Рассвет на склоне

Старик подбросил веток в костер. Огонь затрепетал и с треском принялся за угощение. Старик наблюдал за его живым, бойким танцем, за мельтешением искр, и не желал видеть ничего больше. Вокруг распростерся живописный покой. Нарядный склон, отороченный перелеском, украшало легкомысленное кружево пышных кустов. Меж камней таились островки сочной травы. Белые и пурпурные цветы акварельными мазками разбавляли гармонию зелени. Чудесная картина, что могла бы врачевать душу, для старика была лишь горькой иронией. Обманчиво уютной тюрьмой. Царственная гора возвышалась за его спиной — сияющая, двурогая, с огромным янтарным диском рассветного солнца, что венчал ее корону. Неподвижно. Неизменно. Здесь не было ветра и щебета ранних пташек. Не было далекого гула катящихся камней. Только хриплое дыхание и шепот костра. Молчаливый, безразличный рассвет не кончался, не позволял родиться дню, что привел бы в жерло ночи, замыкая цикл. Реальность замерла. Старик сидел у костра и ждал тех, кто приходит. Это все, что он мог — сидеть и ждать, иногда подпитывая огонь ветками, которые появлялись сами собой. Впрочем, и без этого действия, ставшего привычкой, огонь не гас. Злой рок, облаченный в рассветную парчу, не позволял старику встать, не позволял спать. Но он позволял ему говорить, хотя в этом старик почти не видел смысла. Он слишком устал. Ниже по склону точеные стволы деревьев обнимал туман, легкий как газовый тюль, поблескивающий серебристыми искорками. Ненавистный. Из тумана приходили они. Поднимались по склону. Садились к костру. Обвиняли, плакали, злорадно смеялись. Иногда задавали вопросы. Иногда старик отвечал. Он всех помнил, ему не позволяли забыть. Боевой товарищ, спасти которого не хватило смелости, с грудью, развороченной копытами коня, с презрением и горечью на лице. «Почему ты не вернулся за мной?». «Я был слаб, я не смог, ноги несли меня прочь! Прости меня, прости!». «Не прощаю». Солдат плевал в костер, уходил и таял в сонной дымке. Следующим появлялся брат, ковыляя на переломанных ногах, с лиловым, опухшим от побоев лицом. Он умер в канаве как собака, проклиная весь мир, умоляя о помощи. Карточные долги, головорезы, пришедшие за деньгами, судьба паршивой овцы в семье… Старик не хотел связываться с этим и отрекся от брата, бросил его. Он считал себя правым тогда, а сейчас его раскаяние не могло покрыть самый главный долг. Под градом проклятий и ругательств старик пытался объяснить, но чаще просто слушал и смотрел в изуродованное лицо, освещенное всполохами огня. «Не прощаю...» — отхаркивая слова вместе с кровью, брат убирался восвояси, возвращался в свой персональный ад, а может быть — в забвение. Старик был готов поменяться с ним местами, но его желания ничего здесь не значили. Затем приходила она. Хрупкая как драгоценная статуя, белая как снег, в изорванном платье и с уродливыми багровыми отпечатками ладоней на скошенной набок шее. Она садилась напротив, смотрела серыми как туман глазами и шептала едва слышно — «За что... за что... за что…». Каждый раз старик рыдал. Сердце сжимало спазмом, он терзал пальцами грудь и едва мог дышать. Он снова ощущал ее нежную кожу, ее податливое горло в тисках своих грубых рук. Он сам не мог простить себя за дикую похоть в алкогольном мареве, что помутила рассудок и сподвигла его схватить, овладеть, сломать человека как куклу. Сквозь рыдания он лепетал и молился, и упал бы к ее ногам, упал бы лицом в костер, если бы мог. Но он ничего не мог, и слышал снова тихие и холодные, как лед на вершинах гор, слова — «Не прощаю, не прощаю, не прощаю...». Они возвращались снова и снова. Сотни, тысячи раз. Были и другие, перед которыми каялся, которых просил, которым объяснял. Они дарили ему свою милость. Они прощали. Но оставались и те, кто был неумолим. Роковой рассвет на склоне не знал полумер. Застывшая красота запечатала в себе старика, его муки и его грехи. Зыбкая надежда. Жестокая насмешка. Сколько вечностей должно пройти в этом месте, отлученном от времени, прежде чем все жертвы, все обвиняющие призраки простят его? Старик не знал. Под гнетом коронованной горы, на склоне, отороченном перелеском, он ждал, каялся и мечтал. Мечтал, что погаснет костер, что день родится из утробы мучительного утра и сожжет его душу дотла. Он ждал прощения. 09.10.2024 (ред. 12.11.2024)