2. Праведный гнев

Холодный осенний дождь стучал по крышам Парижа, превращая узкие улочки в мутные потоки. Серое небо, низкое и тяжелое, будто придавливало город к земле, заставляя прохожих кутаться в плащи и торопиться по своим делам. Листья, некогда яркие и золотые, теперь почернели, прилипая к мостовой, как обугленные письма, брошенные в огонь. Ветер кружил их у подножия Нотр-Дама, где каменные горгульи, оскалившись, ловили капли дождя в свои окаменевшие пасти. Собор в такую погоду казался еще более мрачным и величественным. Его шпили терялись в тумане, а стрельчатые окна, обычно сиявшие витражами, теперь были тусклыми, словно слепыми глазами. Внутри царил сырой полумрак, пронизанный лишь редкими свечами, чьи огоньки дрожали, будто боясь погаснуть. Воздух был пропитан запахом ладана, воска и сырости — смесью святости и тления. Клод Фролло стоял на кафедре, его черная сутана сливалась с тенями, а лицо, освещенное снизу колеблющимся светом свечей, казалось высеченным из того же камня, что и стены собора. Его голос, низкий и резонирующий под сводами, звучал как предостережение: — Любовь, братья и сестры, — величайшая из дьявольских проделок! — он понизил голос, заставив вздрогнуть первые ряды прихожан. — Она приходит, как змей в Эдеме, шепча сладкие слова, обещая блаженство... Но что несет она в своей пасти? Разврат! Страсть, что сжигает душу дотла! Разве не видели вы, как благородные мужи теряют разум, бросаясь в объятия блудниц? Как чистые девы забывают о стыде, прельстившись льстивыми речами? Прихожане, сгорбившись на скамьях, шептали ответные, но двое в первом ряду — Феб, щегольски откинувшийся на спинку, и Флёр де Лис, прятавшая улыбку за веером, — лишь переплетали пальцы, игнорируя службу. Капитан, вместо того чтобы внимать проповеди, шептал что-то на ухо невесте, заставляя ее прятать улыбку за веером. Их пальцы были переплетены, и Фролло почувствовал, как в груди закипает что-то темное и горячее. «Он смеет трогать её, эту бродяжку, когда рядом чистейшее создание?» — прошипела в голове мысль, и он резко оборвал проповедь, заставив прихожан вздрогнуть. — Любовь — это болезнь! — почти крикнул он, сжимая край кафедры до хруста в костяшках. — Она разъедает душу, как ржавчина железо! Особенно любовь безбрачная, не скрепленная Господом нашим и Девой Марией. Прихожане переглянулись. Некоторые перекрестились. Тем временем в крохотной комнатке под крышей одного из домов близ площади Эсмеральда сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела на дождь, стекающий по стеклу. За ее спиной Гренгуар, ее муж, пытался угостить Джали кусочком яблока, но коза, капризничая, отворачивалась. — Пьер, — начала она, нарочито небрежно обрывая нить на рукаве, — скажи, разве любовь должна быть такой... холодной? — О, дитя моё, — рассмеялся он, жуя яблоко, которым побрезговала коза, — любовь — это угли, что тлеют под пеплом приличий. Ты ищешь пламя, а находишь лишь дым учтивых слов. — Любовь — это угли под пеплом, — повторила Эсмеральда, не отрывая взгляда от улицы. — Но что, если... если она больше похожа на этот дождь? Гренгуар поднял бровь: — То есть? — Она льется с неба, хочешь ты того или нет. Можешь прятаться, но рано или поздно она намочит тебя до нитки. Поэт рассмеялся, отбрасывая кудри свободной рукой: — Поэтично! Но мой учитель, Фролло, сказал бы, что это не дождь, а потоп, посланный для наказания. При имени священника Эсмеральда невольно передернулась. Она вспомнила его пронзительный взгляд, черную сутану, скрывавшую все, кроме рук — бледных, с длинными пальцами, которые казались такими... Такими живыми на фоне его аскетизма. — Он действительно так ненавидит любовь? — спросила она, не понимая, как люди могут иметь такое черствое сердце. Гренгуар пожал плечами: — Он боится ее. Как черт ладана. Когда служба закончилась, Фролло остался в соборе один. Он подошел к окну, глядя, как дождь стекает по витражу, искажая лицо святого. Где-то там, в городе, была она. И Феб. Он закрыл глаза, чувствуя, как ревность, черная и липкая, обволакивает сердце. "Это не грех", — убеждал он себя. "Это праведный гнев."