Склоки

Помещение не имело названия.

Оно не было частью командных блоков, не принадлежало секторам, не подчинялось внутреннему протоколу. Здесь не светили панели, не было голограмм, не фиксировались входы.

Но воздух — был. Плотный. Как будто всё внутри затаилось и ждало.

Ивар стоял, прислонившись к холодной стене. Говорить он начал сразу — без приветствий.

— Они снова сделали по-своему. Превысили доступ. Отклонились от маршрута. Полный набор. И ты знаешь, что завтра — Узел.

Тишина. Несколько секунд.

— Они ведь всегда делают по-своему, — отозвался голос. Спокойный. Глухой. Не уставший — погасший.

Фигура стояла в полумраке. Ни знаков, ни принадлежности. Только светлые волосы — выцветшие, как побочный эффект — и руки в карманах. Он не смотрел на Ивара. Он смотрел куда-то вбок. Или сквозь.

— Я тебя не для сарказма позвал, — отрезал Ивар. Голос был натянутый, как тонкая проволока.

— Я говорю не сарказм. Я говорю констатацию. Они — не из тех, кого можно встроить. Это видно.

— Видно что? Что они опасны?

— Что ты их хочешь спасти. А значит — они обречены.

Ивар сжал зубы. Но не ответил.

— Они не подчиняются. Не потому что упрямы, — продолжил тот же ровный голос. — А потому что не понимают, зачем. Это и делает их нестабильными.

— Они — люди, — ответил Ивар.

— Не оправдание. Люди тоже бывают браком.

Пауза. Тяжёлая.

— Ты думаешь, мне всё равно? — спросил Ивар. — Думаешь, я смотрю на них и просто надеюсь? Я смотрю. Я проверяю. Я работаю.

— Я думаю, ты делаешь всё это потому, что хочешь, чтобы кто-то доказал: из безнадежного может выйти что-то живое.

Ивар шагнул вперёд.

— Не все носят своё прошлое, как ты. Некоторые — его меняют.

— Я его не ношу. Я им являюсь. И это, — холодная усмешка без искры, — позволяет мне понимать, где это прошлое снова повторяется.

— Ты их сравниваешь со мной?

— Нет. Ты хотя бы знал, куда идёшь.

Молчание.

— Мне не важно, что ты думаешь, — тихо бросил Ивар. — Но ты знал их досье. Ты читал всё. Ты знаешь, кто они. Что они несут. Ты знаешь, что может быть, если они допустят ошибку рядом с ней.

— И всё равно позвал меня?

— Потому что ты, черт побери, лучше всех видишь, когда приходит конец. А я — ещё хочу его отодвинуть.

Фигура сдвинулась с места. Медленно. Не угрожающе. Не агрессивно. Просто — в сторону выхода.

— Ты зовёшь меня каждый раз, когда не можешь сам ответить, зачем всё ещё держишься. Но ответа всё равно нет.

— Ты так и будешь стоять в стороне?

— Я стою не в стороне. Я стою там, где ничего не обещал.

— Даже Сопротивлению?

Фигура на секунду остановилась.

— Особенно Сопротивлению.

Молчание висело между ними, как незаконченная фраза. Ивар сжал кулак — не из ярости, а потому что только это могло удержать его голос от дрожи.

— Ты говоришь, что стоишь в стороне, — проговорил он наконец, медленно. — Но ты же знаешь, ты не имеешь права.

Фигура чуть повернулась. В тени её лицо оставалось полускрытым, но взгляд — прямым. Усталым, но прямым.

— Я не имею? — переспросил он почти с ленцой. — Забавно. Последний раз, когда кто-то сказал мне, что я что-то обязан, он сидел в кресле Директора. И потом очень быстро перестал сидеть где-либо вообще.

Ивар шагнул ближе, голос стал резче:

— Ты — ПСО. Не просто отряда. Сектора. Самого важного. Ты видел, что там происходит. Ты знаешь, кого туда направляют. Ты знаешь, какую нагрузку держат эти дети.

— Не дети, — отрезал он. — Солдаты. Ты ведь сам это повторял, помнишь? «Здесь не растят сыновей. Здесь формируют оружие».

— Так ты и будешь теперь цитировать меня?

— А почему нет? У тебя фраза красивая, только сам ты в неё уже не веришь.

Ивар шумно выдохнул. Не как раздражение — как контроль. Как тот, кто из последних сил сдерживает внутренний хищник.

— Иногда я жалею, что не отказался от тебя, — сказал он глухо. — Когда была возможность. Когда ещё всё можно было...

— ...сломать окончательно? — прервал голос, и на мгновение в нём мелькнуло что-то похожее на интерес. — Ты хотел сказать "устранить", да?

Ивар молчал.

— Только ты не смог, — продолжил тот. — Потому что знал: даже если не хочешь меня, я нужен. Только я могу работать там, где ломаются все остальные. В секторе, который делает лучших.

Он шагнул ближе, почти в упор. Говорил всё так же спокойно, но в голосе появилась твёрдость, как холодный металл.

— И даже если мне семнадцать. Даже если я моложе тебя в два раза. Мне дали это. Потому что знали, на что я способен. А ты?

Пауза. Один удар сердца.

— Ты останешься ПСО разведкорпуса. Вечно. Потому что тебе доверяют только тех, кто умеет прятаться.

Ивар резко двинулся вперёд.

На этом они замерли. Один — как глыба, готовая обрушиться. Другой — как лёд, который не плавится, даже под огнём.

Ивар двинулся вперёд — не на удар, но на грани — и в этот момент, совершенно не к месту, раздался голос с порога:

— Ну и жара. Я пришёл не вовремя — или, может быть, наоборот, в самую точку?

Фигура встала в дверном проёме, как будто это была сцена, а он — давно ждал своей очереди. Яркая куртка с оборванными карманами, сбитый шаг, заведомо нарочитая улыбка. Оэ Таррин вошёл, вертя в руках пластиковую ленту — скорее всего, выдранную из внутренней панели в одном из лифтов.

— Прямо как в старых драмах. Один пылает, другой холоден, а в центре — что-то важное, что все делают вид, будто не хотят обсудить. Я, пожалуй, сыграю музыку на фоне.

Он прошёл между ними, словно не чувствовал давления, которое висело в воздухе. При этом оглядел каждого — медленно, как будто делал пометки в голове.

— О, Ивар. Всё ещё пытаешься говорить громко, чтобы заглушить внутренние провалы? Какой же ты был харизматичный, когда молчал. А ты, — он повернулся к Хебешу, — снова изображаешь чертёж человека без выражения лица? Осторожно, так можно превратиться в стену.

Ивар фыркнул, уже отворачиваясь.

— Я не собираюсь участвовать в этом цирке.

— Цирк? — переспросил Оэ, приподняв бровь. — Вот это оскорбление! После всего, что я вложил в эту постановку?

— Ты всегда был тупым шутом, — бросил Ивар, уже у двери. — Только жаль, что все забывают: в сказках шуту не доверяли меч.

— А в этой сказке шуту дали весь архив, потому что он хотя бы знает, где не ошибаться дважды, — прищурился Оэ. — Но спасибо за комплимент. Ты тоже выглядишь прекрасно, когда сбегаешь.

Дверь за Иваром закрылась с характерным шипением.

Оэ перевёл взгляд на Хебеша.

— А ты чего стоишь, глыба? Думал, я тебя не расколупаю? Не хочешь поговорить, как подросток с синдромом неприкасаемости?

Хебеш молчал. Его взгляд не отводился, но и не отвечал. Он просто… смотрел. Ни презрения, ни усталости. Только ровная пустота.

— Ну давай, — продолжал Оэ, приближаясь. — Скажи что-нибудь. Врежь. Покажи, что у тебя есть импульсы. Ты же не духовная проекция.

Пауза. Тишина. Молчание.

— Ладно, — сказал Оэ и кивнул. — Тогда я проиграл. Но всё равно считаю, что у тебя внутри как минимум живут три совы и один психолог. Просто они все спят.

Хебеш посмотрел на него ещё секунду — и пошёл к выходу. Спокойно. Без шагов в спину. Без ответов.

Дверь снова шипнула. И остался только Оэ. Один. Среди пульсирующих стен и затихающей тишины.

— Ну что ж… в следующий раз приду с попкорном, — пробормотал он. — Или с зеркалом. Хотя, кому я вру — всё равно ни один из них в него не посмотрит.