, кажется, слегка скользила в пространство, не нарушая общей тишины, но все мы, даже те, кто был самым поглощённым своими мыслями, одновременно ощутили его присутствие. Он всегда заходил так, будто был частью самого воздуха — не громко, но с тем особым вниманием, которое он уделял всему вокруг. На его лице не было явных признаков усталости, хотя поздний час говорил о многом. Он слегка склонил голову, и его глаза моментально скользнули по нам всем, будто проверяя, кто из нас ещё не слишком потерян в своих мыслях. — Ну что, кто тут чем занят? — его голос был мягким, но с каким-то оттенком небрежности, который сопровождал его появление. Он всегда как-то успевал быть одновременно не заметным и в центре внимания. Вару, наверное, первым пришёл в себя и, раздражённо вздохнув, бросил взгляд на Пика: — Ну ты вовремя! Мы тут всем составом ломаем голову, кто же вернется первым, а ты такой, бац, как будто не выходил. Где был? Пик не сразу ответил, просто откинул капюшон и зашёл в комнату, снимая свою сумку и повесив её на спинку стула, как будто это было самым естественным жестом в мире. — Встречи, разговариваю с людьми, — ответил он, как всегда кратко, но в его словах не было ни одной лишней детали. Это было его обычное поведение: он не любил вдаваться в подробности, предпочитая быть скромным и несколько загадочным. Ромео сразу подскочил и радостно похлопал его по плечу, хотя в его глазах было что-то такое, что можно было бы назвать лёгким беспокойством: — О, здорово! А мы тут все гадали, кто же в дверь постучит! Так что ты, по сути, разрулил наш вечер. Пик как-то странно усмехнулся, но ничего не сказал в ответ, просто присел на диван, чтобы снять свои ботинки. — А где остальные? — спросил он, оглядываясь по сторонам. — Или все здесь? Как всегда, его вопросы были ненавязчивыми, но после этого молчания, которое длилось чуть дольше, чем обычно, мы, как по команде, начали вздыхать и отвечать. Но Пик продолжал, как если бы у него была какая-то скрытая цель. — Кто-то успел поесть, кто-то ещё в раздумьях, — сказал он тихо, будто именно в этот момент с ним рядом происходили важнейшие события. Час прошёл, и квартира снова погрузилась в привычный хаос. Звуки смеха, спорных реплик и звяканья посуды заполнили пространство. Каждый из нас вернулся в свои привычные места, но только Феди не было. А всё остальное — как будто всё время стояло на одном месте. Никто не замечал, что я сижу в углу, пытаясь сливаться с обстановкой, надеясь, что никто не попадет на меня взглядом, что меня не тронет. Я сидел там, чуть свернувшись, поджав колени, и делал вид, что не существую. Тараканы и гусеницы, как настоящие участники какой-то абсурдной гонки, стремглав носились по стенам, по полу, по мебели. Их движения были столь стремительными и точными, что казалось, они знали этот дом лучше меня. Я пытался не смотреть на них, но каждый раз, как они пролетали мимо, мне казалось, что их движения были частью какого-то скрытого, мне недоступного мира. Я пытался держать дыхание ровно, но сердце болело. Не физически — скорее, как будто что-то внутри сжималось, создавая болезненное ощущение тревоги. Паника нарастала, и я не знал, откуда она пришла. Всё вокруг стало таким чужим, таким громким, будто каждый предмет в этой квартире кричал, и мне не удавалось найти покоя. Я пытался спрятаться, скрыться, но комната казалась тюрьмой, куда я сам себя заточил. Вдруг кто-то прошёл мимо меня, и я вздрогнул, надеясь, что меня не заметят. Но они всё равно не обратили внимания. Я был так обострённо восприимчив к каждому движению, каждому звуку, что ощущал себя совершенно не в своей тарелке. В голове только одна мысль — лишь бы не попасть под чей-то взгляд, не попасть в центр внимания, не стать частью этого непредсказуемого хаоса. Сколько времени прошло? Могло пройти минуты, а могло быть и больше. Но я сидел и не двигался, как будто был частью этого хаоса, как будто сам был не более чем скользящей тенью, переживающей этот странный, бессмысленный момент. Я встал с места и, не осознавая, что делаю, направился в ванную. Кажется, это было единственное место, где я мог остаться наедине с собой, уединиться от всех, кто сейчас находился в комнате. Каждое движение было механическим, будто я был в трансе, как будто сам не знал, куда и зачем иду. Сегодня я пересилил себя. Я впервые за долгое время решился выйти из дома, переборол свой страх и вышел на улицу. Не в первую очередь ради себя, а ради Ромео, потому что так и не знал, где почта. Я впервые за несколько недель сделал что-то за пределами этого безумного пространства, этого замкнутого мира, который стал моим домом. Когда я стоял там, в аптеке, с коробкой и таблетками в руках, я ощутил, что даже самые простые действия требуют невероятных усилий. Это было то самое чувство, когда физическая нагрузка кажется лёгкой, а эмоциональное напряжение не отпускает, не даёт тебе просто вздохнуть. Я будто бы чувствовал, как с каждым шагом, с каждым действием, я теряю силы. И вот теперь, стоя в ванной, я понял, что моя батарея себя исчерпала. Я больше не могу продолжать так, как раньше. Всё это постоянное давление, вечный страх, тревога и бессмысленные действия в этом доме — они опустошили меня. Не было радости, не было желания делать что-то для себя. Только пустота, заполняющая пространство. Я потерял всякую энергию, даже для того, чтобы повернуться к себе, к своим мыслям. Я посмотрел на своё отражение в зеркале. Никаких эмоций. Просто человек, который наконец-то осознал, что исчерпал все свои силы, что больше не может держать этот груз на плечах. Я закрыл глаза, надеясь на какой-то отдых, но я знал: это лишь кратковременное облегчение. Ты устал, и это чувство охватывает тебя, поглощает каждую клетку. Каждый шаг становится тяжёлым, каждое дыхание — будто с усилием. Ты не можешь больше продолжать играть в этот бесконечный театр, где ты всегда должен быть на сцене, всегда в движении, всегда с кем-то, всегда что-то делать. Ты просто хочешь остановиться. Просто дать себе время, чтобы не думать, не чувствовать, не реагировать. Просто быть. Но даже в этом желании что-то тревожит. Может, ты боишься, что эта усталость не просто физическая, а нечто большее, что прячется внутри, в мыслях и чувствах, что делает всё ещё тяжелее. Ты не можешь даже найти слова для этого состояния — оно просто есть. И оно не отпускает. Ты смотришь в зеркало и видишь, что твои глаза устали. Не только тело, но и душа, и мысли. Всё это время ты пытался игнорировать эту усталость, стремился двигаться вперёд, будто пытаясь избежать чего-то. Но теперь, когда ты остановился, она догнала тебя. Ты устал, и это нормально. Не нужно больше заставлять себя быть чем-то, кем ты не являешься. Ты заслуживаешь отдыха. Крик Фёдора прорезал тишину, и я дёрнулся от неожиданности, но остался стоять в ванной. Моё тело было словно парализовано, а мысли путались в голове, не в силах вырваться наружу. Вдруг мне стало сложно дышать, и всё, что я хотел — это остаться в этом маленьком укрытии, где никто не сможет меня найти, не нужно будет отвечать ни на какие вопросы. Крик был наполнен чем-то таким, что сразу пробуждало в тебе чувство вины. Он не просто требовал объяснений, он как будто обвинял, как будто уже знал, что что-то не так, что-то сломалось в этом доме. В его голосе звучала тревога, раздражение, но и отчаяние, как у человека, который не может найти ответы. Это не был обычный вопрос, это был вызов. Но я не мог выйти из ванной. Страх, паника и усталость были слишком сильными, чтобы я мог с ними справиться. Все эти дни напряжения, скрытые переживания, всё это накопилось внутри, и теперь, когда Фёдор вернулся, он вдруг стал символом этого хаоса, этой невыносимой нагрузки. Я знал, что мне не хватит сил объяснять, что происходит, что я сам не понимаю, что именно. И вот, пока его голос звучал где-то за дверью, я стоял, прижавшись спиной к стене, пытаясь понять, почему вдруг так тяжело быть собой. Почему это место, эти люди, эта жизнь так давят на меня? Я забрался в пустую ванну, где обычно спал Ромео, и с трудом устроился. Вода давно высохла, но на плоском дне оставался лёгкий след от его тела, когда он вытягивал свои ноги, и в этом пространстве было что-то успокаивающее. Мне не нужно было думать о том, что происходит за дверью, не нужно было слышать вопросы, которые меня уже не касались. Я закрыл глаза и позволил себе забыться, хотя боль в груди не исчезала. Здесь, в этом пустом уголке, я мог хотя бы ненадолго быть вне всего. Мои мысли растворялись, уходили в туман, и я больше не хотел знать, что происходит за пределами этой ванны. В её изоляции было что-то знакомое, почти успокаивающее, как если бы я вернулся в состояние до того, как всё начало рушиться. Тихий звук в ванной — это был я, моя собственная тишина, попытка отгородиться от мира, даже если всего на несколько минут. В моём теле оставался тот тяжёлый груз усталости, который не отпускал, но здесь, в этом укрытии, хотя бы на время я мог забыть о нём. Слёзы, незаметно катившиеся по щекам, приносили какое-то странное облегчение. Они не были громкими, не были бурными, скорее тихими, словно они сами искали выход, как если бы тело решило сбросить груз, который давно не мог нести. Каждая капля, стекающая по лицу, растворяла хотя бы немного боли, хотя бы на момент. Это было странное облегчение, будто я наконец-то мог позволить себе быть уязвимым, позволить себе чувствовать без защиты. В ванной, в этом маленьком укрытии, я мог быть собой. Я больше не думал о том, как мне нужно справляться с жизнью, как нужно быть сильным, сдержанным и всегда готовым отвечать на чужие вопросы. Здесь не было нужды ничего скрывать, ничего скрывать от себя. Слёзы текли легко, они вымывали изнутри все накопившиеся чувства, и я, хоть и не знал, что будет дальше, хоть и не знал, сколько времени я смогу оставаться в этом состоянии, чувствовал хоть малое облегчение. Я уснул. Это было как долгожданное исчезновение, как падение в пустоту, где не было ни ожиданий, ни тревог. Тело окончательно расслабилось, и я позволил себе забыться, не думая о том, что меня ждёт, не думая о том, что я оставил за пределами этой ванной. Всё, что осталось, — это тишина, которая оглушала, словно мир за пределами этой маленькой комнаты просто исчез. Не было вопросов, не было страха, не было боли — только пустое пространство, где я мог просто быть. И, возможно, это было самое большое облегчение, которое я ощущал за долгое время. Слёзы высохли, а я, будто бы в поисках защиты, погрузился в сон. Этот мир не был реальностью, и в какой-то момент мне стало всё равно, насколько он далёк от того, что я знал. Я уснул, и в этом сне, в этом мире без вопросов и ожиданий, я, наконец, мог немного отдохнуть.