Пик

Я открыл глаза. Замечательно. Пол. Снова. Холодный, неласковый, совсем не тот, что на рекламных щитах про уютный дом. Видимо, диван снова был занят — как неожиданно. Я медленно сел, будто кто-то разбирал мои суставы и собрал обратно кое-как, и посмотрел вперёд. Феликс. О, наш лучик счастья. Лежал, растянувшись на моём законном диване, как кот после полдника. У него было такое выражение лица, будто он только что спас мир… и теперь заслуженно отдыхает. Классический Феликс: если не радуешься — ты либо грустный, либо скучный, либо, не дай бог, отравляешь атмосферу. А у него атмосфера — святая, как дыхание единорога. Он улыбался во сне. Видимо, видел сны о мире, где все танцуют под его любимую музыку, едят мороженое и никогда не сомневаются в том, что весело. Я встал с пола, спина хрустнула так, будто внутри был не позвоночник, а пачка сухарей. Ну конечно, пятнадцатое декабря. За окном снежный мрак, квартира в привычном беспорядке, Федя — уже на парах. Как всегда, не разбудил. Он уходит так тихо, что иногда мне кажется, он просто растворяется в воздухе. Даже кофейная кружка не дрожит, когда он идёт по кухне. Будто призрак с дипломом. А я — снова один. Среди весёлых клоунов, философов на каникулах и артистов бытового цирка. У меня, видимо, роль злого соседа. Или этого «молчуна из угла», который вечно с перекошенным лицом и «не в духе». Но знаете, что смешнее всего? Я всерьёз надеялся сегодня проснуться на диване. Я встал и, не придавая значения своим мыслям, пошёл по квартире. Мои шаги не были ни быстрыми, ни уверенными — просто двигался туда, куда вёл инстинкт. Шум шагов по полу, пыль, как обычно, взметалась вверх. Вот она — моя квартира. Площадка для безумных экспериментов, где каждый день становится новый абсурд. Я зашёл в комнату Феди, в котором тоже царил свой порядок хаоса. Вдруг заметил фигуру в углу. Это был Куромаку. Он сидел, поглощённый книгой, единственный свет — тусклый и слабый, от лампы, горящей на столе, где тени, казалось, ходили по своим делам, как старые знакомые. Куромаку погружён в чтение, и его фигура почти сливалась с темнотой, словно он стал её частью. Если бы не этот светлый отблеск от страницы, я бы мог подумать, что он — всего лишь часть ночного пейзажа. Не в силах сдержать раздражение, я подошёл к выключателю и включил свет. В этот момент Куромаку шипел, как кошка, или как вампир — не разберешь. Я мгновенно ощутил его взгляд, полный недовольства. Он поднял глаза, и его лицо стало более выразительным в ярком свете. — Выключи! — его голос был резким, как всегда, когда его что-то беспокоило. Я усмехнулся. Как всегда, он был настолько поглощён в своём мире, что свет был для него явлением почти агрессивным. Но я ведь тоже хотел видеть, что происходит. Я хихикнул, не сдержавшись. — Ну, что такое, Несферату? Бессонница? — я знал, что его раздражает, когда я подшучиваю над ним, но в тот момент не мог удержаться. Куромаку, как всегда, наигранно улыбнулся, его глаза оставались холодными и безэмоциональными, но в какой-то момент я заметил лёгкий блеск, словно он подбирал слова, чтобы не дать мне ни малейшего повода для нового укола. — А как ты угадал? — его голос был насыщен сарказмом, в котором скрывалась лёгкая тень усталости. — Очевидно, что ты догадался сразу, как только увидел меня в этой тьме. Он отложил книгу и сидел, как всегда, спокойный, даже слегка усталый, его взгляд всё ещё оставался холодным, но какой-то внутренний интерес всё же пробивался сквозь эту маску. — На работу идёшь? — спросил я, лениво прислоняясь к дверному косяку. Куромаку взглянул на меня поверх книги, слегка прищурился, словно оценивал степень моего любопытства, и с тяжёлым вздохом закрыл её. — А у меня есть другой выбор? — его голос был сухим, сдобренным сарказмом, но в нём читалось смирение с неизбежным. — Конечно иду. Он потянулся, словно древний старец, которого только что разбудили после столетнего сна. — Ромео уже проснулся? Я пожал плечами. — Не знаю. — Будем будить? Я скептически выгнул бровь. — Будем будить по-нормальному, а не как ты. Куромаку изобразил выражение искреннего недоумения, будто я его несправедливо оклеветал. — Хорошо, твоя взяла, — сказал он, поднимая руки вверх в жесте показного согласия. Но я знал: его понимание «по-нормальному» всегда оставалось большим вопросом. Мы вышли из комнаты Феди, и Куромаку, потянувшись, пробормотал: — Надеюсь, Ромео не заснул в кастрюле. Я усмехнулся. — Это Ромео, он может. Когда мы проходили через кухню, на столе обнаружилось подозрительно смятое одеяло. Я взглянул на Куромаку, и он без лишних слов ткнул его пальцем. — Надеюсь, это просто бесформенная куча тряпок, а не сам субъект, — пробормотал он. Одеяло дёрнулось. — Не трогайте меня, я дух, — раздался приглушённый голос из-под него. Куромаку раздражённо поморщился. — Дух чего? — Дух сна, дух усталости… дух, которому нужно ещё пять минут. Куромаку обернулся ко мне. — Вероятность того, что он добровольно встанет в ближайшие полчаса, составляет менее трёх процентов. Придётся применять методы внешнего воздействия. Я вздохнул и вместе с ним схватил одеяло за края. — Готов? — Всегда. Мы дёрнули одеяло, и оно сползло, оставляя Ромео сидеть на столе с выражением абсолютной душевной боли. — Жестокие люди! За что?! Я хмыкнул. — За то, что у нас работа и учёба, а ты валяешься тут, как одуванчик на ветру. Ромео тут же приоткрыл один глаз. — Одуванчик — это мило. Куромаку раздражённо выдохнул. — Вставай. Или я поставлю чайник и начну капать кипятком тебе на лоб. Ромео, которому, видимо, уже не раз приходилось сталкиваться с методами Куромаку, мгновенно сел. — Вы — чудовища. — А ты — закономерный объект воздействия, — холодно заметил Куромаку. — Моя жизнь катится в пропасть, — простонал Ромео, закрывая лицо руками. — Не катится, а движется по наклонной траектории под углом примерно сорок пять градусов, — поправил Куромаку. — И твои утренние позывы к драматургии этому только способствуют. Ромео вздохнул, поправил растрёпанные волосы и бросил нам скорбный взгляд. — Хорошо, я встану. Но знайте — однажды вы проснётесь, а меня не будет. — Отлично, тогда на диване можно будет спать нормально, — я хлопнул его по плечу. Куромаку покачал головой. — Вероятность того, что ты действительно куда-то денешься, составляет меньше одного процента. Ромео картинно вздохнул и направился к умывальнику, по пути причёсываясь пальцами. — Ваша бездушность пугает. — Взаимно, — буркнул Куромаку и направился ставить чайник. Я просто усмехнулся. Новый день начинался так же, как и все предыдущие — с предсказуемого хаоса. Все начали приводить себя в порядок. Ромео, наконец, появился из ванной с идеально зачесанными волосами и блеском в глазах, как будто только что вернулся с фотосессии для какого-то модного журнала. Он щёлкнул пальцами, подходя к нам. — Ну что, мальчики, готовы покорить мир? Или хотя бы поработать сегодня, а? Я поднёс чашку с чаем к губам и посмотрел на него с полным отсутствием интереса. — Вряд ли ты станешь великим бизнесменом. — О, ты просто завидуешь, — фыркнул Ромео, не замечая иронии в моём голосе. Он опять что-то намурлыкал про покорение мира и пошёл на кухню, чтобы взять из холодильника ещё один бутерброд. Куромаку, закинув глаза, произнёс: — Если бы у тебя было хоть малое представление о финансовой грамотности, ты бы не делал таких заявлений. Ромео махнул рукой, будто он говорил о чём-то банальном и неважном. — Всё, что мне нужно, — это два хороших подарка и куча комплиментов. Остальное как-нибудь само получится. Я устал от этого. Всегда одно и то же. Тем временем, Куромаку уже с полчаса пытался сосредоточиться на какой-то статье, но даже ему было сложно, когда в комнате такой хаос. — Ты уверен, что можешь выжить, находясь среди нас двоих ? — я подмигнул ему. Куромаку отложил бумагу и повернулся ко мне. — Уверен. Мне нравятся минимальные шансы на успех. Я могу считать это вызовом. Я рассмеялся, но не стал спорить. Даже в этом хаосе, кажется, он был самым уравновешенным. Вдруг Ромео вернулся с бутербродом, полный решимости. — У нас сегодня реальная миссия! Я обещаю, что это будет весело. Я покачал головой. — Ты же не понимаешь, как серьёзно всё это. — О, я понимаю! Просто ты слишком много думаешь. А нужно действовать! Я вздохнул. Вроде бы всё начиналось как-то нормально, но Ромео и Куромаку снова настраивали меня на день, полный парадоксов. Я услышал писк. Такой тонкий, пронзительный, будто кто-то ударил по кастрюле голосом плюшевой игрушки. Этот звук в нашем доме был хорошо знаком. Так пищат либо хомяки в брачный сезон… либо Феликс, когда просыпается, осознав, что жизнь началась без него. И хомяков, к сожалению, у нас нет. Они бы, может, даже меньше суетились. Из кухни донеслось еще одно «Ааааа!» — теперь уже с оттенком паники. Потом — грохот, звон ложек, и чей-то сдавленный всхлип. Секунду спустя в коридор вылетела подушка. Следом — тапок. Потом, будто по сценарию абсурдного театра, с важным видом прошла тараканиха и пропала в ванной. Я невольно задумался: может, она просто решила уехать от этого цирка. Я потянулся, поправляя футболку и подошёл к кухне, как к месту преступления. Там, среди следов борьбы с утренним недосыпом, стоял Феликс. Его волосы напоминали ёжика, пережившего три фена подряд и ураган эмоций. На его лице читалась одновременно и трагедия, и светлая вера в то, что день ещё можно спасти. — Доброе утро, — сказал я, облокачиваясь на дверной косяк. — Ты что, снова пытался телепортироваться во сне? — Я… услышал птиц! — Феликс сделал пафосную паузу. — И подумал… весна. — Весна, — повторил я с осторожной насмешкой, — 15 декабря? Куромаку в этот момент вышел из комнаты с книгой в руке. Вид у него был такой, будто его только что вызвали на подмену Богу разруливать абсурд. — Среднестатистическая зима длится от трёх до пяти месяцев в умеренном климате, — сообщил он сухо. — Сегодня 15 декабря. Весна наступит через 75 дней. Примерно. Если не случится климатического коллапса. Феликс не растерялся. Он расправил плечи, вздохнул глубоко и с драматическим блеском в глазах ответил: — А если я чувствую весну внутри? Мы с Куро переглянулись. — Весна у тебя в голове, Феликс, — сказал я. — Там вечная капель, птички поют и бабочки размножаются. Феликс надулся, но на секунду — потом снова засиял, как новогодняя гирлянда на батарейках. Вот за это его и нельзя было ненавидеть. Хоть иногда очень хотелось. — Ладно, мы одеваемся и идём на свою работу, — сказал я, уже расстёгивая первую пуговицу рубашки, которая, кстати, ещё с позавчерашнего дня подозрительно пахла кофе и драмой. Я — в бар. Это звучит, конечно, не как призвание, а как приговор, особенно когда ты знаешь, что вечером тебе предстоит слушать, как человек с глазами устриц будет три часа подряд рассказывать о том, как его бросили в девятом классе. Но, с другой стороны, там хотя бы алкоголь, деньги и относительная иллюзия порядка. Куромаку, с видом человека, у которого вся Вселенная записана в ежедневнике, уже аккуратно заправлял рубашку в брюки и проверял папку с бумагами. Его мир — офис, где царит иллюзия логики, где можно делать отчёты, графики и даже, если повезёт, разговаривать с людьми, способными своими силами построить фразу без междометий. А Ромео… Ромео с выражением роковой страсти застёгивал свой кожаный ремень поверх шелковой рубашки, будто собирался не на работу, а на свидание с собственной харизмой. Его маршрут пролегал в бутик моды — то самое место, где можно страдать поэкзистенциально перед зеркалом, примеряя восьмую рубашку подряд и рассказывая клиентке о её «тёплом цветотипе» с выражением астролога. — Мы, — продолжил я, уже натягивая куртку, — трое героев. Один льёт коктейли, второй пишет отчёты, третий продаёт стразы. Где наша бронза? — Я хочу золото, — бросил Ромео, обрызгивая себя духами так, будто пытался задушить сомнения. — А я хотя бы чтобы я не забыл про обед, — буркнул Куромаку и начал укладывать в портфель нож (для еды а не для людей) и книгу про поведенческие аномалии в городской среде. Каждый — по маршруту, по функции, по своим причудам. Мы, как бы это сказать… коллективный организм. Распадающийся на части каждый день в восемь утра. Через пятнадцать минут я уже стоял у стойки бара — моего личного театра абсурда, храмового шатра под названием «вселенная Санта Барбары», где каждый вечер обязательно кто-то страдает, кто-то признаётся в любви, а кто-то дерётся из-за оливки в коктейле. Здесь всё — как в бесконечном сериале: громкие реплики, долгие взгляды, драматичные вздохи, и музыка на заднем плане, которая всегда звучит не к месту, но почему-то в тему. Я вытер стойку, которая к этому часу ещё была более-менее чистой, и посмотрел в зал. Бар ещё дремал, лениво потягиваясь, как кот в луче солнца. Только парочка одиночек сидела у окна — один, кажется, коллекционировал собственные сожаления, вторая листала телефон с такой сосредоточенностью, будто пыталась выйти из тела через TikTok. За стойкой я чувствовал себя богом малых трагедий. Знал, кто с кем спал, кто кому должен, кто кого терпит, кто у кого в чёрном списке. Знал, кто выпьет своё «как всегда» и попытается не расплакаться, кто по ошибке закажет мартини и сделает глоток, как будто пьёт яд. В баре не было сюрпризов — только вариации старых драм. Но, если честно, я их любил. Своей уставшей, слегка циничной любовью. Потому что, даже если у тебя болит спина и ты не выспался, когда тебе бросают на стойку трёхрублёвую монету и говорят: «Спасибо, брат», — ты знаешь, зачем ты здесь. Ты — зритель и актёр одновременно. Ты — бармен. Ты — человек, которому расскажут то, что больше никому не говорят. А ещё тут есть коньяк. И по вечерам его можно наливать себе. Только себе. В малюсенькую рюмку. Словно лекарство от самой жизни. Ко мне подошёл мужчина — тяжёлой походкой, как будто каждое колено протестует против его образа жизни. Шапка на бекрень, пуховик расстёгнут, запах... такой, что можно мариновать мясо без уксуса. Он с трудом уселся на барный стул, скрипнув им, как вступлением к балладе разрушенной печени. — Здаров, я Витёк, — представился он, слегка опираясь на стойку, будто она была последней надеждой не опрокинуться в небытие. Витёк. Имя, которое звучит как диагноз. Пропитый, прокуренный, слегка хриплый... Витёк — это не просто имя, это образ жизни. Им можно называть марку дешёвого самогона. Или целую философию: «Живу, как Витёк». Ему оно подходит. Слишком подходит. Я чуть приподнял бровь, пытаясь изобразить нейтральное дружелюбие. Не суди книгу по обложке, конечно. Но если обложка пахнет спиртом, а страницы слеплены чем-то липким, ты как минимум берёшь эту книгу в перчатках. — Ну, привет, Витёк, — сказал я, начиная мысленно оценивать, не будет ли он потом требовать налить «в долг». — Что будешь? — А чё у тебя есть такого… чтоб с утра и в душу? В душу… Интересный критерий. Обычно такие напитки идут либо в рюмке, либо в ведре. — У меня всё есть. Вопрос — на что у тебя хватает. Деньги-то есть, Витёк? Он достал из кармана смятый десяток и гордо уставился на меня, будто только что предложил мне выкупить долю в нефтяной компании. Я вздохнул. Ну что ж. Добро пожаловать в Санта Барбару, Витёк. Сегодня ты — наш новый второстепенный персонаж. Следующим за стойку подошёл мужчина с таким видом, будто его кто-то сшивал из осколков нервных срывов. Он сразу, без вступлений, потребовал: — Водку. Голос — глухой, будто проскрипел через тысячу сигарет и три несчастных брака. Я поставил перед ним рюмку, он тут же опрокинул её, не закусывая, словно хотел продезинфицировать изнутри остатки собственной души. И началось. — Измена, — выдохнул он с пафосом трагедии античного масштаба. — Это не просто предательство. Это… философия. Это поворотная точка в сценарии жизни. Это... мать её, выбор жанра: драма, комедия или триллер. Я пытался не смеяться и делал вид, что вытираю стойку, но слушал внимательно. Потому что когда человек начинает фразу с «измена», он обычно заканчивает её либо слезами, либо дракой. — Она сказала, что мы "отдалились". А я что, география, чтобы к ней приближаться по её желанию?! — он хлопнул ладонью по стойке. — А потом, знаешь, что? Она изменила. С каким-то… йогом.Представляешь? Я — мужик, сварщик! А он — йог! У него даже обуви нет! Он заказал ещё. Я налил. Он выпил. И продолжил, не снижая накала: — Измена — это не поступок. Это образ мышления. Это сюжетная ветка, обёрнутая в другую ветку, но обе — измена. Это как матрёшка из боли. Открываешь — а там снова боль. И снова. И снова. — Может, хватит уже? — тихо спросил я, но он будто не услышал. — А знаешь, что самое страшное? Я думал, я прощу. Но чем больше думаю, тем больше хочется устроить симфонию разрушения: её подруге написать, её начальнику показать переписки, собаке рассказать — пусть тоже знает, с кем живёт! Я кивнул. Профессиональное сочувствие. Бармен всегда на линии огня — мы слушаем такие исповеди чаще, чем психотерапевты. Но его монолог, как и водка, быстро подошёл к дну. Он поставил рюмку, глубоко вздохнул и вдруг прошептал: — Хотя… может, это я виноват. Может, я сам изменил первым. Но я ведь не йог. Я просто ошибся. Разница ведь есть? И снова — тишина. Только тихий звон стекла, когда он поставил пустую рюмку на стойку. И я понял — он пришёл сюда не за водкой. Он пришёл за прощением, которого, возможно, нигде не найдёт. Следующий, кто подошёл к стойке, был воплощением архетипа роковой дамы, только, судя по всему, пьяной и слегка не в себе. Её походка была уверенной, хотя в её глазах уже отражалась та сумбурная искра, которая сопровождает тех, кто слишком долго встречается с алкоголем. Она подошла ко мне, оценивающе взглянув, и я почувствовал, как её взгляд скользит по мне, в поисках чего-то, что, похоже, она видела, но не понимала. — Ты что, девушка? — её голос был тягучим, словно она не пыталась угадать, а просто утверждала. Она смотрела на меня, как если бы я был всего лишь очередной игрушкой на её полке, но её взгляд был вкрадчивым, словно она бы уже успела забрать на полку всё, что только можно было. Я поднял бровь, немного удивлён, но постарался не выдать своей реакции. В конце концов, это не первый раз, когда меня принимали за девушку. — Я парень, — сказал я, не скрывая лёгкой насмешки в голосе. Она прищурилась, кажется, оценивая мои слова, но не успела сразу ответить. Минуту, две. Потом, ухмыльнувшись, она скрестила руки на груди, будто пыталась проверить правдивость моего утверждения. — А где удостоверение? — её голос стал холодным и подозрительным, с ноткой пьяной настойчивости. Я медленно покачал головой, смотря на неё с лёгким раздражением, уже понимая, куда это всё ведёт. — Оно всегда со мной, но показывать не буду, — ответил я, без особых эмоций, просто фиксируя её реакцию. Она, как будто прочитав мои слова, сделала глубокий вдох, села на барный стул, едва ли не роняя бокал, и посмотрела на меня с новым интересом. Её выражение лица изменилось — теперь в её глазах было что-то, что можно было назвать сомнением, но и искренним любопытством. Она явно не ожидала такого ответа, и, возможно, это как-то сбивало её с толку. Но продолжать разговор с ней уже не хотелось. Её интерес ко мне, хоть и был разбавлен алкоголем, не выглядел слишком искренним, а я и не собирался становиться объектом очередной пустой игры. Я сделал вид, что меня отвлекли другие посетители. Как бы там ни было, в таких местах всегда есть что-то, что нужно делать, когда разговор начинает затягиваться. Потому я просто развернулся и пошёл по направлению к другому столу, оставив её наедине с её мыслями. Впрочем, не прошло и минуты, как я услышал её хмурое «ну, конечно» за спиной, но я уже не особо обращал на это внимание. После всех этих персонажей — Витька, проповедника измен и роковой дамы с перебором — мне казалось, что бар на сегодня исчерпал лимит абсурда. Но нет. Жизнь, как всегда, щедро докладывает сверху. Он подошёл ко мне с выражением лица, будто только что познал истину вселенной, хотя на деле скорее просто вычитал очередной бред в каком-то пацанском паблике пятилетней давности. Одет он был, как человек, у которого одновременно есть доступ к тренажёрному залу, чату «Брат за брата» и старому холодильнику. Его взгляд был сосредоточен и даже немного тревожен, как у человека, на чьих плечах лежит тяжесть великого пацанского знания. — Понимаешь, брат… — начал он, глядя в пространство чуть выше моей головы, — пацан не тот, кто на словах, а тот, кто в душе. Настоящий пацан — это не стиль, это состояние внутреннего стояния! Я моргнул. Один раз. Второй. Я даже чуть приоткрыл рот, но он уже продолжал: — Брат — это не тот, с кем в клуб ходишь. Это тот, кто тебя из-под суда вытащит, если что. Жизнь, брат, она как хардкор, не каждый выдержит. Он говорил как человек, которому поручили озвучить философию из дешёвого паблика во «ВКонтакте», где вместо аватарки — бицепс на фоне заката, а под каждым постом — сто лайков от людей по имени Жека, Илюха и Махмуд. — Настоящий пацан — это тот, кто никогда не сдаётся. Даже если жизнь бьёт тебя лопатой по затылку, ты поднимаешься, плюешь в небо и идёшь дальше! — с жаром продолжал он. — А если не идёшь? — не выдержал я. Он задумался. Видимо, на этот случай форум ответа не предусмотрел. — Ну… тогда, брат, ты просто отдыхаешь перед новым рывком, понял? Я кивнул. Или сделал что-то, похожее на кивок. Я был не уверен. Мозг начал тихо выключаться в целях самосохранения. — Короче, брат, помни: не важно, что ты носишь. Важно, что ты носишь в сердце. А в сердце у пацана должен быть нож, воля и уважение к маме. Он хлопнул меня по плечу, как будто передал мне древнюю истину, и пошёл дальше, расправив плечи, будто выиграл спор с мирозданием. А я остался, слегка оглушённый, будто только что получил философскую пощёчину от вселенной, которая слишком долго сидела в тренажёрке и читала паблики из 2011-го. Я налил себе воды. Бар продолжал жить своей жизнью. Вечером я сменил барную стойку на вход и привычную иронию — на суровое выражение лица. Теперь я был вышибалой. Может, профессия и не самая благородная, не престижная и не обязывает к белой рубашке и словам вроде «синергия» и «капитализация», но… кто я, чёрт возьми, такой, чтобы нос воротить? Где-то ведь должен быть хотя бы один человек , способный вытолкать навеселившегося философа в камуфляжной куртке обратно на улицу, пока он не решил пересобрать мироздание из пивных бутылок. Иногда мне казалось, что на моём лбу можно было бы повесить табличку: «Лидер». Хотя нет — не «лидер», а «один из тех, кто по дефолту должен разруливать всё дерьмо». Именно так. В компании таких, как мы, не было места четкой иерархии — но если нужно было вытащить Ромео из женского туалета, уговорить Феликса не устраивать мини-концерт на кухонной плите или сдержать очередной безумный план Вару — все почему-то смотрели на меня. «Ты же у нас главный», — говорили они. Да? А зарплата где тогда «главного»? Вот и стою теперь здесь, на входе в местный бар, где дым сигарет смешивается с дешевым парфюмом, а музыкальные вкусы застряли где-то между шансоном и безумным техно. Дверь открывается, и я на автомате вскидываю взгляд. Мужик в драных джинсах, с лицом, как будто проиграл бой подушке и остался недоволен. — Пропустишь? — Сегодня без подушек, брат. Иди проспись. Я снова остаюсь один, опершись о стену. В груди гулко отзывается усталость. И где-то глубоко внутри сидит мысль: может, я и правда лидер. Просто не из тех, что ведут за собой в светлое будущее — а из тех, кто следит, чтобы это самое будущее хотя бы не споткнулось по дороге. Следующим ко мне подошёл шкаф. Не мебельный, а человеческий — ростом с холодильник, шириной с двух Ромео и взглядом, как у быка, которого три дня дразнили красной тряпкой и пообещали, что в баре его ждёт та самая тряпка и бесплатная выпивка. Он подошёл, шатаясь, как башня Дженги в момент, когда игрок уже трясущейся рукой тянет последнюю нижнюю детальку. — Эээ… пуссссти… — прогудел он. Я прищурился. — Ты, кажется, уже сегодня был. — Не-е… Это не я… Это мой брат… близнец! — Ты один в два метра с половиной и шеей, как бензобак. Не смеши. Он сделал шаг вперёд. Тень упала, и я ощутил лёгкое давление: будто на меня катится стена с голосом водителя маршрутки и руками экскаватора. — Я сказал, пусти, — уже не просительно, а так, как говорят последние слова перед тем, как начинается драка. Я вздохнул. — Послушай… Ты либо разворачиваешься и идёшь пить квас, либо я вызываю своего секретного оружия. Феликса. Он нахмурился: — Кто это? — Это тот, кто споёт тебе про дружбу, обнимет, расплачется и начнёт терапевтировать твою детскую травму. Поверь, никто не уходит прежним. Он на секунду задумался. Потом — развернулся. И ушёл. Следующим подошёл тип, которого я с ходу мысленно окрестил «чечик с ножом». Потому что, собственно, в его руке был нож. Не кухонный — такой носят те, кто заранее знает, что вечер может закончиться плохо. Или начаться. Он был щуплым, как палка острого перца, с глазами, в которых сверкало то ли бешенство, то ли поэтическое вдохновение на грани с психозом. Волосы торчали в разные стороны, словно он сушился головой в розетке, а губы дёргались — будто он разговаривал сам с собой. — Эй, брат, — сказал он, и нож едва заметно качнулся в его руке, как маятник. — Ты ведь не будешь мешать мне войти? Я опёрся плечом о косяк и посмотрел на него. В глазах не было страха — были рабочие будни. Бар — это как психбольница, только пациенты приносят деньги. — А ты ведь не собираешься резать никого в этом заведении? Он ухмыльнулся. — А если и да? — Тогда ты окажешься в компании шкафообразного парня, которого я отправил к психологу по имени Феликс. Он уже поёт ему песни о внутреннем ребёнке и нежно гладит по лбу. Улыбка чечика слегка потухла. Он, похоже, знал, кто такой Феликс. Или просто почувствовал вибрацию ужаса при одном упоминании. — Шутка, — сказал он и убрал нож за пазуху. — Я просто попить. — Без ножа. Он поднял руки, будто сдавался, и прошёл мимо. Я остался на месте, усталый и всё больше уверенный: если бар — это вселенная Санта-Барбары, то я тут точно играю сразу и вышибалу, и священника, и местного экзорциста. Всё произошло в одну секунду. Даже не в секунду — в полусекунду, в резкий срез времени, когда мысли ещё не успевают родиться, но тело уже действует. Я почувствовал, как атмосфера изменилась — будто воздух сгустился, стал липким, тяжёлым. И тогда, как по команде, он рванулся. Я успел только моргнуть, как он уже мчался на меня с ножом, глаза его горели безумием, дыхание вырывалось хрипами. Я дёрнулся в сторону, инстинктивно, но не совсем успел. Я не успел. Просто не успел. Удар был почти ласковым, как дуновение ветра — и вдруг по щеке обожгло. Я отшатнулся, резко вдохнув носом — и понял, что по лицу течёт кровь. Встретился с его глазами — в них не было ни страха, ни раскаяния. Только пустота, яркая и сверкающая, как пустая бутылка на утреннем солнце. Я выдохнул, сжав зубы. Щека — цела. Нос — чёрт… будет шрам. Но я всё ещё стоял. А он — нет. Мои руки сработали быстрее, чем мысли. В какой-то момент я выбил нож, в другой — уже прижал его к полу. Где-то кто-то кричал. Кто-то звал полицию. Кто-то снимал. Как всегда. Но мне было всё равно. Я чувствовал, как кровь стекает на губу. Горячая, настоящая, доказывающая: я жив. Шрам будет напоминанием. Я выпрямился, потирая шрам на носу, ощущая, как пульсирует боль, но не давая себе расслабиться. Этот тип, с которым я только что разобрался, всё ещё сжимал зубы, его глаза были злыми, но и растерянными. Я видел, как он собирался что-то сказать, но вряд ли знал, как начать. Вместо слов он лишь тяжело дышал, будто только что пробежал марафон. — Ты что, с ума сошел? — сказал я, отряхивая руки. — С ножом, черт возьми, да это просто бар, а не поле боя. В голове звучали мысли о том, как это будет: снова глотать таблетки, снова на следующий день вешать на плечи привычную маску, но не ощущать жизни. Задумчиво взглянул на свою ладонь, на которой всё ещё оставалась капля крови. Это снова не было «геройским моментом». Это было скучно. И бесполезно. Пацан не двигался, но продолжал сжимать кулаки, как будто пытаясь найти хотя бы каплю гордости среди всей своей слабости. Я вздохнул, развернувшись и оглядывая бар. — Где охрана, к черту? — пробормотал я, вытаскивая из кармана мобильник. В такие моменты, когда адреналин отоходит и ты остаешься один на один с последствиями, становится очевидно, насколько абсурдным может быть каждый твой день. Бар был полон обычных людей, которым, кажется, не нужно было вообще вмешательства, чтобы всё завершилось спокойно. Они просто пили, общались, смеялись. А я… я был в центре этого всего. Когда пришла охрана, я снова почувствовал облегчение, что меня не выдернули из этой пустой рутины. Пацан стоял в стороне, его лицо всё ещё выглядело пустым, и я, наверное, уже больше не видел в нём угрозы. Просто очередной человек, не нашедший своего места в мире. Я снял куртку и, не оглядываясь, пошел к выходу, будто даже не было всей этой драки. Просто сделал шаг, чтобы выжить и остаться живым, как всегда. Когда я открыл дверь в квартиру , первым, кого я заметил, был Зонтик. Его худое тело сразу выделялось в углу, где он сидел, поджав ноги и подперев голову рукой. Казалось, он снова погружен в какую-то бесконечную мысль, очередную паническую спираль, из которой ему так трудно выбраться. Я зашел тихо, надеясь, что шрам на носу, хотя и бросающийся в глаза, не привлекет его внимания. Но, конечно, не так-то просто скрыть что-то от Зонтика. Он всегда был слишком чувствителен ко всему, даже к малейшему изменению в атмосфере, и это касалось не только настроения людей, но и физических мелочей. Он сразу поднял голову, с недоумением глядя на меня. — Ты… что с носом? — его голос был полон беспокойства, и я знал, что теперь он точно не отстанет. Я попытался проигнорировать вопрос, просто пройдя мимо, но Зонтик оказался быстрее. Он встал, и я услышал, как его шаги приближаются ко мне. — Это… это не из-за того, что ты… — он не договорил, но я уже понял, о чем он хотел спросить. Я выдохнул и взглянул на его дрожащие руки. Зонтик никогда не был хорош в таких ситуациях. Паника и тревога моментально захватывали его, как только что-то выходило из обычного порядка. Видимо, что-то такое происходило и сейчас. — Ты чего так переживаешь? — я попытался быть спокойным, но внутри тоже было немного неприятно от того, что он так сильно паникует. Его беспокойство казалось заразительным, но я уже устал от этих бесконечных волнений. — Я... я просто думал, что ты в порядке. Ты ведь обычно не такой, правда? — Зонтик снова пытался изобразить из себя человека, который всё держит под контролем, но его глаза выдали его состояние. Он был на грани того, чтобы в следующий момент расплакаться, как это часто с ним случалось. Я почувствовал себя немного виноватым. И почему-то в этот момент мне было даже жаль его. Но я знал, что нельзя давать ему слишком много внимания. Если бы я позволил ему утонуть в своей тревоге, это продолжилось бы до бесконечности. — Да всё нормально, не переживай, — я постарался не быть жестким, но и не углубляться в разговор. — Просто небольшая неприятность, всё. Зонтик посмотрел на меня, его взгляд был полон недоумения, но, видимо, он почувствовал, что не стоит дальше копать. С облегчением он отступил назад, села на диван и снова посмотрел в окно. Я вздохнул и потихоньку направился в ванную , надеясь, что этот день не оставит слишком много следов. Но, конечно, как всегда, что-то будет не так. Я встал перед зеркалом, оценивая новый шрам на носу, который, казалось, теперь будет моим постоянным спутником. В ванной было темно, только свет из окна слабо освещал мой силуэт. Понимая, что раны нужно обработать, я машинально достал бинты и средство для дезинфекции. Но мой взгляд снова упал на это отражение — на лицо, которое теперь было немного другим. Может, не сильно, но всё равно. И, знаете, было что-то почти… гордое в этом шраме. Это был знак. Знак того, что жизнь продолжается, даже когда всё вокруг ломается. Возможно, это и есть то, что я искал. Какая-то странная радость в боли, в том, что ты остаёшься живым и можешь снова двигаться дальше, даже если с каждым шагом оставляешь след. Как пел один человек, и это было как-то слишком уместно:

Я терял паспорта заграницей,

Ночевал в заброшенных храмах,

Я работал банкиром и доставщиком пиццы,

И всегда зарабатывал шрамы.

Этот — после драки с охраной,

Этот — за нож схватился ладонью,

Этот — не помню, был пьяный,

Эти два — тоже не помню,

Но стоя перед зеркалом в ванной,

Я радуюсь, честное слово,

Я люблю все свои шрамы

И хочу заработать новых…