3. Тени прошлого

Тем временем на Гревской площади, где дождь разогнал зевак, Эсмеральда кружилась в танце под аккомпанемент бубна старого цыгана. Её босые ноги, несмотря на холод, легко ступали по мокрым камням, а руки, украшенные браслетами, взлетали вверх, словно крылья птицы. — Смотрите! — крикнул пьяный солдат, швырнув в её сторону медяк. — Дьявол в юбке! Она подхватила монету на лету, улыбнувшись так, что у мужчины перехватило дыхание. — Благодарю, месье, — её голос звенел, как колокольчик. — Но дьявол берёт дороже! В толпе засмеялись. Эсмеральда продолжала танцевать, но внутри всё сжималось от тоски. Её мысли были там, где высокий капитан. — Эй, цыганка! — Гренгуар, её названый муж, протиснулся сквозь толпу. — Пора уходить! Она сделала последний пируэт, ловя в воздухе ещё одну монету, и позволила ему накинуть на плечи потрёпанный плащ. — Ты промокнешь, — ворчал поэт, спотыкаясь о булыжник. — Умрёшь от лихорадки, и кто тогда будет кормить меня? Эсмеральда не ответила. Её зелёные глаза искали в темноте не Феба, а другую тень — высокую, в чёрной сутане, что иногда появлялась у края площади, молча наблюдая за ней. Почему он смотрит так, будто хочет спасти или погубить?

***

Осенний ветер, порывисто рвущий последние листья с деревьев, нёс над городом тяжёлые тучи, низко нависшие, словно пепельная пелена. Дождь, моросивший с утра, превратил улочки в грязевые потоки, бурлящие у сточных канав, а воздух наполнил запахом прелой листвы и дыма, струившегося из труб покосившихся домов. Узкие переулки Двора Чудес, окутанные вечерними сумерками, казались лабиринтом теней, где каждый закоулок хранил тайну, а каждый силуэт — угрозу. Клод Фролло, стоя перед треснувшим зеркалом в своей келье, сжимал в руках потёртый камзол Гренгуара, ещё хранивший запах дешёвого вина и чернил. Надевая чёрные брюки и грубую рубаху, он избегал смотреть на своё отражение, будто боясь узнать в нём не архидьякона, а жалкого переодетого шута. Затягивая ремень, ощущал, как ткань, грубая и колючая, раздражает кожу, привыкшую к мягкости сутаны. Наконец, накинув серый камзол, изъеденный молью, он потушил свечу, скользнув в потайную дверь, ведущую в подземелья собора. Продвигаясь по узким улочкам, заваленным гниющими отбросами, Фролло шагал, сгорбившись и опустив голову, стараясь слиться с толпой бродяг, ковылявших к кострам, разожжённым на площади. Его бледное лицо, скрытое под капюшоном, не привлекало внимания среди лиц, изуродованных оспой и нищетой. Вокруг царил хаос: пьяные нищие, горланящие похабные песни, старухи, торгующие ворованными крестами, дети, игравшие в кости у луж. Воздух дрожал от смеха, прерываемого проклятиями, и музыки, доносившейся из таверны «Кривой кинжал», где цыганка с мандолиной выводила грустную мелодию. Остановившись у дома с покосившимися ставнями, Фролло прижался к стене, наблюдая за окном, из которого лился тусклый свет. Внутри, за мутным стеклом, мелькали силуэты: Эсмеральда, сидевшая на сундуке, и Клопен Труйльфу, предводитель нищих. Приглушив дыхание, Фролло приблизился, крадучись, как волк, подкрадывающийся к добыче. Голос Клопена, низкий и хриплый, пробивался сквозь стены: — Слушай, дитя, — начал он, хриплый голос перекрывая треск огня. — Пора тебе знать то, о чём молчал годами. Глаза Эсмеральды загорелись неподдельным интересом. — Твоя мать... — Клопен замялся, впервые за долгие годы подбирая слова. — Она была как солнце. Добрая, гордая. Умела лечить травами лучше любой знахарки. И глаза... — он ткнул пальцем в лицо девушки, — точь-в-точь твои. Зелёные, как лесная чаща. Эсмеральда прикоснулась к своему медальону. Клопен отвернулся, разглядывая пламя. — Она ушла на небеса, когда тебе не было и года. Чума. — Он резко плюнул в огонь, и тот на миг взвыл. — Но перед смертью заставила меня поклясться: защищать тебя, как родную кровь. Девушка сжала медальон так, что металл впился в ладонь. Слова Клопена о матери всегда ранили душу, обнажая незавидную правду - у неё есть только он и коза. С недавнего времени еще и Пьер, но всё же.. — А отец?.. — Погиб раньше, чем узнал, что ты родилась. — Ложь лилась легко — он повторял её двадцать лет. — Но слушай дальше. — Он наклонился ближе, и тень от его широкоплечей фигуры накрыла Эсмеральду. — Этот медальон... — он указал на её грудь, — не просто безделушка. Он хранит тебя. Пока ты чиста, он отводит беду. Но если... — Клопен заскрипел зубами, — если отдашься мужчине, магия умрёт. И тогда... — он провёл пальцем по горлу. Эсмеральда отпрянула: — Ты говоришь о Фебе? Он не такой! — Он капитан гвардии! — Клопен вскочил, заслоняя собой огонь. — Его род — дворяне, что веками топчут наш народ! Ты для него — забава, понимаешь? Игрушка, которую сломают и выбросят! Девушка встала, её тень заплясала на стенах ближайших лачуг. — Ты не знаешь его! Он добрый, он... — Добрый? — Клопен засмеялся, и смех звучал как скрежет железа. — Добрые не смотрят на таких, как мы, свысока. Они не обещают звёзды, чтобы залезть под юбку! Он схватил её за плечи, но тут же отпустил, увидев, как она побледнела. — Прости... — он провёл рукой по лицу, внезапно сгорбившись. — Но кроме меня, никто не скажет тебе правду. Все боятся ранить «нежную душу Эсмеральды». — Он передразнил придворных дам, скривив губы. — А я... я вижу, как ты таешь при его виде. Как готова отдать всё за взгляд его голубых глаз. Это безумие! Эсмеральда отвернулась, смотря на танцующие тени. Где-то вдали завыла собака. — Почему ты ненавидишь его? — спросила она тихо. — Ты даже не говорил с ним. Клопен вздохнул, опускаясь на бревно. Костер освещал его профиль, делая похожим на старого орла. — Потому что видел, как «добрые» мужчины ломают таких, как ты. — Он достал нож, начал чинить посох. — Твоя мать... она тоже верила в доброту. Пока один «благородный» не решил, что цыганская девушка — отличная добыча. — Лезвие со скрежетом вонзилось в дерево. — Она вырвалась. Но шрам остался. — Он ткнул себя в грудь. — Здесь. Эсмеральда села рядом, обняв колени. — И ты боишься, что Феб... — Боюсь, что ты сама отдашь ему то, что не вернёшь. — Он выдернул нож, вложил ей в руку. — Медальон защитит от ножа, но не от разбитого сердца. Они молчали, слушая, как догорают угли. — Я не ребёнок, — наконец сказала Эсмеральда. — Я могу выбирать. Клопен хрипло рассмеялся: — Выбор — роскошь для таких, как мы. Наш удел — выживать. — Он встал, отряхиваясь. — Но делай, как знаешь. Только помни: когда медальон потускнеет, обратной дороги не будет. Твоя мать, умирая, сжимала мою руку, словно хотела вырвать сердце. «Защити её» — прошептала. Он ушёл, растворившись в темноте. Эсмеральда осталась у огня, сжимая в одной руке медальон, в другой — нож. Девушка, опустив голову, теребила край алого шарфа, обмотанного вокруг запястья. Свет лампы, дрожащий от сквозняка, рисовал на её лице тени, делая его хрупким, как у ребёнка. Слёзы катились из её глаз — она просто хочет быть любимой. По-настоящему, как те истории цыганок у костра, которые рассказывали девушке о браке. Как бы она мечтала тоже однажды проснуться в одной постели с мужчиной, что любит её безоговорочно. А она отплатит тем же. Эсмеральда встала и подошла к окну, не обратив внимания на шум на улице: в небе светилась яркая луна, озаряя её чуть заплаканное лицо.

***

Услышав, как Эсмеральда встаёт, шурша юбками, Фролло отпрянул от окна, спотыкаясь о пустую бочку. Сердце, бешено колотившееся в груди, заглушало звук её шагов. Срываясь с места, он побежал, не разбирая дороги, обдирая руки о выступающие гвозди стен, спотыкаясь о спящих бродяг. В ушах звенело: её слёзя, голос Клопена, собственное дыхание, прерывистое и хриплое. Выбежав за пределы Двора Чудес, он прислонился к мокрой стене, пытаясь заглушить кашель, рвущий лёгкие. Дождь, усиливаясь, стекал за воротник камзола, но холод был ничто по сравнению с ледяным комом в груди.

***

Добравшись до собора, Фролло, не зажигая свеч, рухнул на колени перед алтарём. Его пальцы, дрожащие и онемевшие, срывали с шеи крест, будто тот душил его. В темноте, освещённой лишь бледным светом луны, пробивавшимся сквозь витражи, он сжал кулаки. — Зачем? — прошипел он, обращаясь к лику Христа, смотревшего на него с жалостью. — Зачем ты показал мне её слабость? Зачем показал, что эта.. Девушка тоже может страдать? Я хочу видеть её радостной, видеть, как она танцует на площади под аплодисменты всякого рванья, не слышать криков её души и не иметь права даже смотреть на это! Ответа не было. Лишь эхо его голоса, затерявшееся в сводах, и шелест крыс, бегущих по полу. Луна осветила дорогу до небольшой циновки и нежно окутала мужчину, ушедшего в мир снов.