Вару

17 декабря. Я встал с этого шелестящего спального мешка — будто обнял мусорный пакет, но тёплый, родной. Потянулся, почесал бок, и сразу — щёлк! — очки на лицо. Мои зелёные спирали. Не просто аксессуар, а как вторая душа. Без них я не Вару, а так, жалкая проекция. А я не проекция. Я — центр этого цирка, ядро восьмёрки, мотор их истерий. Шесть утра. Час, когда нормальные люди ещё в нирване, а я — как на старте Формулы-1. Сердце бьётся с хитрым предвкушением. Это будет лучшее утро за неделю. Самое мерзкое, самое прекрасное. О, да, я уже чувствую этот сладкий привкус хаоса на языке. Нацепил свой синий свитер со спиралью — чтоб ни у кого сомнений не было, кто тут главный по психонавтике. Брюки-клёш — как у старого телевизора с антеннами, зато цвет — как зелёная злоба. А туфли… Ммм. Острые носы, как мои фразы. В них я могу и в душу врезаться, и в гордость. Вышел в коридор, свет не включал — так эпичней. Каждый шаг — как треск стекла по линолеуму. Мои туфли щёлкали, как предупреждение: «Клон, проснись. Сейчас будет неприятно». И знаете что? Я стоял там, в темноте, как режиссёр перед занавесом. Я слышал, как кто-то там храпел. Кто-то разговаривал сам с собой. Кто-то, возможно, плакал. А мне было весело. Я почувствовал, что пришло моё утро. Я — Вару. И сейчас я их всех разбудю. Так, чтоб надолго запомнили. Я подошёл к холодильнику, открыл его с пафосом, будто там лежат не тухлые макароны, а священные реликвии хаоса. Достал банку с маринованными огурцами, вылил рассол в миску, добавил туда кетчуп, горчицу, ложку какао и немного мыла для посуды — чтоб пенилось, как у них потом глаза будут. Взял носок — чей, кстати, неважно, у нас тут демократия на уровне грязного белья — и замочил его в этой адской жиже. Пусть настоится. Это будет наш “вкусный сюрприз”. Пока носок мариновался, я тихо, как кошка с дипломом химика, прокрался в комнату Зонтика. Он спал, свернувшись калачиком, обняв подушку, как будто это была последняя надежда человечества. Трогательно, аж тошно. Я подложил под кровать заранее собранный механизм: будильник, связанный с петардой и гирляндой. Когда он сработает — бахнет, засветит, завоет. Психоделическая тревога для особенно ранимых. Потом прошёл к умывальнику и заменил зубную пасту Феликса на хреновину из хрена, чили и зубного порошка. Утренняя свежесть? Ага, как пощечина в душу. И напоследок — вернулся за своим носком. Отжал, аккуратно запихал внутрь тапка Пика. У него же сверхчувствительность и брезгливость, да? Ну вот и проверим. Наступит — и получит мокрый сюрприз в стиле варуизма. Закончив, я встал посреди коридора, сложил руки за спиной и улыбнулся. Всё. Сцена готова. Акт первый начинается. Жестокость? Может. Но и любовь у меня такая же — с сюрпризом и привкусом огуречного ужаса. Тишина в квартире была нарушена первым сигналом — как только будильник у Зонтика сработал, взорвалась петарда, а гирлянда ослепила все вокруг своими мигающими огоньками. Бах! — и тут же — как на последнем дыхании — хриплый звук его борьбы с беспокойством. Зонтик вскочил, словно его током ударило, и начал махать руками, пытаясь отыскать выключатель, но вместо этого сунул пальцы в миску с рассолом и кетчупом. — Что это…?! — его голос был сдавленный, как будто сердце пытается убежать от его груди. Он бросился к окну, но как только увидел свою руку, вся его физиология впала в паническое состояние. Голова закружилась, а пульс поднялся до уровня, который мог бы соперничать с тем, что происходит в треке Формулы-1. Его взгляд, полный ужаса, метался по комнате. Его слабое сердце стучало, как барабан, и на лице отразился страх. Он держался за грудь, словно пытаясь остановить саму жизнь, которая тут же начинала казаться чем-то чуждым. — Зонтик, ты в порядке? — Я подошёл, наслаждаясь моментом. Его реакция была совершенно предсказуемой. Не все могут пережить такие психоделические всплески. Он схватился за край стола, чтобы не упасть, но было видно, как его мышцы напрягались от перенапряжения. С трудом выдохнул: — Я… я не могу так, не могу! — сказал он, почти шёпотом, и ушёл в панический приступ. Это было как свидание с катастрофой, только без внешнего взрыва. Затем раздался грохот, и вот тут я понял, что Феликс в деле. Он был уже на ногах, и если можно было бы услышать, как из его ушей идут дымки, я бы не удивился. Он увидел свои зубные принадлежности, на которых, помимо пасты, теперь были следы гнева и разочарования. — Ты, скотина! — его голос затрещал, как провод под напряжением. Феликс не смог удержаться и выскочил в коридор, сжимая в руках расческу и зубную щётку, словно это оружие массового уничтожения. Молниеносно пошёл ко мне, готовый устроить сцену, которую я вряд ли забуду. — Вару, ты кто, а? Это просто… это перебор! Ты что, с ума сошёл?! — Его лицо перекосило от ярости. Все теоретические проблемы с гневом теперь проявились как реальные, ощутимые удары. Феликс был по-настоящему зол, а его голос теперь звучал как камень, падающий в пустую бочку. — Смотри, Феликс, ты как всегда заигрываешь с возможностями. Ты уже почти на грани срыва! Вижу, тебе нравится поучать других, но тут учителя сменились, — усмехнулся я, наслаждаясь каждой секундой. Но Феликс не слышал. Он был как разрывной снаряд, стремящийся взорваться. Зонтик же продолжал то ли пытаться взять себя в руки, то ли упасть в обморок. С его состоянием я был почти уверен, что если ситуация продолжится, он просто не выдержит. Но что, если он ещё не понял, что у нас тут все как на тренажёре для нервной системы? Это ведь не просто веселье, это — цирк, в котором мы все — звезды, даже если это звезды, которые могут рассыпаться в любой момент. Пик не сдержался. Его глаза заполнились гневом, а мышцы напряглись, как если бы он собирался разорвать всё вокруг. Он шагнул вперёд, намереваясь схватить меня за грудки и встряхнуть, как старую тряпку, но в этот момент я сделал шаг назад, легко уворачиваясь. — Сюда подойди, сука! — взревел Пик, пытаясь схватить меня за рукав. Я увернулся, но вместо того чтобы отступить, я продолжил свою игру. За секунду я оказался позади него, и, прежде чем он понял, что произошло, я пихнул его прямо в спину, так что он чуть не упал на стол. Звук удара был громким, и, как ни странно, это привлекло внимание всех остальных. Феликс соскочил с дивана, загораживая собой проход, пытаясь вмешаться в ситуацию. — Пик, успокойся! — рявкнул Феликс, его лицо покраснело от гнева. — Мы что, теперь будем друг друга ломать из-за носка?! Но Пик, который уже развернулся и был готов отомстить, не слушал. Он схватил ближайшую подушку и швырнул её в меня с силой, как будто она была снарядом. Я успел увернуться, и подушка врезалась в стену, оставив лёгкие вмятины. — Эй, ты что, с ума сошлёл?! — закричал Ромео, воскрешая свой собственный яростный хаос. Он рванул к Пику, но, видно, так и не знал, как правильно вмешаться. Вместо того чтобы что-то делать, он просто встал между нами и начал отчаянно махать руками. — Стойте, стойте! Это же просто пранк! — закричал я, вглядываясь в них с выражением полной беззаботности, но внутри мне было не до шуток. Ситуация накалялась. Зонтик, стоявший у окна, наконец не выдержал. Он дрожал, сжимая руки в кулаки, явно не зная, что делать в этой ситуации. Его лицо стало бледным, а в глазах промелькнуло что-то похожее на страх. Он закашлялся, пытаясь скрыть панику, но не смог. — Прекратите! — его голос дрожал, когда он подошёл ближе, но как-то неуверенно. — Всё идёт не по плану… Вы все с ума сошли! Это не нормально! Феликс попытался взять ситуацию под контроль, но его гнев только усилился, и, видимо, я перешёл черту. Он набрал воздуха, как бы собираясь на последний бросок. — ВАРУ, ТЫ СУКА, ОТДАЙ МНЕ ЭТОТ НОСКОК! — рявкнул он, и крик был настолько мощным, что я на секунду даже задумался, не вызову ли я у него инфаркт. Не успел я подумать, как Пик, который ещё не отошёл от удара, бросился на меня. На этот раз я был готов. Я поймал его в момент рывка, выставил ноги, и, словно заготовленный приём для драк, сбил его с ног. В следующее мгновение я оказался сверху, держа его запястья, но когда он попытался освободиться, мои глаза встретились с его. — Ты подонок, Вару, ты реально что-то с ума сошёл, — проговорил Пик, и его голос был напряжённым, в нём чувствовалась агрессия, но также и усталость от всей этой ерунды. Это был не просто гнев. Это была усталость от того, что происходило здесь. Феликс, заметив, что ситуация выходит из-под контроля, схватил подушку и начал её швырять, пытаясь разнять нас. Но подушки не спасали. Мы не останавливались. Звуки борьбы, крики и злые оскорбления смешивались с бьющимися сердцами и шокированными взглядами остальных. И я понял. Это был не просто пранк. Это было настоящее сражение. Сражение за место под солнцем, за то, кто в этой квартире будет на высоте. И пока все ещё кричали и пытались нас разнять, мне было абсолютно всё равно. Фёдор, влетев в комнату, казался невыносимо спокойным для человека, который только что столкнулся с разрухой в своей квартире. Он сразу замер на пороге, с глазами, полными беспокойства и растерянности, а потом, заметив нас, заворожённо оглядывал всё, что происходило вокруг. — Что произошло? — его голос был странно ровным, почти без эмоций, что только добавляло напряжённости в эту странную сцену. И, как всегда, ни один из нас не был готов дать чёткий ответ. Мы, все трое, были словно поглощены в нашей собственной маленькой вселенной, полной разрушения и абсурда. — Чё ты не в универе? — спросил я, пытаясь поставить его на место, как будто всё происходящее было всего лишь частью какого-то неудачного утреннего спектакля. Фёдор, будто не замечая разворачивающегося вокруг хаоса, взглянул на меня с выражением недоумения и встревоженности. — А который час? — спросил он, словно не веря, что весь этот бардак начался ещё до того, как он пришёл. — Семь часов, — пробормотал Зонтик, который, похоже, до сих пор не мог отойти от стресса. Его голос дрожал, а плечи были сжаты от нервного напряжения. — Я опоздал! — выдохнул Фёдор, осознавая всю тяжесть своей ситуации. Он схватился за голову, как будто в этот момент окончательно понял, что весь мир вдруг вывернулся наизнанку, а он оказался за пределами его нормальной реальности. Как обычно, всё это выглядело нелепо и смешно, но по его лицу можно было понять: ситуация, несмотря на свою абсурдность, не была настолько безнадежной. В комнате царила тишина, которую нарушал лишь шум наших дыханий и — конечно же — его растерянное недоумение. Фёдор, словно охваченный паникой, моментально развил скорость, будто в его венах вместо крови текла не энергия, а чистый адреналин. Его ноги не касались пола, а будто скользили по нему. В считанные секунды он оказался в комнате, начал хватать одежду, срывая с себя всё подряд — рубашку, джинсы, а потом неожиданно запнулся на собственном ботинке. — Да блин, как же так? — выругался он, схватившись за шнурки, но не в силах найти спокойствия даже в таком простом действии. Мы все замерли, наблюдая, как Фёдор в своём бешеном темпе пытается выстроить из себя нечто, что могло бы соответствовать концепции “человека, который не опоздал”. Параллельно он продолжал обрушивать на нас короткие фразы, полные раздражения и отчаяния, как будто мы были единственными виновниками его бед. — Почему вы вообще ничего не сделали? — вскрикнул он, вскакивая с пола, где как раз лежала его любимая футболка с надписью “Могу и не сделать”. В этот момент я не мог не заметить, как его торопливость и нервозность сквозь пролетавшие мгновения придавали сцене драматизма. Всё происходящее — каждая его попытка одеться, каждое разочарованное движение — словно отражало какой-то внутренний разлад, то, как мы все, в принципе, пытались собрать себя в этой квартире, где все, включая нас самих, были обречены на постоянное рассеивание. Но Фёдор этого не замечал, его единственная цель была успеть. Федя вылетел из квартиры, как пробка из бутылки шампанского — с хлопком, с пылью из-под ботинок и с лицом, полным ужаса. Мы остались. Один, два, три… шесть. Стоп. Пять? Чё за нафиг. Где Куромаку? Я протёр глаза, оглянулся. На диване никого. За шторой — пусто. В ванной — только паста размазана, как будто кто-то пытался жрать её вместо завтрака. И тут меня пробило: да он же обычно у Феди зависает. Я, матерясь себе под нос, попёр в комнату Феди. Дверь приоткрыта, запаха носков — тонна, атмосфера — как в коморке у дедушки Ленина, только без дедушки, но с Куромаку. Валяется на отдельном матрасе, весь перекрученный, как провод от наушников в кармане. Одна нога на батарее, другая — где-то под подушкой. Одеяло — вообще на полу, как будто он дрался с ним всю ночь и победил. — Курилка, алё, ты чё тут, блин, в позе поломанного циркового клоуна спишь? — прошипел я, но тот только дёрнулся и уткнулся носом в край матраса, бормоча что-то про “ещё пять минут”. Глядя на это, я понял — утро, конечно, не задалось. — Вставай, жопа с ручками, — сказал я, уже в который раз пытаясь разбудить Куромаку. Он не шелохнулся. Только зашевелил плечами и лениво пробормотал: — У меня отпуск, дай мне хотя бы поспать… — Какой нафиг отпуск, если ты тут, как кочевник на матрасе?! Вставай, говорю! — я пнул его в бок, как будто хотел, чтобы он сам наконец проснулся от этой всей невыносимой утренней апатии. Он застонал, перевернувшись на спину, вылез из-под одеяла и, открыв глаза, уставился в потолок, как будто именно там лежали все ответы на вопросы жизни. — Ты вообще в курсе, что если не встанешь, я тебя лично в ведро с холодной водой опущу? — пообещал я, но он только хмыкнул в ответ. — Отдых, отдых… — опять проворчал он, и я понял, что дальнейшие попытки что-то от него выжать — пустое дело. Я подошёл к тайнику, тщательно приподняв коврик, под которым скрывалась маленькая коробочка. Из неё я достал зажигалку, не спеша проверил её, покрутил в руках, наслаждаясь этим моментом одиночества. Когда все вокруг суетятся, я всегда нахожу время для своих маленьких удовольствий. Взяв сигарету, я аккуратно поднёс её к губам, как будто это был последний момент, когда я мог позволить себе хоть немного покоя. Сигарета в зубах, я направился на кухню. Там всё как всегда — посуды на полу, фольга, развешенная на краях стола, и странный запах вчерашней еды, как напоминание о том, что жизнь не всегда бывает такой уж прямой. Я не хотел размышлять об этом. Сегодня я ( как всегда) решил навести суету. Просто так, без причины. Пальцы вжимались в зажигалку, и я смотрел, как искра поджигает конец сигареты, а в голове всё крутились странные мысли, которые как будто не хотели отпускать меня. Я подошёл к столу, где Ромео, как всегда, стоял с лицом, полным романтического задора, и колдовал над какой-то очередной кастрюлей. Он, наверное, думал, что сейчас готовит что-то по-настоящему шедевральное, что заставит всех вокруг падать к его ногам. — Чё, ты опять на кухне, — не выдержал я, подходя к нему. — Ты чё, совсем с ума сошел? Почему не на работе, а? Ромео не отрывался от своей кастрюли и, как всегда, с этим дурацким выражением на лице, которое мне всегда напоминало какой-то дешёвый фильм про «поэтов с низкой самооценкой», ответил: — У меня выходной сегодня, — сказал он с такой серьёзной миной, будто только что открыл тайну Вселенной. Я усмехнулся. Ну конечно. У Ромео всегда выходной, особенно когда «выходной» — это способ избежать работы, но, скорее всего, я знал, как он его заполучил. Это было так очевидно, что даже самоирония в этом моменте уступала место полному отсутствию вопросов. — Так ты что, минет кому-то сделал, чтобы этот выходной получить? — произнёс я с таким взглядом, будто это не просто вопрос, а проверка уровня его абсурдности. Ромео на секунду замер, его взгляд стал немного мутным, и я уже был уверен, что он сейчас испытает вспышку стыда. Но потом он так и не ответил. Придумал какую-то шутку про то, что “не всегда нужно быть серьёзным”, и опять начал мешать свою чёртову кастрюлю, будто я вообще ничего не сказал. Ну да, Ромео, конечно. Наверное, просто случайность, что у тебя всегда выходной, когда ты просишь его у кого-то… а я вот думаю, как бы этого не признал. Я усмехнулся. В этом доме нет ничего удивительного. — Сходи в магазин, друг мой, — сказал Ромео, кидая мне взгляд, который не оставлял сомнений: он точно знал, что я не откажусь. — Чё? — я даже не пытался скрыть недовольство в голосе. С утра уже было достаточно сюрпризов, и этот очередной его «дружеский» жест мне не нравился. — Да Вару, — раздался громкий, почти агрессивный голос Пика из соседней комнаты. — Купи мне Контрактубекс. Я замер. Это уже что-то новенькое. Я скептически посмотрел на Пика, который стоял в дверном проёме, держа в руках что-то вроде рекламной брошюры с изображением чудо-крема. — С какой стати?! — не смог удержаться я. Что вообще происходит? Это не тот момент, когда кто-то в здравом уме просит пойти в аптеку. — Сдачу возьмёшь себе, — ответил Пик с той же спокойной уверенностью, будто речь шла о самой банальной просьбе в мире. Я подождал пару секунд, переваривая его слова. Сдачу? На, скажем так, неплохие суммы? Это уже казалось подозрительным, но слишком заманчивым, чтобы отказаться. — Это уже интересно, — пробормотал я себе под нос, осознавая, что пойти за Контрактубексом не такая уж и большая жертва, если в итоге я окажусь с «прибылью». Ромео ухмыльнулся, скрестив руки на груди. Видно, ему нравилось, как я раскусил весь этот план. В общем, вся эта ситуация напоминала игру, где все действуют по правилам… ну, почти все. Я напялил куртку, стараясь не думать о том, насколько мерзко было выходить в холод ради какого-то сраного Контрактубекса. Но мысль о сдаче, возможно крупной, держала меня на плаву. — Надеюсь, ты его мажешь не на то место, которое я думаю, — буркнул я Пику на выходе. — Лучше не думай вообще, Вару, — отрезал он с такой интонацией, будто я влез в его налоговую тайну. Ромео проводил меня до двери с напускной заботой: — Не забудь чек, милый. И не теряйся в витринах, а то я тебя знаю — зайдёшь за кремом, выйдешь с самосвалом жвачек и журналов про психологию. — Сам себе журнал купи, там как раз рубрика есть: Как не раздражать окружающих, будучи вектором кринжа. Он только фыркнул, довольный тем, что я хоть и уехидничал, но всё же шёл. Шёл — значит, игра работает. Значит, они всё ещё слушаются меня, как бы я это ни маскировал. Я вышел, хлопнув дверью, и на пару секунд задержался на площадке. Было тихо, холодно, подъезд пах сыростью и чужими ужинами. Я глубоко вдохнул и выдохнул в пустоту, которая тут же окутала всё вокруг. В конце концов, что мне стоит. Схожу. Куплю. И вернусь героем с чеком в одной руке, сдачей в другой и моральным превосходством над всей этой шоблой, потому что я сделал полезное дело. А ещё потому, что я — Вару. А Вару всегда выигрывает. На улице воняло мерзким декабрём — не тем, что в кино, с гирляндами и звоном чашек, а тем, что как будто пережёван и выплюнут из тысяч одинаковых офисных ртов. Снег под ногами был не снег, а слюнявая, уставшая кашица, в которую проваливался мой ботинок, оставляя после себя странные вмятины — почти как следы от кого-то другого. Ветер врезался в лицо, как будто у него ко мне были личные претензии. Я шёл, сунув руки в карманы, как будто боялся, что у меня их отнимут. Магазин был в двух кварталах, но каждый шаг раздражал — всё казалось нарочно громким: шуршание капюшона, хруст льда, даже как-то слишком торжественно пиликал пешеходный светофор, будто издевался: «Переходи, Вару, вперёд, к судьбе своей, великой и глупой». На углу, возле киоска с прессой, стоял тип в чёрной шапке и с глазами как у дохлого карася. Он посмотрел на меня так, будто узнал во мне человека, который может купить ему сигарету. Я прошёл мимо с тем особым выражением лица, которое я называю «провали в туман». Оно работает почти всегда. Магазин, как и ожидалось, был переполнен уставшими телами. Очереди, тележки, кто-то тёрся у морозильников в поисках пельменей. Я шмыгнул внутрь, как контрабандист — целенаправленно, по списку из одного пункта: Контрактубекс. Аптечный стеллаж оказался рядом с кассой. Я взял тюбик, как будто это был артефакт, который поможет мне победить всю эту фантасмагорию под названием «жизнь с семью идиотами под одной крышей». И тут всё пошло боком. — Э, ты! — сказал кто-то за моей спиной. Я обернулся. Те самые два подростка, которых я раньше уже видел. Один с недокосом от аниме, второй в очках, как у вечного двоечника. — Очки свои с базара снял, клоун? Ты чё, по жизни так ходишь? Я улыбнулся. По-доброму. По-варушному. — А ты чё, с детства без вкуса, малой? Подросток в очках, кажется, воспринял это как вызов. — Ты чё сказал? — Ты глухой, или уши у тебя в жопе? — бросил я и уже знал, что драка будет. Иначе неинтересно. Он двинул первым. Слабо. В подбородок. Я ушёл вбок, резко ткнул плечом — так, чтоб дыхание перехватило. Второй полез с кулаками — схлопотал локтем в грудь. Весь этот танец занял секунд десять. Вокруг, конечно, сразу начался визг — кассирша завизжала, кто-то уронил корзину, продукты покатились по полу. — ОМОН вызывайте! — кричала какая-то женщина с колбасой в руках. — Расслабься, мамаша, я гуманист, — бросил я ей, подхватывая тюбик с пола. Подростки уже отползли, обнявшись с моральной травмой. Я кинул на прилавок деньги, схватил сдачу и вышел из магазина, будто только что сходил за хлебом. На улице дул всё тот же злобный ветер, но теперь он казался тише. Я шёл, в кармане брякала сдача, а на губах играла ухмылка. Где-то за спиной, возможно, кто-то уже набирал 112, но мне было плевать. Там, дома, меня ждали… ну как ждали — кричали, бесились, разбрасывали подушки, спорили, кто из них больше личность. А я? Я не просто личность. Я — Вару. И я купил Контрактубекс после драки. Когда я вернулся, подъезд встретил меня всё тем же кислым запахом старого линолеума, сдобренного нотками плесени и пережаренной капусты с третьего этажа. Лифт, как всегда, не работал — будто в нём давно умерла надежда, и теперь он просто ждал, когда рухнет окончательно. Подъём по лестнице был почти символичным: каждый пролёт — как уровень раздражения, накапливавшийся внутри. На пятом этаже дверь была приоткрыта. Это меня немного насторожило. Хотя, кого я обманываю — я знал, что в нашей квартирке-хаосе закрытая дверь — это скорее редкость, чем правило. Я пнул её носком туфли. — Вару! — донёсся голос Ромео откуда-то из глубины квартиры. — Ты взял? Ты купил? Я не ответил. Просто вошёл. В гостиной Пик сидел на полу с полотенцем на голове. Вид у него был такой, будто он только что прошёл через операцию по удалению чувства юмора. — Вот твой Контрактубекс, кожаный ты наш эстет, — сказал я и кинул тюбик ему прямо в колени. — И сдача там. Можешь купить себе мантию всевластия и перестать ныть. Пик медленно поднял голову. — Ты что, опять устроил драку? — Ага, и даже без регистрации и СМС. — Я уселся на край дивана, закинув ноги на стол. — Мелкие в аптеке решили поиграть в «подойди и унизись». Я им объяснил, что клоуны бывают разные. Ромео вошёл с ложкой в руке, на которой покоилось что-то дымящееся и подозрительно жёлтого цвета. — Вы поссорились с детьми? — Они со мной, голубь ты опалённый. — Я кивнул на кастрюлю. — Это ты варишь или проводишь химический эксперимент? — Это новое блюдо. Для поэзии вкуса нужен риск, — ответил Ромео, будто это что-то объясняло. — Ну да, типа как минет ради отпуска, да? — Я зевнул, делая вид, что ничего такого не сказал. Он фыркнул, но не ответил. Пик закатил глаза: — Вы оба идиоты. Один — потому что говорит, другой — потому что вообще существует. — Приятно, когда в коллективе всё по-прежнему, — я растянулся на диване. — Атмосфера как в лаборатории с открытым газом. С кухни донёсся очередной взрыв вкусов — скорее всего, Ромео пересолил метафору. А я закрыл глаза. Плевать. Пусть хоть потолок обвалится. У нас всё идёт по плану. То есть, никакого плана. Я только начал дремать, как с характерным звуком БАХ из кухни послышался грохот — не то кастрюля упала, не то сама гастрономическая амбиция Ромео рухнула с полки. Секунда тишины — и сразу за ней возмущённый вопль: — ВАРУ, ТЫ КОЗЁЛ! — донеслось оттуда. — Это ты положил в соус моё мыло для рук?! Я хмыкнул, не открывая глаз: — А ты попробуй сначала, может, вкус детства. Моё — так пахло… Ромео вбежал в комнату, размахивая ложкой, словно шприцем с поэзией в концентрированной форме. Его брови были сведены, взгляд горел. — Я тебе сейчас устрою вкус выходного! — заорал он и бросился на меня. — Да ну? — лениво отозвался я, увернувшись, — Ты ж в прошлый раз чуть не расплакался, когда я назвал твой плов «рисовой драмой». Мы повалились на ковёр. Ложка упала, соус расплескался, Ромео пытался схватить меня за капюшон, я — за его пояс. Он визжал как мартовская кошка на литературном слэме, а я ржал, как будто в первый раз в жизни кого-то бесил настолько профессионально. Вбежал Пик. — Да хватит вам! Господи, у меня реально пульс скакнул! — прокричал он, прижимая руку к груди. — Так вызови себе скорую и передай привет медсестре! — осклабился я, отбиваясь от Ромео, который уже начал пинаться коленом. Появился Зонтик, бледный как стена. — Что случилось? Почему вы орёте? У меня, у меня сердце, мне же нельзя стресс… — Тогда иди на кухню и выпей свой настой ромашки, — прошипел я, — тут взрослые решают, кто у нас на этой неделе самый бестолковый. Ромео подскочил и со всей силы толкнул меня в грудь. Я врезался в кресло, с грохотом упал на пол, но тут же поднялся, поправляя очки. Спирали на линзах слегка перекосились, но настроение — ни капли. — Ах так… Ну держись, посол идиотии! — ХА! — Ромео принял театральную стойку. — Пусть победит тот, чья глупость сильнее! — Тогда ты уже выиграл, братец. Мы снова сцепились, снося лампу, книги, чьё-то зарядное и розовую подушку с надписью «Мечтай». Пик закрыл лицо ладонями. Зонтик заплакал. Где-то в другой комнате кто-то сонно спросил, который час. Это был всего лишь очередной день в квартире, где восемь человек — и ни одного нормального. У нас завязалась драка. Сначала по классике жанра — лёгкие подзатыльники, обмен оскорблениями, театральные толчки в плечо. Всё это сопровождалось гоготом, шумом и хрустом мебели, как будто мы не просто ссорились, а репетировали драку в каком-то идиотском спектакле. Ромео, конечно, начал лезть первым — с его манией выставить себя героем, спасающим честь дам и справедливость, которой тут и близко не было. Он со скорбным лицом мечтательного идиота вцепился в меня с фразой: «Оскорблять любовь — значит плевать на звёзды!» — и заехал ногой куда-то в бок. Только попал не в бок. Я попытался отступить, но пространство кухни было тесным, мы метались между холодильником, раковиной и упавшей табуреткой. Резкий толчок, и всё пошло не по плану. Его колено попало точно в мою голень, и сначала я даже не понял, что произошло. В голове будто глухо звякнуло. Тело на секунду отключилось — ни боли, ни звука, только странный внутренний хруст, будто кто-то внутри взял и провернул шарнир на лишний градус. И тут пришла боль — тупая, тяжёлая, вязкая, как если бы кто-то влил внутрь раскалённого свинца, но забыл предупредить. Я отшатнулся, рука сама собой потянулась к стене. Ладонь соскользнула по обоям, оставляя влажный след — то ли пот, то ли уже боль прорывалась наружу. Мир поплыл, не драматично, а раздражающе: Пик кричал что-то с прихожей, Зонтик визжал, как чайник на плите, а Ромео всё ещё стоял, непонимающе хлопая глазами. — Блядь… — выдохнул я, голос дрогнул. В ноге что-то расползалось, как трещина по стеклу. — Что, сдаёшься? — спросил Ромео с той самой фальшивой победоносной ухмылкой, будто он не ногу мне чуть не переломал, а выиграл медаль на литературном вечере. Я посмотрел на него. Долго. Через боль, через злость, через желание втащить ему по-новой — только уже не по приколу. Просто смотрел. Потом ухмыльнулся — криво, зло. — Пацаны… — хрипло сказал я, склонившись к стене. — Кажется, я себе ногу, нахрен, сломал. Наступила пауза. Даже Зонтик замолк. — Ты чё, издеваешься? — сипло выдал Пик. — Серьёзно?! — это уже он же, только на октаву выше, ближе к панике. Я посмотрел вниз. Под штаниной брючины уже расползалось что-то неровное, неестественное. Нога пульсировала, как отдельное существо. Всё стало тише. Как будто квартира замерла — даже холодильник перестал гудеть. Пик без слов схватил куртку и рюкзак. Ромео метался вокруг меня, как курица с отрезанной головой, хватался то за телефон, то за аптечку, которую сам же несколько месяцев назад использовал как шкатулку для своих любовных писем. — Не двигайся! — крикнул Пик, уже натягивая на меня что-то вроде одеяла. — Сиди ровно, ясно?! Сейчас такси вызову! — Я не умру, если чё, — процедил я сквозь зубы. — Только если от скуки. — Блядь, Вару, заткнись, — взорвался Пик. — У тебя кость, возможно, вышла из сустава! Не гони! — Ну, хоть не сердце. Это ж у нас Зонтик по сердцу специалист. Зонтик тут же начал задыхаться от паники, выронив из рук чашку с валерьянкой. Я слышал, как она разбилась где-то за спиной. Феликс вбежал в прихожую босиком, с подушкой под мышкой, будто мог ей хоть что-то вылечить. Я бы поржал, но каждая попытка смеха отзывалась в ноге электрическим током. — Машина через три минуты, — Пик сжал кулак так, что костяшки побелели. — Кто-нибудь, поддержите его, чёрт побери! Ромео, не стой как балетный! Помоги! — Я бы с радостью, но не знаю, как его трогать, чтобы он меня потом не убил, — буркнул Ромео. — За жопу не бери — и выживешь, — ответил я зло. Три минуты прошли, как целая эпоха. Меня почти волоком вытащили из квартиры, вниз по лестнице — шаг за шагом, через проклятия, стоны и скрежет зубов. Двор, мороз, дыхание превращается в пар, голова гудит от боли, но уже плевать. Я втащился в такси, сел боком, чтобы не трясло. Водитель посмотрел на нас с выражением «лучше бы я сегодня не выезжал». Машина тронулась. Фонари плыли мимо, и я впервые за утро почувствовал что-то вроде тишины. Не настоящую, конечно. Просто меньше криков. Меньше хаоса. Только сердце, нога и дыхание. И я. Чёртов, непобедимый, злой, уставший я. — Надеюсь, в этой больнице есть палаты для таких звёзд, как я, — проворчал я себе под нос. — Если повезёт, дадут палату без зеркал, — сказал Пик. — Чтобы ты сам себя не бесил. Водитель, как назло, оказался любителем радио. Из динамиков тихо шёл какой-то старый хит восьмидесятых с фальшивым саксофоном. Я прикрыл глаза, прислушиваясь к каждому удару сердца, к пульсации в ноге. Боль то затихала, то вспыхивала с новой силой — как будто кто-то изнутри давил на кость отверткой. — Ты хоть знаешь, где ближайшая травма? — спросил Пик у водителя. — Конечно. «Городская клиническая». Быстрее всех шьём, — водитель ухмыльнулся, будто это была реклама его личного рукоделия. — Отлично, — пробурчал я. — Может, ещё и бонусный перелом мне сделаете? Ромео, всё это время сидевший молча, вдруг подался вперёд, глядя на меня: — Ты вообще понимаешь, насколько ты идиот? Ты мог просто не пинать его табуреткой. — Я не пинал, я подкрутил! С учётом вектора и центра тяжести, между прочим, — огрызнулся я. — Это не агрессия, это эксперимент. — Эксперимент, блядь! — Пик ударил ладонью по подголовнику. — Один эксперимент с Феликсом, второй с Куромаку, теперь вот ты сам себе подопытный. — Сам себе и шеф, между прочим, — прошипел я. — Вы ещё будете завидовать моим медицинским справкам. Такси рвануло на повороте, и я тихо застонал. Не потому что больнее — просто, чтоб не орать. Стало ясно, что что-то в ноге реально не так. Не просто ушиб. Что-то, что потом будет щёлкать, когда я стариком по коридору буду шлёпать. Весело, чё. — Мы почти приехали, — сказал водитель. Я не ответил. Глядел в окно. Над городом бледнело небо. Где-то далеко начиналось утро. Холодное, неприятное, серое. Но всё же утро. — А можно мне морфий сразу? Без вот этой вашей лишней болтовни? — спросил я у пустоты, больше себе, чем им. — Морфий тебе в другой жизни, — усмехнулся Пик. — Тогда в следующей я буду кошкой. Чтоб восемь жизней проебать без последствий. Машина замедлилась. Тормоза пискнули. Мы приехали. В приёмном покое пахло йодом, пластиком и сгоревшими нервами. Запах, от которого у нормальных людей просыпается тревога, а у таких, как мы, — усталый цинизм и желание выкурить сигарету прямо под табличкой «не курить». Свет ламп был слишком белым, слишком искусственным, словно стерилизованная версия дня, выжатая до капли жизни. Здесь лечили не только тела, но и то, что оставалось от чужого здравого смысла — если его вообще кто-то приносил с собой. Меня втащили, будто мешок с картошкой, без должного уважения к моей личности и, между прочим, аварийному состоянию моей костной системы. Пик, с лицом, выражающим привычную пассивную ярость, держал меня под мышку, а Ромео, в своём фирменном стиле, играл спасателя и влюблённого брата одновременно. У меня, разумеется, были претензии, но я оставил их при себе. Что толку? Плевать они хотели — один озлобленный, другой романтик. В этой сцене я был просто грузом. Кривым, больным, но всё ещё гордым. На нас смотрели. Смотрели, как на блаженных мальчишек из какой-то корейской группы: странные, нарядные, шумные и, очевидно, с проблемами. Медсестра, сидевшая за стойкой, сначала вытаращила глаза, потом что-то быстро написала в бумагах — наверное, добавила в графу «пациент прибыл в сопровождении циркового коллектива». Впрочем, нам было не привыкать. Ромео пытался что-то объяснять, путался в диагнозах, названиях костей, и, кажется, в какой-то момент назвал мою травму «фрактурой бедра из-за жизненной драмы». Пик в этот момент глубоко вздохнул и попросил его заткнуться, но голос его дрожал, как голос человека, который вот-вот взорвётся. А я? А я просто сидел, вернее — криво полусидел на больничной каталке и наблюдал, как стерильный ад поглощает нашу маленькую троицу. Очки мои сползли он я их поправил, глаза резало от света, а внутри зрело осознание — хуже, чем в больнице, может быть только дом. — Фамилию? — спросила медсестра с усталой автоматичностью, не поднимая глаз от кипы бумаг, будто в её жизни наша троица — явление рутинное, как кофе в одно и то же время, как сердечный приступ у гипертоника. — Варушкин, — пробормотал я, с трудом удерживая сарказм под кожей. Впрочем, кажется, он сам собой проступал в интонациях. — Имя? — последовал следующий вопрос, такой же холодный, как капельница в вену. Я чуть приподнял подбородок, с вызовом посмотрел поверх очков — спирали на линзах слегка затуманили лицо медсестры, придав ей вид космического судьи из комикса. — Вару, — отчеканил я. Коротко. Как выстрел. Как если бы это имя было приговором. Медсестра, не выразив ни удивления, ни уважения, поставила галочку, словно таких Вару у неё тут по расписанию через каждый час. Она продолжала заполнять анкеты, и я почувствовал, как эта рутина поглощает всё вокруг. Пик и Ромео стояли рядом, словно два несуразных спутника, вечно встревоженные и постоянно пытающиеся что-то добавить к картине, которая уже была насквозь знакома всем в этом приёмном покое. Я попытался расслабиться, но сознание всё равно продолжало бегать по стенам, как таракан под дезинфекцией. В голове было слишком много мыслей, и ни одна из них не звучала убедительно. Всё, что я мог услышать, — это фоновые звуки больничных шагов, где-то среди которых скрипели резинки на колёсах медицинских кресел. Пик не сдерживал свой нервный взгляд, скользя по мне и по Ромео. Его лицо выглядело немного растерянным, что было довольно необычно для его железной морды. Он всегда стремился показать, что он не боится, но сейчас в его взгляде было что-то похожее на сомнение. Ромео, в свою очередь, был как обычно — пытаясь выглядеть лёгким и беспроблемным, хотя его напряжённая спина выдавала его внутреннюю тревогу. Он потрогал свои волосы и посмеялся в очередной раз, этот его смех был как звук отскочившей подушки — весёлый, но излишне громкий. — Это будет долго, да? — сказал Ромео, видимо пытаясь разрядить обстановку, хотя это и не помогло. — Да, тут, наверное, целая очередь. — Я бросил взгляд на длинный коридор, и где-то вдалеке кто-то ещё был похож на меня, с теми же очками и тем же затуманенным взглядом. В этой больнице, кажется, всех лечат одинаково — за пару минут, только лицо меняется. Наконец, медсестра повернулась ко мне. В её взгляде было что-то странное — как будто она уже видела всё. Да, здесь уже был каждый, и все как один возвращались с пустыми руками. — Проходите, — сказала она, и я понял, что мне не дадут ни времени, ни пространства для раздумий. Пик и Ромео зашагали следом, и я, наконец, двинулся. Боль в ноге усиливалась, но я гнал её прочь, хоть и не мог понять, как долго ещё мне придётся гнаться от этого болезненного тупика, в который я загнал себя. Мы шли по узкому коридору, его стены казались чуть более серыми, чем обычно, как будто здесь свет совсем не мог пробиться, даже если бы его пытались поставить в очередь. Лёгкие шаги, тяжёлые мысли. Я поднимал взгляд, пытаясь не думать о боли в ноге, но каждая ступенька была напоминанием о том, что случилось вчера. Каждый шаг ощущался как погружение в песок, с каждым движением, казалось, я всё больше теряю контроль. Пик шёл впереди, его руки всё время сжались в кулаки, а Ромео пытался поддержать лёгкую беседу, хотя его голос звучал словно отголоском какого-то несмешного анекдота, который мы все старались забыть. Он как всегда пытался быть там, где его не ждали, пытался звучать бодро, но в его взгляде я заметил этот свет усталости, как будто ему не хватало всех этих игр с женскими сердцами и пустыми обещаниями. Я хотел сказать что-то, может, какой-то сарказм, но это не вышло. В моем сознании крутилась лишь одна мысль: не дай себе ввериться в эту боль, не дай себе осознать, насколько всё это серьёзно. Но Ромео, кажется, был в поисках своей очередной дозы внимания, и снова его голос прорезал тишину: — Ты вообще понимаешь, как мы сюда попали, Вару? Всё как обычно, ничего не меняется! Ромео сгоряча вспоминает, как в этот раз снова спасает мир, а ты… ты остаёшься тут, как храбрец, не обращающий внимание на то, что реально происходит. Я молча посмотрел на него, пытаясь сгладить свою реакцию. Этим же взглядом я показывал Пику, что пора не болтать, а двигаться быстрее. Мы шли дальше, и я уже не знал, почему всё это так важно. Почему нам важно быть в центре внимания? Почему я вообще должен заботиться о том, что сказал Ромео? Его слава и попытки быть на виду — это просто пустой звук, который давно должен был утонуть в бескрайних разговорах. Медсестра открыла дверь в кабинет, и все трое шагнули внутрь. Я почувствовал, как что-то затмило мой взгляд — моя голова стала тяжелой от мысли о том, что я опять попал в тупик. Я не знал, что скажет доктор, что он решит, и на сколько глубоко я углублюсь в это состояние. Всё было как всегда. Вскоре подъехали Фёдор, Куромаку, Феликс и Зонт. Я заметил их, едва дверь кабинета открылась, и все они вошли, с виду будто в их глазах было что-то странное — какой-то неуловимый след тревоги и растерянности. Но то, что меня сразу поразило — это выражения на их лицах, в которых, похоже, ещё не исчезла шокированная тень от происшествий, произошедших пару часов назад. А вот у Фёдора глаза были, как у человека, который пытается держать себя в руках, но явно слишком устал от всей этой рутины, от всех этих ситуаций. Куромаку выглядел как человек, чьи мысли были где-то далеко, в каком-то другом измерении, как всегда с выражением, будто он сам себе загадка. Он бросил быстрый взгляд на меня и быстро отвёл глаза, будто решив не вмешиваться в происходящее. Феликс же… как и всегда, с его неповторимой уверенностью в себе, казался на удивление жизнерадостным, но в его голосе звучала заметная нервозность. Зонтик, как всегда, словно от всего мира, был на удивление спокоен, но видно было, как он глубоко в себе переживает происходящее. Он нервно хихикал, что выглядело несколько нелепо, как будто пытался скрыть свою растерянность и страх под неуместным смехом. Это раздражало, но было сложно сказать, что именно заставляло его так поступать. Привычный механизм самозащиты, наверно. — Ну что, как там ты? — первым нарушил тишину Фёдор, глядя на меня, но его слова звучали каким-то усталым эхом. — Не погиб? Это всё так… чертовски странно. Я ухмыльнулся, пытаясь скрыть боль, хотя это было бесполезно. Мне хотелось ответить, что я как всегда «в порядке», но вместо этого вырвалось: — Да как обычно. Пару сломанных костей и куча головной боли. Думаю, ты об этом знал. Феликс ржал, но его смех звучал натянуто, и я заметил, что ему было неприятно. Что-то в его реакции не сочеталось с искренним весельем. Он пытался поднять настроение, но в его глазах было ощущение, что он и сам уже запутался в том, что происходит. Пикнуло что-то внутри. — Ты, может, и выживаешь, но мы всё же думали, что это будет более эпично, — пробормотал Куромаку, его глаза всё ещё блуждали в поисках чего-то определённого. Зонт продолжал хихикать, но уже не так громко. Ему явно было неловко, и я чувствовал, как его шутки всё более уходят в тень тревоги. Он как будто искал опору в этом смехе, но не мог её найти. Но я молчал. Молча смотрел на них, понимая, что в этот момент в комнате было больше вопросов, чем ответов. Мы все пытались держаться, как могли, но этот день, как и все другие, разваливался под тяжестью наших собственных недостатков, которые мы не могли скрыть за масками и шутками. Час второй, третий… И вот, наконец-то, мы вывалились из больницы, как группа уставших, слегка помятых людей, которым, кажется, уже давно не интересен ни один фильм, ни книга, ни даже мысль о нормальной жизни. Я чувствовал себя как выжатый лимон, но, несмотря на это, каким-то образом нам удалось выбраться. Возможно, я думал, что все эти часы с уколами, бинтами и пустыми разговорами заставят меня наконец почувствовать облегчение, но не тут-то было. Мы шли, каждый потерян в своих мыслях, а самое страшное, что на лицо каждого из нас уже была наложена эта странная маска усталости, когда даже смех или разговор не были возможны. Фёдор шёл первым, опираясь на меня, пытаясь не показывать, как сильно устал, но его лицо выдавалось, каждый шаг давался с усилием. Куромаку шёл рядом, как обычно поглощённый собой, только его взгляд был где-то вдалеке, а иногда он поочередно косился на нас с беспокойным выражением лица. Феликс? Он даже не пытался скрыть свою нервозность, его движения были резкими, а руки чуть ли не нервно сжимались в кулаки, когда он попадал в какие-то неприятные мысли. Зонт двигался позади, его шаги едва слышны, а в голове, наверное, крутились все возможные кошмары. — Ну, мы это сделали, — сказал я наконец, нарушив тишину. Но вместо облегчения я только почувствовал, как в груди сдавило. Ощущение, будто весь этот день был не просто днем в больнице, а какой-то бессмысленной петлей, в которой мы все по очереди терялись и пытались найти хотя бы малейшую зацепку. — О, да. А дальше что? — ответил Фёдор, не оборачиваясь. — Мы можем отпраздновать? — Отпраздновать? Ты издеваешься? — пробормотал Куромаку. — Праздник на костях, что ли? — Точно, — подхватил Феликс. — Только у меня нет настроения на веселье. И вообще, у нас еще масса дел. Но за этими словами было что-то большее. Все мы, будто на автомате, шли по улицам, не замечая ничего вокруг. Пикнуло какое-то странное чувство: может, мы все так привыкли к этим проклятым сумасшедшим дням, что уже не знали, как и когда вернуться в обычную жизнь. — А вообще, — сказал я, — мы еще должны решить, что с этим делать. С этим всем, чёрт возьми. Молча согласились. Но в глазах каждого из нас было одно и то же — не просто усталость, а усталость от всего. Как будто мы всю жизнь смотрели на одни и те же стены и больше не могли себе представить, как будет выглядеть свобода. Потом мы добрались домой, и, как ни странно, я почувствовал облегчение. Конечно, это был не тот дом, о котором мечтаешь после долгого дня, а скорее убежище, куда можно вернуться, чтобы хоть немного скрыться от мира и его постоянных кошмаров. Квартира встречала нас привычным беспорядком, который всегда казался немного уютным, если в нем не думать слишком много. За дверью не было ни радости, ни тепла, лишь холодные стены и еще более холодный воздух. Но дома — это дома, даже если внутри нет уюта. Пик первым вошел в прихожую, скинув свою куртку, и, не обращая внимания на то, что я за ним, направился в свою комнату. За ним шагал Куромаку, немного отстав, вроде как и не зная, что ему делать в этом месте, которое до сих пор казалось ему чем-то чуждым. Феликс шёл сзади, и хотя его лицо и казалось напряжённым, он снова выдал свою привычную попытку улыбнуться, как бы оправдывая тот факт, что мы все пережили за день. Зонт всё это время молчал. Его взгляд, спрятанный за декоративных стёкол очков, был направлен в пол, и он будто бы никак не мог найти для себя место в этом сумасшедшем мире. Он ничего не сказал, не пошел никуда, просто оставался на своем месте, где был. Я ( с трудом в гипсе) зашёл в кухню, сняв свою куртку, и почувствовал, как комната наполняется зловещим покоем, которым всегда окутана эта квартира. Каждый угол, каждый шум — всё это было так знакомо. Но сегодня не было радости, не было желания поговорить или смеяться. Сегодня было ощущение, что даже стены знают — что мы все что-то потеряли. — Ну что, это ещё не конец, да? — сказал я, ломая тишину. Феликс, как всегда, попытался что-то придумать: — Мы могли бы что-то сделать, пока у нас есть шанс. Мы же ещё живы, правда? Я кивнул, но в глубине души знал: «живы» — это всё, что нам осталось.