Глава I: После гладиатора

Рим. День. Солнце стояло в зените, но город казался холодным. Сердце Империи больше не пульсировало триумфом — оно било настороженно, словно выжидая следующую бурю. По Аппиевой дороге растянулась мрачная процессия: колесница Марка Лициния Красса двигалась медленно, окружённая отборной когортой преторианцев. За ней — ряды закованных в цепи пленных, опущенные головы, тела в грязи и крови. По обе стороны дороги — кресты. Сотни. Возможно, тысячи. На каждом — распятый мятежник. Потомок патрициев, купец, бывший раб, гладиатор — все они теперь были напоминанием о Спартаке. Напоминанием, что Рим карает. На трибуне перед Форумом толпились сенаторы. В лицах — не восторг. Больше — тревога. Сенат. Позже. Воздух в зале был душным. Каменные стены, расписанные триумфами прошлого, будто издевались над настоящим. Красс стоял перед собранием, как перед судом. — Я принёс Риму покой, — сказал он. Голос его был твёрд. — А теперь Риму нужен порядок на востоке. Сирия — слабый щит. Парфия — угроза. Я прошу полномочия. Полные. Молчание. Старый сенатор Сципион откашлялся, опершись на посох: — Ты уже получил венок, Красс. Победа над рабами — это не подвиг, это уборка грязи. — Грязь убила лучших легионеров, — резко ответил Красс. — И заставила Рим дрожать. — А теперь Рим дрожит перед тобой. Голоса загудели. Где-то усмехнулся Помпей. Цезарь же лишь наблюдал, пальцами водя по краю кубка. Вилла Красса. Ночь. Огни факелов колыхались от ветра. Публий Красс сидел на террасе, глядя в темноту. К отцу он обратился без приветствия: — Ты хочешь славы. Больше, чем уже добыл. — Я хочу, чтобы имя "Красс" осталось в веках, — спокойно сказал Марк. — Или чтобы оно затмило "Спартак"? Марк не ответил. Вместо этого прошёл к столу, развернул карту востока. — Парфия — не рабы. Там копья не ржавеют. Они будут ждать. — И я — тоже, — сказал Красс. — Я не боюсь смерти. Я боюсь быть забытым. Сад Цезаря. Поздний вечер. Было тихо. Лишь стрекот насекомых да далёкие шаги стражи. В саду, за мраморным столом, сидели трое: Помпей — с лёгкой насмешкой во взгляде, Цезарь — напряжённый, Красс — как всегда, сдержанный. — Ты покидаешь Рим, — начал Помпей. — Когда вернёшься, Рим уже не будет тем же. — Ни один Рим не остаётся прежним, — ответил Красс. — Каждый раз, когда мы проливаем кровь за него — он меняется. — Парфия — не Испания. Тебе не хватит золота, чтобы купить их, — усмехнулся Помпей. Цезарь заговорил впервые: — Если погибнешь… Рим заплачет. Если победишь — будет бояться. Что тебе больше по вкусу? Красс поднял кубок: — Бояться. Слёзы исчезают. Страх — живёт дольше. Трое мужчин замолчали. Каждый — с мыслями, которые не решался произнести. Следующее утро. У ворот города. Легионы стояли, выстроенные в строй. Коней успокаивали, оружие проверяли дважды. Красс в броне, лицо в тени шлема, смотрел вперёд, словно сквозь город, сквозь землю — в будущее. Публий стоял рядом, с ним попрощались без лишних слов. Цезаря и Помпея не было. Их прощание состоялось ночью. Сквозь крики командиров Красс обернулся — и взглянул назад, в сторону Колизея. В воображении мелькнул призрак: мужчина в боевых бинтах, с копьем в руке, с глазами, полными пламени. Спартак. — Я не прощаю тебя, — прошептал Красс. — Я просто иду дальше. Дом Цезаря. Цезарь стоял у настенной карты. Рим, Галлия, Испания, Египет — всё под его пальцами. Марк Антоний вошёл бесшумно. — Красс уехал, — сказал он. — Помпей держит Восток в напряжении. Остался ты. — И ты, — ответил Цезарь. Антоний улыбнулся: — Что теперь? Цезарь медленно посмотрел на него: — Теперь... я начну.