Часть 8

В тот же день лихорадка Ивана усилилась настолько, что его пришлось госпитализировать. Он лежал без памяти несколько дней и пропустил новость, сделавшую их семейную драму ещё более жуткой: повесился Смердяков. Его нашли не сразу, тревогу забила Марья после того, как он не пришёл на заранее оговоренную встречу. Рядом с ним была миска, в которой он сжёг какие-то бумаги, а поверх них – записка: «Истребляю свою жизнь своею собственною волей и охотой, чтобы никого не винить», и в уголке, словно нехотя, дописано: «Виновен я, а не Дмитрий». Однако, на следствие эта подпись не произвела никакого впечатления: какой толк с покаяния мертвого, если все улики говорят против Дмитрия? А Павел был человеком нервным, впечатлительным, мало ли что мог надумать... Об этом всём Ивану поведал Алёша, приходивший навещать его в больницу. Также он рассказал с улыбкой, что о здоровье Ивана постоянно справляется Катя, и даже думает, не прийти ли его навестить. Однако, на Ивана это известие не произвело должной радости: он словно не хотел возвращаться в реальность из спасительного забытья, хоть сны его тоже не отличались безмятежностью. В беспамятстве он постоянно метался и кричал странные фразы о своей вине, богах смерти, справедливом возмездии, вседозволенности и ответственности. Очнувшись, не хотел никого видеть и был ужасно раздражительным. Когда Иван поправился достаточно, чтобы начать ходить, ночью он сбежал на больничный двор и провёл там в одиночестве около получаса. После этого случая резко пошёл на поправку, словно кошмары, преследовавшие его всё время болезни, наконец, отступили. Иван очень сблизился с Алёшей, который приходил к нему теперь каждый день. Они подолгу сидели в беседке в саду больницы, разговаривая о жизни, но теперь это были не мрачные беседы, которые прежде он вёл со Смердяковым, а такие, какие можно вести только с Алёшей. Иван с удивлением ощущал несвойственный ему прежде внутренний покой, желание жить, любовь к окружающим. Будто за время болезни с ним произошло нечто, сильно повлиявшее на его мировоззрение и чему-то его научившее, но, к сожалению, он ничего о том не помнил. Возможно, что-то привиделось ему во время лихорадки? Так или иначе, вместо того, чтобы разрываться от сострадания к слабым и ненависти к миру в целом, он вдруг перешёл к желанию действовать ради чьего-то блага и словно искупать свою вину, только в чём он виновен, тоже не мог понять. «Встал на путь деятельной любви», – как сказал однажды Алёша. А на крыше беседки сидел бог смерти, подслушивая беседы братьев и посмеиваясь: «Скуука… Я думал, с этим философом получится долгая и интересная история, но нет, он не выдержал. Отказался от тетради и предпочёл всё забыть… Ну что же, попробую с кем-нибудь другим», – и, невидимый, улетел прочь.