Ромео

18 декабря. Наконец-то — суббота. Ах, благословенная суббота! День, в который даже воздух кажется чуть более сладким, а свет проникает в окна с особым лоском, будто сама Вселенная решила устроить мне персональный мюзикл. Я потянулся в постели, аккуратно, с изяществом, достойным лебедя, который только что окончил театральную академию. Шелест простыни, золотой луч света, скользящий по бледно-жёлтой рубашке, заботливо повешенной на спинку стула, — всё это было не просто утро, а вступление к великой арии под названием «Ромео: Возвращение на сцену». Я приподнялся, почувствовал, как мир вращается вокруг меня, как будто бы сам мирозданческий прожектор вновь был направлен на мою персону. Под подушкой лежала записная книжка с полуночными стихами. Я пролистал её — рифмы были, как всегда, пламенные, хотя и немного страдальческие. Прекрасно. Публика любит страдания. Особенно, если их озвучить томным голосом с лёгким придыханием. Я поднялся, поправив волосы — лёгкий беспорядок, конечно, но не тот, что от усталости, а изящный, творческий — как у скульптора в момент вдохновения. Мой розовый пиджак, как всегда, сиял мягким отблеском, словно предчувствовал, что его владелец снова будет блистать. Светло-пурпурный галстук-бабочка? Безусловно. И, конечно, мои фиолетовые туфли — о, они сегодня будут танцевать. Я надел их с особой нежностью, как актёр надевает костюм для генеральной репетиции судьбы. Из кухни доносилось что-то, что можно было принять за крики или громкое философствование на голодный желудок. Кто-то, наверное, уже проснулся. Возможно, Пик. Возможно, Вару опять устроил театральный террор. Но меня это не касалось. Сегодня я — воплощение романтики, апостол прекрасного, и я был занят важным делом: я выбирал духи. На полке стояло три флакона. Один — с нотками цитруса, второй — древесный, третий — откровенно вызывающий, почти вызывающе вызывающий. Я выбрал третий. Сегодня был день, когда даже цветочные ароматы могли бы покраснеть от смущения. Пока кто-то из обитателей квартиры спал, хандрил или ныл о боли в ноге, я чувствовал: мир — это сцена, и пора выходить на неё. Сначала, конечно, репетиция. Я подошёл к зеркалу, посмотрел на себя с выражением лёгкой печали, достойной итальянской оперы: — Ах, Джульетта, где же ты нынче? Кто достоин моих рифм и моих роз? Зеркало, к сожалению, ничего не ответило, зато из комнаты донёсся чей-то недовольный стон. Я театрально вздохнул. Увы, публика ещё не проснулась. Ну ничего. Сегодня суббота. А это значит — завтрак, стихи и, возможно, легкий флирт с баристой из кофейни на углу. День только начинается. И я, Ромео, уже ощущаю, как его энергия струится мне под кожу, звенит в кончиках пальцев и шепчет: пора творить безумие. — Слышь, роман, ты хуев, так перед зеркалом вертишься, как на хуе на веретиле, словно ты мне вчера ногу не ломал в драке! Я замер, как статуя, остановившаяся в момент своей величайшей позы. Одна рука, всё ещё держащая флакон духов, второй я аккуратно поправлял галстук. Мир замер, и в этот момент я почувствовал, как мои планы на утро, то бишь — великолепное, лёгкое утро субботы, — рушатся. Зеркало — мой идеальный друг, в котором я видел только совершенство, теперь оказалось всего лишь свидетелем неприятной сцены. Ну конечно, кто бы ещё это мог сказать, если не Вару? — Вару, дорогуша, — я обернулся к нему с наигранной, идеально отрепетированной улыбкой, словно что-то снаружи решило, что я должен быть всё время в центре внимания, даже если эти самые глаза пристально сверлили меня. — Ты же знаешь, это было случайно. Он усмехнулся, зловещая искра в его глазах — тот самый взгляд, когда клон видит возможность покопаться в чужих слабостях, чтобы выйти на пьедестал «я всё-таки круче». Вару привык, что ему, в конце концов, удаётся вывести меня из себя. Но в этот раз я был готов. Его выходки не могли пробить мою внешнюю оболочку — к тому же он же не знал, что я не потерплю вмешательства в мой безупречный образ. — Да меня в травмпункте чуть не отимели, — Вару продолжил, поддёргивая меня, как всегда. Я почувствовал, как он целенаправленно нажимает на больную точку. Он, как и всегда, был клон, не понимающий границ, когда дело касалось личных отношений. Я чуть приподнял бровь, но ответил спокойно: — Вару, ты первый начал оскорблять меня. Мои слова, конечно, ничего не решали. Это было лишь добавление масла в огонь. Я знал, что Вару всегда будет вести свою игру. Он прекрасно осознаёт, как раздражает, как провоцирует. Но в этот раз я был готов не просто дать отпор, а даже взять паузу. Всё в этом мире имеет свою цену, и я не собирался быть пешкой в его странной игре. — Ты же сам себе шутишь, — сказал я с едва заметной усмешкой. — Режиссёр просто не может понять, что ты — не звезда, а декорация для меня. Вару, тихо матерясь, криво косо ушёл, как всегда — с головой в своём мире и с плечами, будто ему было всё равно, что творится вокруг. Я остался стоять у зеркала, рассматривая себя, словно это был последний момент, когда я могу быть настоящим Ромео. Мои туфли фиолетового цвета отблескивали на тусклом свете лампы, и я чувствовал, как тонкая трещина в настроении начала заполняться чем-то холодным и неприятным. Тихо выдохнув, я снова поправил галстук и взглянул на часы. Время шло, а мир вокруг меня продолжал вращаться, как ни в чём не бывало. Вот так и жил, балансируя на грани — между тем, чтобы быть идеальным и между тем, чтобы не потерять лицо. Вару, конечно, был болезненно раздражающим, но я уже научился не поддаваться его провокациям. Пусть он и продолжает свои дурацкие игры, это всё равно не изменит того, как я буду воспринимать себя. Повернувшись, я подёргал воротник рубашки, собравшись с мыслями. Этот день, как и все остальные, не стоил того, чтобы в нём тратить силы на людей, которые не понимают важности тонкостей. Моя жизнь, мой стиль, всё, что я строил — это игра, и она только началась. Я, как истинный гурман, начал готовить новое блюдо, и в этот момент почувствовал, как кровь забурлила в жилах. Кулинария — это не просто приготовление еды. Это ритуал. Это искусство. Это страсть, которая затмевает всё остальное. Я подошёл к кухне, и мои пальцы уже сами начали искать нужные ингредиенты, словно знающие, что сейчас я буду создавать не просто еду, а настоящую симфонию вкусов. Я открыл холодильник, и вдыхая холодный воздух, начал выбирать продукты. О, как я люблю этот момент, когда всё только начинается. Я чувствую, как мои пальцы скользят по овощам, выбирая самые сочные помидоры, самые твёрдые и свежие перцы, как будто это не просто продукты, а инструменты для великого произведения. Мясо, сыры, специи — всё должно быть идеально подобрано, в каждом компоненте должна быть своя роль. И вот, как только я беру нож, сердце начинает биться быстрее. Это не просто нож — это мой инструмент, который создает искусство, режет мясо с такой точностью, будто я вырезаю элементы для скульптуры. Лук, чеснок, зелень — я чувствую, как всё оживает под моими руками. Каждый раз, когда я начинаю готовить, я забываю обо всём. Мир исчезает, остаюсь только я и эти продукты, которые могут стать чем-то величественным. Я с нетерпением ждал, когда сковорода начнёт шипеть, когда мясо возьмётся золотистой корочкой, а в воздухе начнёт разливаться тот запах, который способный перевернуть все мои мысли. Моё отношение к кулинарии было настоящим искусством страсти. Я был не просто поваром. Я был магистром этого процесса. Я был алхимиком вкуса, который мог превратить обычные продукты в нечто божественное. И когда я видел, как масло начинает плавиться на сковородке, а специи растворяются в горячем воздухе, я чувствовал, что творю чудо. Для меня это было больше, чем просто готовка. Когда я добавлял специи в кастрюлю, я ощущал не просто вкус, я чувствовал, как каждое их действие отзывается в моей душе, как каждый ингредиент создаёт симфонию. Я знал, что через несколько минут, если всё пойдёт как надо, я буду держать в руках не просто тарелку, а настоящий шедевр. В этот момент все мои эмоции, вся моя энергия были поглощены процессом. И если кто-то из моих соседей, возможно, посмеется или не поймёт всей значимости происходящего, мне это было не важно. Потому что я знал, что то, что я готовлю, — это не просто еда, это моя страсть, моя жизнь. Когда всё было готово, и я поставил перед собой тарелку, я не мог удержаться от улыбки. Внутри я чувствовал, как гордость за моё творение наполняет меня. Это было не просто блюдо — это было моё выражение, моя душа, которая ожила в этом кулинарном произведении. Я посмотрел на своё творение с любовью, и как бы ни устал я от всего происходящего, в этот момент, сидя за столом, я знал одно: я живу для того, чтобы создавать. И это было тем, что давало мне смысл. На кухню, как всегда бесшумно, будто тень из японской притчи, зашёл Куромаку. Его взгляд сразу скользнул по рабочей поверхности, задержался на груде шкурок, беспорядочно лежащих ножах и подгоревшей корочке, которую я с гордостью назвал бы «криминальной карамелизацией». Но Куромаку, конечно, не оценил. — Хаос, — сказал он, как будто ставил диагноз. — Тепловая диффузия продуктов нарушена. Если ты рассчитывал на равномерную прожарку — можешь забыть. Вероятность пищевого отравления составляет 36 процентов, если судить по внешнему виду этой… массы. Я, не оборачиваясь, поднял тонкую бровь и с достоинством досолил блюдо, словно бы священнодействуя. — Куромаку, дорогой, это не масса, а постмодернистский стейк. Авторская подача. Ты просто не понимаешь эстетики. — А ты, Ромео, очевидно, не понимаешь термодинамики. Ты нарушаешь баланс температур, ты создаёшь пищевое безумие, ты… Он на секунду замолчал, вглядываясь в кастрюлю, как будто пытаясь просчитать в ней вектор цивилизационного краха. — …ты буквально сварил брокколи в вине?! В вине, Ромео?! — Шардоне! — гордо поправил я. — Никакой кислоты, сплошной аромат и харизма. Блюдо, как поцелуй в нерабочую пятницу. Куромаку уставился на меня. В его глазах плескалось и презрение, и усталость, и, кажется, страх. — Ты вкусо -террорист, — сказал он наконец. — Это не кулинария, это гуманитарная катастрофа. Я пожал плечами, изящно повернулся на каблуке фиолетовых туфель и поставил тарелку на стол с видом роковой дамы в последнем акте трагедии. — Куромаку, тебе не мешало бы немного поучиться у итальянцев. У них главное — не формула, а чувство. А у тебя, увы, всё через формулы и холодный расчёт. Пробуешь — и сразу статистика, энтропия, термодинамика. А где же любовь? — Любовь? — переспросил он с таким тоном, будто я предложил ему отрастить крылья. — Любовь — это гормонально обусловленное состояние, вызываемое дофамином, окситоцином и серотонином. В среднем — нестабильное, подверженное колебаниям. Как и твоя кулинария. — Ну вот, — вздохнул я с театральной тоской, поднимая ложку к губам. — С тобой даже романтично поссориться не получится. Сплошная наука и арифметика. Он уже собирался уйти, но вдруг обернулся: — Если Вару это съест — вероятность летального исхода 4 процента. Но если он скажет, что вкусно, — я лично пойду к неврологу. Или психиатру. — Запишу тебя на приём к гастрономическому психоаналитику, — усмехнулся я. — Бесплатно. За счёт заведения. — Ты не против, если я включу телевизор? Просто… там шахматный турнир будет проходить, — сказал Куромаку, стоя уже с пультом в руке, будто в заложниках у своей собственной интеллектуальной страсти. Я оторвался от кастрюли, в которой томилась паста в сырно-винном соусе, и медленно повернулся к нему с выражением терпеливого, но слегка утомлённого мученика. — Куромаку, милый мой, ты в курсе, что мы живём в эпоху, где даже кулинарные шоу сняты как психологические триллеры? А ты мне предлагаешь… шахматы? Он невозмутимо пожал плечами, словно только что объяснил мне, что гравитация существует. — Это турнир претендентов. Высочайший уровень. Напряжение, стратегии, психология. На последних секундах даже пульс растёт. — Угу, угу, — я кивнул, — вот только без фоновой музыки, монтажа и взрывов… я просто вижу двух чуваков, которые молчат часами, глядя друг другу в глаза, как будто решают, кто из них всё-таки украл последнюю вилку из сушилки. Куромаку, разумеется, не впечатлился. — Интеллектуальный спорт не для всех, Ромео. Зрительская демография у шахмат стабильна, а в твоей кастрюле стабильность отсутствует на молекулярном уровне. Я театрально вздохнул, выключил плиту, снял фартук и сдался, как герой греческой трагедии, высланный из кулинарного Олимпа. — Включай свою гроссмейстерскую Санта-Барбару. Но если они за два часа не поставят хотя бы один мат — я переключаю на мексиканскую драму, где все страдают и целуются одновременно. — Договорились, — спокойно кивнул он и включил телевизор. На экране сразу же возникла сцена: двое мужчин в галстуках, абсолютная тишина, один чуть дёрнул бровью. Куромаку улыбнулся. Я прикрыл лицо рукой и прошептал: — Господи, сохрани мои нервы и хотя бы одну ложку терпения. Зонтик, Феликс и Пик тоже начали вставать — каждый по-своему, как если бы пробуждение было не физиологическим процессом, а глубоко личным философским выбором. Зонтик вышел из комнаты, словно туман, медленно и молчаливо, окутанный своим неизменным пледом, сгорбленный, как будто нес на себе груз вселенской тревоги. Он даже не смотрел на нас — его глаза скользнули мимо, как будто всё происходящее здесь было неважным эпизодом в его внутреннем фильме тревоги и предчувствий. — У нас… утро? — прошептал он, будто задавая вопрос не к нам, а к реальности в целом. — Или это ещё остатки сна? Он подошёл к подоконнику, тронул пальцем стекло и вздрогнул. Возможно, оно напомнило ему о чём-то холодном и беспощадном. Феликс же, напротив, ворвался в коридор с видом человека, который сейчас изобретёт праздник. На нём были разноцветные носки, неоново-жёлтая футболка с надписью «Улыбнись, пока не поздно», и волосы, торчащие во все стороны, как шевелюра сумасшедшего учёного. — Доброе утро, страдальцы серого бытия! — провозгласил он. — Кто-нибудь готов к зарядке веселья? Я придумал новую игру: «Найди позитив в холодильнике». Он захлопал в ладоши и побежал на кухню, где явно собирался продолжать свою одержимую миссию — спасти наш дом от скуки, меланхолии и тостов без варенья. Пик сидел на краю своей кровати, словно древний генерал, обдумывающий план кампании. Волосы у него были слегка спутаны, на щеке красовался отпечаток подушки. Он долго смотрел в пол, потом медленно, очень медленно поднял глаза. — Кто съел мои хлопья?.. — спросил он так, будто у него украли наследие. И добавил, не меняя интонации: — Я вас найду. У меня список подозреваемых. Я, конечно, не мог остаться в стороне. С чувством истинного утреннего аристократа, держа чашку кофе в одной руке и кулинарную лопатку в другой, я сделал шаг вперёд: — Добро пожаловать в ещё один день нашего великолепного безумия, дамы и господа. Театр начинается. Телевизор тихо бубнил что-то про шахматный турнир, кофе пах так, будто его сварили из философии и отчаяния, а в воздухе витала та странная субботняя смесь надежды, апатии и лёгкого ожидания катастрофы. Пик медленно направился к телевизору, словно старый шериф, который вот-вот устроит допрос подозреваемому в краже его утра. Каждый его шаг отдавался в комнате глухим эхом — не потому что было громко, а потому что Пик шагал с той особой внутренней решимостью, которая всегда говорит: «Сейчас будет серьёзно». Он остановился перед экраном, будто оценивая противника. Посмотрел на Куромаку, потом на пульт, затем снова на Куромаку. — Я… просто посмотрю, — пробормотал он, уже медленно опускаясь на диван, будто телевизор — это не развлечение, а моральная битва, в которой надо держаться. Экран мигнул, и послышались рассудительные голоса комментаторов, обсуждающих сложные шахматные комбинации. Тишина повисла в комнате — такая, в которой слышно даже, как на кухне закипает чайник и как Феликс шепчет холодильнику какие-то мотивирующие речи. Пик смотрел на экран с таким сосредоточением, будто от результата партии зависела его жизнь. Лоб нахмурен, губы поджаты, левая бровь чуть дёргалась, будто сама пыталась просчитать комбинации. Ему явно было важно быть здесь, на передовой этого субботнего утра, даже если сражение шло не на кулаках, а на чёрно-белых клетках. — Если этот турнир выиграет не Ким Джэ Хо, я устрою погром, — произнёс он тихо, но внятно, будто предупреждая судьбу. — Нуууу, ребяяят, включите что-то интересное, — протянул Феликс, вальяжно перекинув ногу на подлокотник дивана, будто был наследным принцем телевизионного королевства и единственным знатоком истинного «интересного». Пик медленно, очень медленно, повернулся. В этот момент он походил на человека, который много думал. Примерно двадцать лет. О мести. О шахматах. О несовместимости этих понятий с чем-то вроде «интересного», особенно когда это исходит из уст Феликса. — Интереснее шахмат? — повторил он с холодным, математически выверенным презрением. — Тебя, надеюсь, укусил кто-то с развитой лобной долей, раз ты такое спросил? — Не-не, ну ты чё, Пик, я ж без злого умысла! Просто ну… ну не так чтоб в субботу хочется смотреть, как седые деды пялятся на деревяшки. Давай что-нибудь бодрое! — Феликс подскочил и сделал круг по комнате, словно демонстрируя, насколько он «бодрый». — Там через два хода будет рокировка, — тихо вставил Куромаку, не отрывая взгляда от экрана. — Слон на Е4 — это же красота… — Слон на Е4 — это звучит как диагноз, — проворчал Феликс. — Феликс, — вкрадчиво сказал Пик, подходя к нему почти вплотную. — Ты правда хочешь, чтобы я в субботу утром смотрел, как люди фальшиво поют, рассказывают о своих разбитых сердцах и голосуют смс-ками? — Ага! — бодро кивнул тот. — Шоу, где народ поёт, страдает и рвёт одежду! Ну, то есть… почти как у нас дома, только со спонсорами! Пик закатил глаза, как будто у него в голове целый ансамбль скрипачей встал на паузу. Он на мгновение закрыл лицо ладонью, будто вызывал у себя внутреннее спокойствие через контакт с кожей. — Я убью, если кто-то тронет пульт, — наконец выдавил он с каменным лицом. Феликс застыл. Он держал пульт двумя пальцами, как котёнка, которого не знает, можно ли гладить, или он отгрызёт руку. Медленно, с театральной грустью, он вернул его на стол. — Я просто хотел весёлого утра, — прошептал он с обиженной искренностью, — а получил аудиторию к Фрейду. Из кухни донёсся Ромео, весь в аромате жарящихся специй и великой кулинарной задумки: — Весёлое утро начинается с того, как ты подаёшь завтрак. А не с того, что ты, как грубый бюргер, прерываешь шахматное великолепие! — Ты же сам называешь свою еду «ужин от шизофреника», — крикнул Феликс. — Это был артхаусный ребрендинг! — обиделся Ромео. — У каждого блюда есть душа, и я — её скульптор! Зонтик, замотанный в одеяло, словно древний скиф, вышел из комнаты с чашкой какао и, по интонации, желанием мира: — Ребят… ну это всё не важно… Главное, что мы все вместе. А пульт… ну пульт не решает, что мы семья. Он сел на пол, глядя в одну точку, как ребёнок, который понял, что подарка на Новый год не будет. — Вот и всё, ребята, — тихо подвёл итог Зонтик. — Мы опять на грани войны. Только суббота началась, а у нас уже два фронта, один пульт и ноль шансов на мирный завтрак. — Ромео, ты можешь, пожалуйста, позвать Федю, он ведь тоже хочет увидеть этот матч? — Зонтик, сидящий на полу, облизал губы, будто боялся, что его слова могут вызвать бурю эмоций. Взгляд его был на удивление робким, как если бы он только что попросил о чем-то важном для него, но боялся быть проигнорированным. Я бросил взгляд на него и покачал головой. В очередной раз всё казалось таким непростым для Зонтика. Он ведь, правда, как и все остальные, не любил лишнего внимания, а каждый раз, когда начиналась какая-то неуверенность, он начинал буквально “таять”. Это было даже немного грустно. — Я думаю, он подрабатывает, — с изрядной долей безразличия ответил я, обращая внимание на пульт в своих руках, словно этот самый матч не был бы решающим в нашей жизни. Зонтик нервно потёр руки. Я видел, как его плечи немного сжались, когда он ощутил на себе мой взгляд. Он был не уверен, что сказал что-то правильное, хотя вряд ли я бы его как-то упрекнул. — Ну… да, может быть, ты прав, — тихо произнёс он, но его голос был каким-то растерянным и в нём слышалась неуверенность. — Просто… мне кажется, ему будет интересно посмотреть. Может, мы можем сделать это вместе, все? Я почти не обратил внимания на его слова. Параллельно я думал, что вряд ли сейчас стоит разгонять пустую атмосферу, но внутри меня что-то напряглось. Зонтик всегда был таким, всегда пытался казаться частью чего-то большого, даже если это было порой мучительно для него самого. — Ну, если он появится, посмотришь, — я покачал головой. — А то не знаю, стоит ли тратить на это время. Зонтик снова притих, его взгляд затмился, и он что-то шептал себе под нос. Я знал, что этот момент, как и всегда, вызовет у него внутричерепное беспокойство. “Правильно ли я сказал? Уж не сильно ли я на них давлю?” — такие вопросы будут мучить его снова и снова. Но всё это казалось таким обыденным — мы все как-то продолжали жить своими беспокойными жизнями, пытаясь найти место, где нам не будет страшно. Вару вышел ковыляя, словно прокатившийся по лезвию судьбы, едва держа равновесие между прошлым боем и настоящим утренним хаосом. Его походка была медленной, тяжёлой, и каждый шаг казался испытанием, от которого даже воздух вокруг казался более плотным, напряжённым. В его глазах блеснула искра удивления и легкой насмешки, будто он, наконец, оценил ту странную гармонию, которая царила в этой квартире. — О, шахматы, братаны, а у вас всё-таки есть чувство вкуса… — с неожиданной искренностью произнёс он, его голос дрожал от усталости и восторга одновременно. Эти слова, казалось, будто были выдавлены из его уст с усилием, словно он сам не мог поверить, что в этом суматошном утре, полном кулинарных экспериментов, интеллектуальных баталий и бесконечного потока саркастичных замечаний, всё-таки нашёл место для высокой эстетики. Пик, который недавно обрушил свой манифест на почве утренних драм и шахматного напряжения, замер на мгновение, его взгляд встретился с взглядом Куромаку, сидевшего на диване, словно забывшего о своей привычной прагматичности ради мимолетного удовольствия. Куромаку, привыкший к холодной строгой науке и расчету, поддался этому моменту. Он откинулся на диване, его лицо на мгновение смягчилось, как будто он почувствовал, что истинное чувство вкуса порой проявляется не в формулах, а в неожиданном взаимодействии человеческих судеб. На кухне снова царил запах ванили и свежеиспечённых пирогов, а я продолжал мастерить свой очередной кулинарный шедевр, с любовью поливая каждый слой теста кремом. Вся атмосфера казалась идеальной для того, чтобы перевести дыхание, и даже Вару, странным образом, не лез в разговоры. Всё было спокойно — но, как всегда, война ждала, как тот скрытый капкан, что обязательно схватит тебя за ногу. Из гостиной, где пульсировал телевизор, доносился напряжённый шёпот и перемещения фигур. Это был шахматный турнир, который я никогда бы не стал смотреть, если бы не компания Пика и Куромаку. Для них этот матч был чем-то вроде торжества ума. Умного ума, который, по их мнению, всё-таки мог бы иметь шанс против банальной тупости жизни. Я подкрался к дверям и краем глаза увидел, как Пик и Куромаку сидят на краешке дивана, скрестив пальцы на руках, и буквально сгорают от нетерпения. На экране появился шахматист с забавным именем — Кирилл Донисторп. На первый взгляд он не казался особенным. Однако что-то в его движениях привлекло внимание двух товарищей, которые считали, что способны разглядеть гений в каждом ходе. Я знал, как они видят этот матч. Куромаку в своём спокойствии, но с лёгкой искоркой, а Пик, явно волнуясь, как наркоман, который только что продал последние деньги за дозу, готов был на всё ради этой игры. — Вот он! — прошептал Пик, почти с благоговением, глядя на экран. — Смотри, как он позицию ставит. Это как если бы он только что принял свой первый шаг на верный путь! — Да, точно! — добавил Куромаку, его лицо расплылось в легкой улыбке, — этот парень, он как тот наркоман, что делает свой первый шаг в реабилитации. Вроде бы пытается быть нормальным, но ещё далеко до цели. Но если он продолжит так, он может вернуться в игру… Я перевёл взгляд на экран. Донисторп двигал фигуры с поразительным спокойствием, оставляя за собой ореол победы. Для Пика и Куромаку это было что-то вроде встреченной богом руки. Они уже начали думать, что вот сейчас-то они и спасут этот матч. Игрок наконец-то разобрался. Теперь он был в их мире, и они верили, что он справится. — Сейчас будет крутой ход, я уверен! — сказал Пик, чуть не подскакивая с места. — Сейчас он поставит мат! — Да, да, вот, вот, смотри! — Куромаку слегка покачал головой, — он сейчас сделает ход слоном на d6 и мат в два хода! Всё, вот оно! Но как только Донисторп с серьёзным выражением на лице сделал ход… они оба замерли. Ушёл с позиции. Пешкой. Прямо на клетку, где, если бы он сделал другой ход, мог бы поставить своего противника в положение, откуда не было бы выхода. — ТЫ ЧТО, БЛЯТЬ, ДЕЛАЕШЬ?! — Пик буквально взорвался. Его глаза расширились, и голос стал настолько громким, что я даже невольно прислушался, как будто сам оказался под угрозой. — НА ХУЯ ПЕШКОЙ?! — кричал Куромаку, не веря своим глазам. — У ТЕБЯ БЫЛИ ШАНСЫ! У ТЕБЯ БЫЛИ РЕАЛЬНЫЕ ШАНСЫ! МАТ В ДВА ХОДА, СУКА! Они продолжали орать, как два безумца, смотрящие на любимого футболиста, который только что промахнулся по пустым воротам. Это был тот самый момент, когда ты смотришь на кого-то, кто только что оказался в шаге от спасения, но, не успев осознать, как из этого выбрал тупик. — Ты ведь мог стать чемпионом! — добавил Пик, хватая за голову. — Ты мог стать тем, кто выиграет этот турнир и вернёт шахматы на новый уровень! И что ты делаешь? Ты просто проебал всё! — Два хода, два, мать твою! Это как если бы ты на грани смерти открыл дверь в рай и вместо того, чтобы войти, просто закрыл её! — ревел Куромаку, его лицо покраснело от гнева. — Где твоя совесть? Где хоть капля мозгов?! Но, конечно, Донисторп на экране даже не заметил этого. Он продолжил играть, как будто ничего не произошло. А вот Куромаку и Пик, из-за этого просранного хода, начали чувствовать, как их сердца сжимаются от разочарования. Вару, стоявший в дверях, всё это время молча наблюдал за ситуацией, стоя с чашкой кофе в руках. Он не торопился вмешиваться, но его комментарий в самый разгар этой психозы был таким же элегантным, как обычно. — А мне заебись. — Вару сказал это с той самой улыбкой, будто ничто не могло его потрясти. Феликс подошёл ко мне с какой-то подозрительной серьёзностью, как будто от его слов зависела сама суть этого мира. — Фёдор написал мне, чтобы мы забрали Габриэля и Данте с дачи. Поедем на автобусе с пересадками. О, да, я помнил. Эти двое уехали куда-то в Омск — далеко, скучно и холодно. Дача, где время тянется как уставшая лошадь, а воздух настолько свежий, что дышать становится невыносимо. Задумался я на секунду, как в моём теле плавно зародилось ощущение, что я буду проваливаться в этот холодный мир навсегда. Автобус. Пересадки. Суета. Все эти грязные сиденья и лица людей, на которых можно увидеть всё — от усталости до ненависти к этому месту. И я, конечно, всегда в поисках чего-то лучшего, как истинный амбассадор кринжа, жаждущий произвести впечатление на кого-то, хотя бы на случайных пассажиров. Но не сегодня. Я стоял перед выбором, который мог бы решить судьбу дня, но я знал, что вряд ли это будет что-то хорошее. Общественный транспорт — это место, которое по своим характеристикам должно было бы быть огорожено тысячами предупреждений, замкнутое пространство, где люди превращаются в полчища голодных вампиров, стягивающихся в тесные коридоры. И именно в этом контексте мне предстояло оказаться. Я, Ромео, гуру кринжа, человек, умеющий быть источником вдохновения и романтических мучений для миллионов — я должен был садиться в этот обоссанный автобус? Серьёзно? В фиолетовых туфлях и розовом пиджаке? Нет, это не для меня. Моё достоинство, мои флакончики с духами, мои стихи, мои фиолетовые туфли — всё это не заслуживает того, чтобы быть уроненным в эту яму. Я не хотел делить место с уставшими, злыми и, что самое ужасное, потенциально вонючими людьми. Я слишком красив для этого. Я достоин лучшего. Я заслуживаю такси. Я был Ромео, послом эстетического шока и амбассадором всего того, что вызывало зависть и восхищение в мире. Это не было просто: я не был готов к тому, чтобы падать так низко, так унизительно. Однако, с моей природной страстью к искусству манипуляции, я начал подыскивать подходящий момент для того, чтобы вывернуть ситуацию так, чтобы все были в выигрыше. Я замер, поймав взгляд на своих товарищах, на Феликсе и Зонтике, и понял, что мне нужно сделать ход. Сухой, уверенный и блестящий ход. Моё лицо в этот момент должно было бы напоминать лицо победителя, который никогда не теряет ни достоинства, ни стиля. — А может… Пик закажет нам такси? — предложил я, поднимая брови так высоко, как если бы моя магическая аура была готова ворваться в пространство и сделать каждого рядом со мной увереннее в себе. Идеальный момент для того, чтобы оставить все позади. Как раз в тот момент, когда я надеялся, что ситуация уже на грани моего триумфа, произошло то, что я не ожидал. Просто не ожидал. В комнате повисла тишина, а затем, как будто в каком-то другом измерении, раздался тот самый крик. — Стоп, что? — произнёс я. И вот он, тот момент, который меня разбудил. Словно бомба взорвалась в комнате, когда Куромаку, Пик и Вару, как будто они все вдруг объединились в одну непобедимую силу, одновременно крикнули: — ДААААААААААА!!! Шах! Мат! Кирилл Донисторп выиграл. Да, вы не ослышались. Это был момент эпического триумфа, момент, когда всё, что мы так долго ждали, вдруг взорвалось и стало настоящим праздником. И этот момент не был только моим — его переживали все, включая Пика, который был настолько воодушевлён, что почти прыгал от счастья. Это было невероятно. Да, правда. И я не понимал, как так произошло, но все это увидели. Три совершенно разных человека — Куромаку, Пик и Вару — вдруг счастливо радовались, как единое целое, как будто мир был только их. Вот это чудо. В этом мгновении мне даже стало немного легче. Но потом пришла другая мысль. Феликс и Зонтик, не говоря ни слова, посмотрели на меня, и в их глазах я увидел тот же вопрос, который вертелся в моей голове: Что теперь делать? Кто знает, что произойдёт дальше? Драка? Дружба? Может быть, это особая дружба в троем, но в постели? Лично я, конечно, не против… Но не с парнями. — Идём, дорогие мои, уходим, — шепнул я Феликсу и Зонтику, слегка наклоняя голову, чтобы мои слова звучали ещё более веско, как у мудрого старца, который знает, когда настал момент для отступления. Я понимал, что нам нужно уходить, пока не стало слишком поздно, пока эта буря радости и хаоса не поглотила нас целиком. А за окном уже ползла тень, и казалось, что всё, что произошло, было просто временной иллюзией. Феликс, заметив мои жесты, изогнул бровь, но согласился взглядом. Зонтик, как всегда, был осторожен и слегка испуган, но не сказал ни слова, лишь покачал головой, пытаясь угнаться за моим ритмом. Он, наверное, думал, что я собираюсь сейчас развлекаться с кем-то другим, но, скажем так, мне сейчас было не до того. В этот момент меня не интересовали ни драки, ни события, разворачивающиеся вокруг нас. Мы были на грани чего-то важного. Мы, трое, слились в единое целое, без слов — интуитивно, как только могли. Наши шаги были скоординированы, каждый шаг отражал некую решимость, которая витала в воздухе. На всякий случай я оглянулся, чтобы понять, насколько мы готовы к этим новым выходным в мире, полном неясности и пустых обещаний. Я заметил, как Пик и Куромаку продолжали шумно радоваться, а Вару, похоже, вообще забыл обо всём, за исключением той своей манеры уничижительно хихикать. Но я уже был в другом настроении. Моё внимание уже не принадлежало им. Я, Ромео, вернулся к своему стилю, своему пути. — Пошли, — повторил я, снова мягко вбивая свою волю в атмосферу. — Далеко не уходим, но достаточно, чтобы вернуть свой дух. Феликс и Зонтик последовали за мной, их лица выражали некое недоумение, но также понимание. Все мы были частью чего-то большого, что мы пытались оставить позади, хотя в глубине души каждый из нас знал, что не сможем уйти от этого хаоса так просто. Итак, мы ушли. Мы вышли из квартиры, и холодный декабрьский воздух мягко ударил по лицу, как будто напоминал: «Ты жив, дружок. Пока ещё жив». Я, разумеется, шёл впереди. С абсолютной грацией. Как и полагается лицу компании — компании, в которой я единственный блистал цветом, стилем и внутренним светом. Второстепенные персонажи шли за мной: один сутулый (это Зонтик), другой — с вечно подозрительно широким энтузиазмом (это Феликс). Но всё равно — за мной. Потому что даже если ты не главный герой, можно хотя бы выглядеть как один. Я держал спину прямо. Галстук-бабочка не дрожал на ветру, он, скорее, управлял им. Каждый мой шаг звучал, как музыка на подиуме. У меня было чёткое ощущение: прохожие сейчас оборачиваются не потому, что мы трое такие странные, а потому что я иду. Потому что я существую в этом мире. Потому что Ромео в розовом пиджаке сошёл с обложки своей внутренней драмы — и направляется спасать своих друзей с дачи в Омске. Ну а что? Кто, если не я? Феликс тихо что-то шептал про карту маршрутов, Зонтик уже начал ныть про то, как тяжело ездить на пересадках. А я… Я был как главный персонаж в фильме, который никто ещё не снял, но который уже номинировали на «Оскар». — Вперёд, мои хорошие, — сказал я, не оборачиваясь. — Сегодня мы едем не просто в Омск. Мы едем навстречу судьбе. И в этот момент я был уверен: судьба, услышав мои слова, поправила свою юбку и решила немного пританцовывать в ритм моим шагам. Мы вышли из подъезда, и мир за его стеклянной дверью ударил нас зимней правдой — колючий, пронизывающий холод впился в щеки и пальцы, как будто на улице раздавали бесплатные инъекции бодрости. Ветер срывал с крыш остатки инея, мёл по асфальту редкие листочки, что не успели умереть осенью, и заставлял мои фиолетовые туфли скрипеть о подмёрзший снег. Природа явно не поддерживала мой эстетический выбор обуви. Ну и пусть. Я выглядел прекрасно. Зонтик, запутавшись в шарфе, шмыгнул носом — тоненько, как мышонок. — Боже, как холодно… — пробормотал он. — А точно нельзя было на такси?.. Я не ответил сразу. Мне нужно было выйти на середину тротуара, встать красиво, чтобы снежинки легли ровно на плечи пиджака, и только потом говорить. — Холод — это лишь каприз природы, милый Зонтик. Главное — не терять внутреннего жара. — Я поднял воротник. — И не смотреть в глаза ветру. Он этого не любит. Феликс поправил перчатки. У него они были слишком яркие, как будто он пытался конкурировать со мной. Забавно. — Ну, типа, если мы замёрзнем, ты потом будешь готовить? Горячее? — Если мы не замёрзнем, — поправил — И да, разумеется. Я устрою пир. Омск — лишь временное препятствие на пути к прекрасному ужину. Мы стояли втроём, как странная инсталляция в зимнем пейзаже: розовый эстет с душой поэта, паникёр с глазами кролика и фанат счастья, вооружённый энтузиазмом. Холод бил по ушам, и автобусы пока даже не думали приближаться. — Слушай, — сказал Феликс, — а вдруг мы заблудимся по пути? Там же пересадки. — Я не заблуждаюсь, — мягко ответил я. — Я теряюсь поэтично. Есть разница. И мы пошли вперёд — как три снежинки, что решили не таять, пока не исполнят свою миссию. Мы приблизились к остановке — этому бетонному островку отчаяния, затерянному в море равнодушного снега и ледяных сугробов. Снег трещал под ногами, а ветер, неистово завывая где-то между рекламным щитом и пустым киоском, пытался выдуть из нас остатки надежды. И в этот момент, словно по какому-то театральному сигналу, меня пронзило чувство… не просто отвращения. Нет. Это было глубже. Как будто мой внутренний эстет, мой внутренний Ромео — весь из кружева, лаванды и музыкальных пауз — вдруг схлопнулся в комок и попытался вырваться наружу. Меня будто вырвало в душу. Этот скамейкоподобный ад, облезшая табличка с размытым расписанием и запах вечной сырости — всё это воплощало абсолютную антиутопию для такого чувствительного и возвышенного существа, как я. Люди вокруг казались призраками без имени, молчаливыми заложниками раннего утра и безразличного государства. Их лица были серыми, и не потому, что они грустили — просто кто-то когда-то стёр с них краски жизни, а они так и не заметили. — Боже, я… — начал я, но не договорил. Потому что Феликс в этот момент довольно бодро сказал: — Не так уж и страшно, да? — Страшно? Нет, милый, — я натянул шарф до самого носа, — страшно было бы потерять способность чувствовать. А я… чувствую. Каждой клеткой. Особенно желудком. Он умоляет меня сбежать. — Это всё временно, — прошептал Зонтик, будто сам себе. — Мы просто сядем… и поедем… и всё пройдёт. — О, мой дорогой, — я положил руку ему на плечо, — такие вещи не проходят. Они остаются. В шрамах души. В складках пальто. В запахе, что въедается в ткань. Автобус подкатил, громко фыркая и скрипя, как недовольный бегемот. И мы, три странника из розового сна, сделали шаг навстречу неизбежному… Автобус. Слово, от которого у меня теперь дрожат ресницы и стынет лак на ногтях. Он подкатил к остановке с таким звуком, словно в его двигателе кто-то молотил кувалдой по кастрюлям. Первое, что ударило — запах. Не просто «пахнет», а ударило, как пощёчина носу. Там был аромат старых носков, которые кто-то забыл в микроволновке. Присутствовал лёгкий привкус бензина, полурастворённого пельменя и, кажется, чей-то утренний кофе из 2000 года. Это был запах времени. Плохого времени. Запаха безнадёги. Салон выглядел, как декорации к фильму про постапокалипсис. Потолок в пятнах, словно на нём сушили морковку, потом забыли, а потом на него упал кто-то пьяный. Сиденья — каждый отдельный экспонат в музее страданий: одно с поролоном наружу, другое склеено скотчем, третье — подозрительно мокрое, и я даже не хотел знать почему. Под ногами — липкий пол. Настолько липкий, что я всерьёз испугался, что мои туфли останутся здесь навсегда, а я выйду в одних носках, проклиная весь муниципальный транспорт. Каждое движение по проходу сопровождалось скрипом и хлюпаньем, словно я шёл по болоту из разлитого «Доширака» и слёз. Люди… ах, люди. Напоминают восковые фигуры, которые начали таять. Уставшие лица, отчаявшиеся глаза, серые куртки, которые могли бы стать хорошими флагами упадка. Рядом сидел мужчина, глядевший в окно так, будто видел там собственную смерть. Через ряд — женщина с пакетом, из которого торчал подозрительно мясной запах. Пакет, кажется, был живой. Или недавно был. Позади — подростки, обсуждавшие, кто «кого хлопнул в дискорде». Кто кого и куда хлопнул — не уточнялось, но судя по их ржанию, это было серьёзное происшествие. А отопление… Отопление было включено. Летом. Потому что в этих автобусах физика работает по-другому. Там всегда душно. Неважно, зима или август, ты всегда — в бане. Стекла запотели, я запотел, у меня потели мысли. Я сел. Я сделал это. Я, Ромео, посол из розового мира утончённости и глупостей, сел на грязное, подозрительно вогнутое сиденье. И в этот момент почувствовал, как из меня уходит жизнь. Мой пиджак сжался, галстук-бабочка поник, и даже духи как будто испарились от шока. И всё это — ради того, чтобы забрать с дачи Данте и Габриэля. Проклятье, как же я их любил. Автобус вздохнул тяжело и протяжно, как старый бегемот, уставший от жизни, и тронулся с места. Меня мотнуло вбок — моё бедро с предсмертным криком встретилось с каким-то металлическим поручнем. Феликс, сидящий напротив, сделал вид, что ничего не заметил, но его левая бровь дрогнула с болью, которую мог понять только он и я — два заложника этой адской консервной банки. — Всё хорошо, Ромео, — прошептал Зонтик, цепляясь за поручень, будто за последнюю надежду. — Мы просто едем. Всего ничего. Часов пять, максимум шесть с пересадкой. Я посмотрел на него и понял: умирают не только герои. Умирают и статисты. Медленно. Внутри. Через пару минут мы уже плыли по улице как затонувший корабль с гниющими парусами. Автобус скрипел, стонал, трясся на каждой кочке, а водитель будто участвовал в ралли «Париж — Асатулик». Иногда он матерился в голос. Иногда — внутри нас. Мы проезжали мимо зданий, серых и унылых, как лекции по бухгалтерскому учёту. За окнами мелькали лица прохожих, и каждый из них был счастливее нас. Даже собака, хромая и без хвоста, выглядела, как наследный принц на свободе. И тут — первая остановка. Вошёл новый пассажир. С пакетом. Нет, с пакетами. Один в каждой руке. Третий — в зубах, наверное. Он шёл по проходу как танк. Я, с ужасом осознав, что он приближается, сделал попытку сдвинуться ближе к окну, но это было невозможно — окно было уже у меня в коленях. Он плюхнулся рядом, и автобус вздохнул. Я тоже. Запах из его пакетов ворвался в мою душу, зашатался по коридорам памяти и уронил там хрустальную люстру достоинства. Это были жареные печёнки. И варёные яйца. И, клянусь Венерой, чеснок. Свежий. Без уважения к человечеству. — Куда едете, молодёжь? — спросил он, весело, воняя на всю Вселенную. — В Омск, — ответил Феликс вежливо, хоть и мертвенно. — Ну вы и поехали… — хмыкнул он с непонятной интонацией, как будто мы собирались ловить мамонта на резинку. А я… Я уже мысленно был на лугу. Лёгком, душистом, где пахло лавандой и фиалками, где играл рояль, а рядом со мной стояла та, единственная. А не этот… с луком. — Держитесь, мои дорогие, — прошептал я Феликсу и Зонтику. — Мы обязательно переживём это. Как-нибудь. Если не сойдём с ума первыми. И автобус поехал дальше. К Омску. К даче. К спасению. Или к гибели. Остановки сменялись одна за другой, как главы книги, которую пишет очень злой и очень саркастичный бог. Каждая — с новыми героями, с новым запахом, с новыми звуками ада. Где-то на третьей в салон зашла пожилая женщина с маленькой собачкой, и я, Ромео, подумал, что это наш шанс. Что, может быть, этот миниатюрный зверь отвлечёт нас от безысходности. Увы. Пёс дышал так, как будто только что вылез из бункера с горчичным газом. — Ой, не обращайте внимания, он просто нервничает в транспорте, — сказала бабушка, улыбаясь. — Он у нас чувствительный. Да мы тут все чувствительные, бабушка. У него хотя бы есть повод нервничать — он не осознаёт, что живёт в этом мире. А я осознаю. Феликс впал в транс и шептал себе под нос: — Это не вечно, это не вечно, мы просто плывём… Воды времени… Глубины вечности… Зонтик был белее своей шапки. Он почти не дышал. По его лицу текла тонкая дорожка слезы. Возможно, даже не от отчаяния — просто организм начал тихо испаряться. Я, между тем, пытался не касаться сиденья. Его обивка была липкой. Не от дождя, не от мороза. Это была липкость бытия. Клей бренной плоти и человеческого неуважения к гигиене. Каждый раз, когда я забывался и прикасался к спинке — моё сознание на секунду покидало тело. Водитель громко слушал шансон. Такой, где поёт не голос, а отбывший срок желудок. Он иногда подпевал. У него был голос человека, который пил тормозную жидкость ради адреналина. — Мне кажется, я начинаю растворяться, — прошептал я. — Мои туфли больше не фиолетовые. Они… цвета отчаяния. — Держись, Ромео, — сказал Феликс, — мы только четыре остановки до пересадки прошли. ЧЕТЫРЕ. Было ощущение, что прошёл год. Я уже не был уверен в своих мечтах. Мои цели в жизни уменьшились до одного желания — выжить. — Мы выживем, правда? — спросил Зонтик, и его голос дрожал как ложка в руках невротика. — Мы же доедем? — Да, — сказал я, глядя в мутное окно, — но не факт, что теми же людьми. Автобус въехал в какую-то деревню. Снег за окном стал выше, небо — ниже. Лица пассажиров были как лунные кратеры — с морщинами, трещинами, историями и чем-то непонятно токсичным внутри. Я закрыл глаза. Вдох. Выдох. Где-то на другом конце мира была любовь. Была еда. Была чистота. Я верил, что туда мы и едем. Хотя бы не пешком. Хотя бы не задом. — Ещё немного, — сказал я. — Мы сильные. Мы сможем. Я вёл театральные постановки в душевых комнатах! Я ел тартар, приготовленный в микроволновке! Я выжил в комнате с Вару! Я справлюсь и с автобусом. …И он снова затормозил. Скрип. Кашель. Вошёл мужчина в лыжном костюме, держа банку с килькой. И тогда я понял: испытания только начинаются. Я закрыл глаза. Всё потемнело — но не так, как бывает, когда засыпаешь в постели под шорох уютного одеяла. Нет. Это было то зловещее, густое темно-серое потемнение, будто мир решил отключить свет без предупреждения, и кто-то невидимый медленно тянет занавес из плотного вонючего бархата. Я почувствовал, как автобус продолжает трястись подо мной, как будто у него лихорадка. Мозг пытался ускользнуть — туда, где тепло, где пахнет карамелью и свежим хлебом, где поют сирены, но не воняют носки. Туда, где я — не пассажир обречённого шаттла в анус реальности, а Ромео. Эстет. Человек в пурпуре. Образ. «Ты не здесь, — шептал я себе. — Ты в Париже. На балу. Вокруг — хрусталь, шампанское, женщины с глазами цвета полуночи…» — Ромео?.. — донёсся голос. Феликс. Осторожный, как дыхание в полынье. — Ты в порядке? Нет, дорогой, я не в порядке. Я телепортировался в зону антиэстетики. Здесь пахнет поражением и рыбой. Здесь сиденье подо мной живёт собственной жизнью. Здесь мои фиолетовые туфли превратились в грязные следы на полу. — Я просто… пытаюсь остаться собой, — прошептал я, открывая глаза. Передо мной — пассажир с откусанным пирожком в руке. Его взгляд был пуст, а губы — жирные. Он уставился на меня, как на плакат, испорченный дождём. Я отвёл глаза. Мне казалось, что если я ещё раз встречусь взглядом с кем-нибудь в этом аду на колёсах, моя душа начнёт сбрасывать вес слоями самоиронии. — Осталось немного, — сказал Зонтик. — Всего три пересадки… Три. Пересадки. Как три уровня Данте. Только хуже. У него не было общественного транспорта. Я снова закрыл глаза. Всё потемнело. Я знал, что если усну — это будет не сон. Это будет духовная миграция. Эвакуация личности. Я Ромео. Я выживу. Я отомщу этому автобусу роскошью. Однажды. Но не сегодня. Сегодня я просто пытаюсь не задохнуться от запаха кильки. Я закрыл глаза. Всё потемнело в этот раз уже окончательно, и уснул. Это было не то, что называется простым сном, нет. Это было как погружение в неведомое, в то место, где между реальностью и иллюзиями не существует границ. Я ощутил, как моё тело расслабляется, но ум продолжал биться в тревожном, беспокойном ритме. Снились мне странные вещи. Всё смешивалось: яркие картинки, запахи, звуки, которые плавно перетекали друг в друга, как будто мои воспоминания начинали танцевать свой странный танец. Я видел, как на горизонте появляется огромный автобус, но не тот, в котором я сейчас ехал, а один, сделанный из драгоценных камней и шелка. В этом автобусе не было грязи и усталых лиц, он был идеален, как в моих фантазиях. Я сидел в самом центре, как в кресле, обитое пурпурной тканью, а вокруг меня — идеальные женщины, с жемчужными улыбками, которые смеялись и обнимали меня. Но как всегда, что-то пошло не так. Автобус тронулся. И вместо звуков музыки и смеха я услышал скрежет металла, звук, как если бы кто-то рвал ткань на части. Я открыл глаза и увидел, как всё вокруг начинает крошиться, превращаться в пыль, а женщины исчезают, как дым, оставляя только неприятный запах пота и дешевого парфюма. Вдруг всё исчезло, и я оказался снова в автобусе, но на этот раз я был один. Все пассажиры исчезли, оставив меня одного среди этих грязных стен. Далеко впереди был тусклый свет, едва пробивающийся через окна, а на полу — пятна, которые не могли быть ничем другим, как следами разочарования. Я снова закрыл глаза, пытаясь заставить себя проснуться, но сон тянул меня обратно, словно в омут. Мои мысли уже начали путаться, а тело было тяжёлым, будто сковавшимся в одном месте. Было холодно. Очень холодно. И тут я понял — я снова застрял. В этом автобусе. В этом сне. И, похоже, выбраться мне было не суждено. Я открыл глаза. Темнота. Но не та уютная темнота, в которой ты дремлешь под пледом — это была плотная, глухая, мертвая тьма, дышащая перегаром старого металла и сыростью леса. Автобус ехал. Колёса глухо урчали, будто перемалывая не асфальт, а кости. Окна потускнели от грязи, как глаза умирающего, и единственная лампа над моим сиденьем слабенько дрожала — не светилась, а мучительно тлела, как свеча на кладбищенском ветру. Никого не было. Кроме… — Привет, Ромео. Ты тут один? — произнёс высокий голос Габриэля. Он сидел в проходе, боком ко мне, и смотрел… слишком пристально. Слишком неподвижно. В его глазах было что-то… неправильное. Светло-голубая рубашка была идеально выглажена, коричневые брюки сидели как в магазине, но лицо… оно словно не дышало. Ни морганий, ни малейшего движения губ. Только зрачки — тёмные, глубокие, как две чернильные капли на тетрадной бумаге — упёрлись в меня и не отрывались. Рядом с ним, развалившись как обычно, сидел Данте. — Я, я… кхм… вас уже забрали Зонтик с Феликсом? Мы все едем вместе, да? — запинаясь, спросил я, ощущая, как мои туфли вжимаются в пол, будто хотят уйти под обшивку автобуса и спрятаться от этого взгляда. — А ты ехал с ними? — тихо переспросил Габриэль, и уголки его губ дрогнули вверх. Улыбка? Или судорога? Я сглотнул. — А куда мы вообще едем?.. Будто в ответ, на табло над водителем вспыхнуло тусклым красным: «НОЯБРЬСК» Мои волосы встали дыбом. Ноябрьск. Какой, к чёрту, Ноябрьск? Мы ехали из Ростова-на-Дону в Омск. Это совершенно другое направление. Это вообще другая вселенная. Кто-то поменял маршрут. Кто-то, кто не думает о географии, логике, или, что хуже всего — о нас. — Там, где разум перестаёт понимать, начинается настоящая реальность, — спокойно произнёс Данте, скрестив ноги, как в позе лотоса, и глядя в окно, за которым мелькал одинаковый, безвременной лес. — Ты всегда так философствуешь в автобусах в ад? — попытался пошутить я, но голос сорвался и прозвучал больше как слабая просьба о помощи. — Ад — это не место, — сказал он. — Это ритм. Повторяющееся состояние. Петля. Ирония в том, что пока ты думаешь, что выбрался, он только начинается. Я медленно повернулся к Габриэлю. Он теперь смотрел в потолок. Или выше. Как будто ждал чего-то. Я тоже стал ждать. Чего — не знал. Колёса гремели всё громче. Лампа начала мигать, всё быстрее и быстрее, создавая иллюзию движения теней, которых в автобусе быть не должно. И я, Ромео, эстет, артист, вектор кринжа и любитель цитрусного парфюма, понял, что впервые в жизни мне совсем не хочется быть в центре внимания. Даже на заднем фоне. Я просто хотел исчезнуть. Но автобус ехал дальше. — Остановите автобус! — крикнул я, не веря в собственный голос. Внутри меня всё кипело. Страх, беспокойство, ужас, что-то невообразимо зловещее в этом странном месте, которое невозможно было назвать даже просто «пустотой». Мы были в ловушке. В лесу, где не было ни людей, ни дорог, только мрак и гул колёс, который уже не казался просто звуком — он был живым, как нечто осязаемое, что сжирало нас заживо. Автобус резко затормозил, и я почувствовал, как всё тело пронзает холод. Я не мог оставаться здесь, не мог продолжать этот путь. Нужно было выбраться. Но Габриэль и Данте — они стояли и молчали. Как будто ничего не происходило. Будто это не их жизнь, не их мир. Я выскочил первым, не оглядываясь, и почти тут же услышал за спиной: — Стой, Ромео, мы тебе поможем. — Это был голос Данте, тёплый, равномерный. Так всегда говорил тот, кто верил, что в этом мире можно понять всё, даже если ничего не понимаешь. Габриэль просто наблюдал. Он не спешил, не двигался, как будто всё происходящее было частью какой-то запланированной комедии. Его лицо было без выражения, но в глазах всё-таки промелькнуло что-то — что-то эдакое. Не паникующий человек, а наоборот, тот, кто знает, что происходящее — это просто ещё одна странная сцена, где он играет роль. — Ты что, с ума сошёл? — я чуть не заорал, но Габриэль только пожал плечами, как будто я был только мелким раздражителем на его пути. Поглощённый чем-то невидимым, несуществующим. Это не было нормальным. — Фиолетово, — произнёс он, не двигаясь, и я понял, что фраза была не просто пустым звуком. Это была философия, которая была ироничной, а может и не очень. Данте покачал головой, ещё раз посмотрев на меня, и затем тихо сказал: — Иногда мир не тот, каким мы его видим. Но если хочешь — иди. Я пойду за тобой, если решишь уйти в одиночку. С этими словами он спокойно развернулся и отошёл в глубь автобуса. Больше не было ни слов, ни объяснений, лишь этот проклятый дождь, который, казалось, продолжался вечность. Но я не мог снова вернуться. Я только стоял на этом грязном асфальте, пытаясь осознать, что всё это — реальность, и что я всё ещё не нашёл выхода. Я достал телефон с дрожащими руками, пытаясь найти хоть какую-то стабильность в этом кошмаре. Экран мигал, сигнал был слабым, но в какой-то момент мне удалось набрать номер Фёдора. Пока телефон издавал звуки ожидания, я почувствовал, как сжимаются мои пальцы на корпусе устройства. Я пытался собрать себя в кучку, но, как всегда, это было сложно. Я был в панике. Звонил… Звонил… ЗВОНИЛ! Наконец, раздался тихий звук ответа, и я срывался: — Фёдор! Слушай меня внимательно! Мы не в Омске! Мы вообще не там, где должны быть! Этот автобус… эта долбаная дорога, это всё неправда! Мы в какой-то чёртовой дыре в лесу, понимаешь?! Я не знаю, что происходит, но всё — это какой-то кошмар! Я ожидал, что Фёдор хотя бы вцепится в трубку, поймёт всю степень ужаса, в котором мы застряли. Но вместо этого был момент молчания, а затем его голос: — Что? Э-э, Ромео, я не понял… Ты где? — КАК ТЫ НЕ ПОНЯЛ?! — я не мог сдержать ярость. — Мы в Ноябрьске, Фёдор! В этом чёртовом Ноябрьске! Ты слышишь меня?! НОЯБРЬСК! Мы едем из Ростова на Дону в Омск, а вместо этого… в этот проклятый лес, ты понял?! Нам в этот чёртов автобус вообще не следовало садиться! Что за хрень вообще происходит?! Почему мы не там, где должны быть?! Фёдор на другом конце провода тихо выдохнул, а затем произнёс, как будто пытался собрать свои мысли: — Ромео, успокойся, я не понимаю, ты что, с ума сошёл? Я только что говорил с тобой. Мы все на даче, ты не с нами? Я буквально взорвался: — Я НАХОЖУСЬ НЕ С НАМИ, ТЫ ВООБЩЕ ПОНЯЛ, ЧТО ПРОИСХОДИТ?! Мы сидели в этом проклятом автобусе, а ты тут со своими дачами, с кем ты там, блин, ещё говоришь?! У тебя что, совсем крыша поехала?! Тут никого нет, Фёдор, кроме нас троих — меня, Габриэля и Данте! Ты что, не слышишь меня?! Мы как в какой-то ловушке, и никто, похоже, даже не понимает, что происходит! Фёдор снова замолчал, и я почувствовал, как его недоумение и растерянность проникают через эту еле слышную связь: — Я… я не знаю, что сказать. Успокойся, ладно? Всё будет нормально. Мы тебя найдём. — Нормально?! — я снова взорвался, но на этот раз я почувствовал, как накатывает бессилие. Я был готов сорваться. — КАК ТЫ МОЖЕШЬ ГОВОРИТЬ «НОРМАЛЬНО»? ТУТ НИЧЕГО НОРМАЛЬНОГО НЕТ! Ты вообще не понимаешь, насколько всё реально страшно! Я ещё несколько секунд молчал, но Фёдор не ответил. Он просто не знал, как помочь. Внезапно я почувствовал, как у меня подкашиваются ноги. Я не знал, что делать. Этот мир не был моим. Я не знал, как выбраться. Я буквально ощущал, как напряжение накапливается, готовое взорваться. Но Фёдор был дальше и дальше, и он не мог понять, как мне выбраться из этого чёртового ада. Как не мог понять, что весь этот кошмар, вся эта путаница — это не просто мои фантазии. — Я тебя понял, Ромео, — его голос наконец прорезал тишину. — Успокойся, я всё сделаю. Просто… успокойся, всё будет нормально. — Нормально?! — я снова не выдержал. — Ты только что сказал, что всё будет нормально! Ты вообще видел, где мы?! В этом лесу, в этой тёмной пустоте, с этим чёртовым автобусом, который нас куда-то тащит! Ты думаешь, мне просто так нравится, что я сижу с этими придурками в этом… этом КОШМАРЕ?! Фёдор, похоже, не знал, как мне ответить. Он замолчал, и я услышал, как его дыхание слегка ускорилось. — Ромео, я понял. Но ты просто… успокойся. Мы разберёмся. Я дернул рукой в воздухе, сжимая телефон в пальцах. Мои пальцы были как куски льда. — Успокойся! Ты предлагаешь мне успокоиться, когда мы едем в никуда?! Ты представляешь, как это было бы?! Я не могу сидеть тут и верить, что всё просто так! Ты понимаешь, что мы все… все втянуты в эту чёртову историю?! Он снова замолчал, и в его тишине я ощутил, как мир вокруг меня поглощает всё больше и больше. Я, словно последний кусочек чего-то хорошего, исчезал в этом мраке. — Ты вообще ничего не понимаешь! — крикнул я. — Я не могу поверить, что ты говоришь мне это! Ты думаешь, я просто так собирался бросить всё и вернуться в это глупое, бессмысленное место? Фёдор, похоже, осознал, что я больше не слушаю. С его стороны раздался какой-то бессильный вздох, и я знал, что сейчас не будет ответа. Он просто не мог понять. — Всё, — сказал я, сбросив звонок, прежде чем он успел ответить. — Всё. Ты меня не понимаешь. Ты не понимаешь, что мы все в этом, что мы все теперь в одном этом ужасном месте. Я выключил телефон, стоя на обочине дороги с Габриэлем и Данте, и ощущая, как холод проникает прямо в душу. Вся ситуация была полным бредом, и мне не было с кем обсудить это. Габриэль что-то тихо бормотал себе под нос, а Данте, будто ничего не происходило, о чём-то философствовал. Всё это казалось таким… отстранённым. Моё сердце колотилось, а они просто стояли, как будто были в другом мире. В мире, где ещё не было этого всего.