***

Зима, снежно и холодно, и за окном снегопад. В такой попадешь — и колко, и холодно, остается только голову в пальто вжать и засеменить за неспешно уходящим Мори-саном, быстрее, в офис — там можно отогреться чаем и рисовыми сладкими булочками. Ещё у Мори-сана, если тихонько подсмотреть в шкафчики, найдутся конфеты: шоколадные, карамельные и сливовые. Иногда Мори-сан велит Осаму подождать в его кабинете, а сам куда-то неспешно уходит, и тогда Осаму приоткрывает дверцу шкафа, чтобы проверить, лежат ли на месте эти конфеты. Из раза в раз ничего не меняется, они лежат себе там, колюче блестят фантиками из прозрачной вазочки, и просто интересно — почему они там так лежат и блестят? На фантиках есть прозрачные пятна, и сквозь них, если свет удачно падает, видно, что шоколадные конфеты темнее всех, у карамельных есть рыжие поперечные полоски, а у сливовых неровный корпус. Наверное, сливовые сделаны из подсушенных слив, залитых шоколадом, и если надкусить такую, то шоколад на языке смешается с соком сливы, и будет сладко и сочно. Осаму ничего не трогает: ему не очень понятно, можно ли попросить, или они припрятаны только для Элис, или это те, что ставятся на стол переговоров, как в Европе, — Мори-сан любит, как в Европе; но сам Мори-сан ничего не говорил; поэтому Осаму — слепоглухонемой. — Дадзай-кун, иди-ка чай попей перед сном! — окрикивает Мори-сан в свои редкие выходные вечера, и блестящие конфеты сыпятся и сыпятся в прозрачную вазочку, но уже дома, на кухонном островке, а не в запертом шкафу. Осаму вежливо отказывается. В кабинете Осаму конфет нет вообще. — Что за подарок? Типа самому себе на Новый год? Хвостик на баттплагге? — колет Чуя, улыбчивый нахалёнок. Здесь есть кожаное кресло, собравшее редфлаги: черное, плоско-чешуйчатое, чинное. Лезть на такое греться — только заморозить пальцы на ногах вконец. И два радиатора, наказанные по углам, жёлтые, как нечищенные зубы, не помогут, сколько б им не надрываться. И глаза Осаму надрываются, тоже тщетно, но вдобавок колко и холодно. А хвостика на баттплаге в кабинете Осаму нет — зачем хранить секс-игрушки в офисе? Только часики на столе. Они тикают. Тикают себе тихонько: тик-так. Лежат часики на кремовой бархатной подушечке в зелёной коробочке: получается раковина моллюска, бежевое, нежное пузико и зелёный панцирь цвета морских водорослей. И внутри, на пузике моллюска — драгоценные часики. А на коробочке скромно так-тик-так: «Rolex». И главное: коронка золотая, маленькая, схематичная — три тонких треугольника с капельками на концах. — Че, это прям настоящие? — Чуя небрежно кивает в сторону часов, такой из себя весь мальчишка, гадкий человек, руки в карманах, а голова так в сторону наклонена, и линия челюсти бросается в глаза, а на ней мягко-жесткий пушок тонюсеньким облачком подсвечен морозным солнцем из окна, и сам весь Чуя — солнце, греющее лёд, потому что рыжий и глаза не замороженные. — Угм. Мори-сану. — Хуя, — присвистывает хулигански Чуя, кланяется коробке, присматривается, а там — детское любопытство сочится из глазниц, как слёзы наворачиваются, размазывают подводку и вымывают черные полосы краски на щёки, так и это любопытство потекло и вымыло всю эту небрежность, и руки в карманах уже нелепы, Чуя всё ещё солнце, но теперь, поближе, Осаму видит блестящие корни торчащей чёлки, плохо промытой от геля для укладки «Сьёсс» . — Они ж стоят как крыло самолёта. Не ожидал от тебя. А часики себе спокойно тикают, обняв валик, и винтажно-важно подмигивают начищенным стеклом: и ремешок будто виды видал, и циферблат без бриллиантов, простенько и невзрачно. Когда уставший взрослый берет тебя с собой на неделю в отпуск, то вы летите на острова, там, где вай-фай есть только в номере отеля, где белые натянутые простыни и за окном океан набегает на рассыпчатый песочек. Тогда и гид — седой дедушка с лицом черным, морщинистым от солнечного ракового излучения — проводит экскурсию по территории. Тогда и жизнь тупого существа кончается, как только гид всаживает ручной нож между створок раковины, насилу ломает механизм «открыть-закрыть», и давит, как прыщ, кривую жемчужину из беззащитных складок — тогда и видно, как это существо цепляется за свою единственную драгоценность, как тяжело и натужно жемчужина выпрыгивает под давлением грубых пальцев, и ты даже напрягаешься, посматривая на уставшего взрослого в гавайской рубашке, потому что тебе кажется, что одно неверное движение, и эта жемчужина, драгоценность, вылетит со свистом, как в мультиках, убежит-покатится, пропадет, и будет ни за что выброшена изуродованная ракушка. Внешне кажется, что вытащить плотно засевшие в коробочке часы, не повредив их, чтоб они не вылетели, как в мультиках, также сложно, как добыть жемчужину. И Осаму даже напрягается, потому что подарить свою жемчужину ему всё-таки хочется. — Угм. Экусукусибу какой-то. Типа закос на первые раритетные модели. Чуть меньше моей зэпэ, — согласно отзывается Осаму. Он сидит на своем письменном столе, чуть поодаль часиков, сгорбившись, с поникшей головой, и шестеренки в его голове оглушительно и по-немому тик-так-тикают, работают, шевелятся да отблескивают в потемневших глазницах, а что придумывается между них — сложно сказать. Чуя выгибает бровь и тянет уголки губ вверх, смешно и забавно, бровь его поддакивает, изгибаясь так, будто спрашивает с иронией: «Сколько?». Выглядит почти круто, но у него своя жемчужина: прыщ зреет чуть выше верхней губы, где у него пупырчатое раздражение от бритья, и от ухмылки прыщ видно лучше, он будто вот-вот выпрыгнет. А часики-то всё тик-так-тикают. — Ничего уж получше за такие деньжищи не нашёл? — с насмешкой спрашивает Чуя и пренебрежительно, не выходя из образа, касается коробочки. При этом ладонь его выгибается, принимая нечеловеческую форму, пальцы — будто змеи, или что-то такое опасное, тонкое, напряженное, протянувшееся к тикающим часикам, но еще секунда — и от одного только подобного касания часики заглохнут. Или Осаму так кажется, потому что в кабинете его плохое освещение, и ладони Чуи в черных тонких перчатках, отчего получается зрительная иллюзия похлеще бегающих то кругами, то спиралями квадратиков в роликах на Ютубе. А может, ему слишком рано читать Жан-Поля Сартра из библиотеки Мори-сана — пускай взрослые зациклятся излишне над телесностью . — Начнём с того, что ты ничего не понимаешь в брендах, — снисходительно объясняет Осаму. — Вещь не обязательно должна быть в перьях и золоте, чтоб стоить миллионы. — Ой-ой, нашёлся тут знаток… — И Мори-сан, — Осаму перебивает, подсвечивает интонационной паузой фамилию наставника, отчего это «Мори-сан» становится как никогда авторитетным, — если ты не заметил, разряжаться в перья и золото привычки не имеет. Поэтому я и ориентировался на его вкус, а не на предпочтения всяких нищебродов из трущоб. — На правах нищеброда из трущоб я оскорбления от избалованного мальчика с золотой соской во рту не принимаю, — легко отбивает Чуя, сложив руки перед собой. — Правильно золотой ложкой. — Ну да, — Чуя хмыкает довольно и добавляет, пока Осаму не понял, какую роковую ошибку совершил. — У тебя даже такой соски не было, безмамный. Осаму покачивает головой и смотрит наизнанку — закатывая глаза. Чуя издевается, и ещё и эти часики издеваются, вторят ему, тик-так, тик-так. Лежат себе самодовольно, смотреть даже тошно. — В любом случае, я могу тратить на подобные вещи сколько угодно деньжищ, — разводит Осаму руками. — Потому что я живу на иждивении у Мори-сана. Я трачу деньги лишь тогда, когда мне хочется чипсов с крабом или острую бэпэшку. При этом мне всё ещё ежемесячно поступает конская зарплата правой руки босса. — Ну… Окей. Классно, — кивает головой Чуя, показав палец вверх. Он кивает улыбаясь. Выглядит пресно. Равнодушно. А затем он чуть-чуть показывает зубы, улыбаясь шире, и такая безвкусная реакция уже становится реверсом на взгляд Кубрика. Ещё хуже становится, когда улыбка дергается, и уже видно озорство насмешки, бесчеловечной — повторно морозить замороженных морских гадов-крабов жестоко. — Ты показал мне подарок Мори-сану. Рискую даже предположить, что на Новый год? — Чуя наклоняет голову с кокетливой агрессией, саркастичным взглядом исподлобья. — Я к себе, появится желание поточить лясы снова — купи себе чипсов с крабом и заткни ими свой рот. Чуя пожимает плечами. Как бы всё, финита ля комедия, я пошёл. Жест хороший — да, он обрывает диалог, но при этом растерянный, потому что плечами люди жмут, когда чего-то не знают. И Чуя делает шаг наискось, собираясь развернутся и уйти. А напарник как раз нужен в таких ситуациях: когда ты не знаешь, стоит ли делать шаг назад или вперед. — Стой! — Осаму поднимает наконец голову. Тянется, выпрямляет лопатки, локти, а глаза всё на коробку, на часики. Всё разглядывает, уже и неясно: тикает его голова или часовой механизм. — Вопрос имеется. Чуя как мячик: хоп, и дернувшись в сторону двери, оборачивается назад к Осаму. Ничего он не говорит: рычит глазами, руку на бок, себя направо. Сердитый, вот-вот зашипит, как проколотый мяч для уличных игр. — Ну как тебе вообще, — Осаму кивает на моллюска-часовщика, отрывая слова от друг друга, будто бы сомневаясь перед тем, как произнести каждое из них — норм подарок-то? — Ты чё, прикалываешься? — фыркает Чуя. Его голос проседает на звуках «А» и хрипит на звуках «Е» — такое бывает у курильщиков и звучит вкупе с грубостью даже комично. — Это, блин, ролексы. Это ахуеный подарок. Ленточку прихуярь ещё. — Да так-то да, чё мне, больше и дарить нечего. Он же может взять и купить всё, что угодно, — Осаму ёрзает на столе, смотрит вверх-вбок с мрачным скепсисом, и откидывается корпусом назад, вырастая и словно набирая в легкие воздух перед тем, как сказать что-то сложное. — Просто понимаешь, мне как-то… — он оседает обратно на стол, сгорбив спину, и кисло смотрит на всклокоченное солнце. — Не нравится вообще подарок. — Окей, — согласно кивает Чуя. Проклятые часики тоже соглашаются. Они говорят: тик-так-тик-так. Смеются. Блестят стеклом и издеваются. И циферблат металлический, титановый, кажется холодным и колким, хуже снега за окном. Острые стрелочки растопыриваются, как роза защищается шипами, и по разные стороны друг от друга: две похожие, часовая и минутная, минутная только длиннее и тоньше, а догнать часовую не может. Вразнобой идут. — Просто знаешь, — медленно произносит Осаму. Глаза таращит, скрипит у него в голове, ворочается, стонет, не может он никак решить, что делать с этаким подарком, жгущим ладони, на свою беду приобретенном. И смотрит всё это на Чую, так точечно, что отвести глаза и слушать вполуха тот не решается. — Я вообще не думал долго над подарком, — он спрыгивает со стола и подходит ближе и размеренно продолжает исповедь, похожую больше, конечно, на нытьё . — Мори-сан кокнул свои часы. Там опять его сместить с должности какие-то дурачки решили, он их раскидал, — Осаму небрежно махнул рукой, а затем замахнулся указательным пальцем вверх, неудобно прокрутив кисть в забинтованном запястье. — Но часы разбил, там циферблат вдребезги. Ну, я ему и говорю — в чём проблема вообще, в ремонт их, и циферблат починят. А он сидит такой, — Осаму сгорбился, согнул коленки, изображая сидящего человека, и пародируя «к Элизе» — не не Бетховена, а лишь голос Мори, елейный — передразнивает слова наставника, — «ну вот и всё, теперь они через три месяца остановятся, а через полгода — ремонтировать смысла не будет». — Ага, — выдыхает шумно через ноздри Чуя, топчась на месте и разглядывая лакированные носатые ботинки. — И я сразу понял, что подарю часы. А теперь смотрю на них… — Осаму выдыхает и тараторит скорее, пока Чуя слушает. — И думаю: что-то тут не такое. Вот знаешь, когда забываешь что-нибудь дома, выходишь и тебе покоя не дает это ощущение, что ты забыл что-то. И только на середине дороги вспоминаешь: забыл почистить зубы. Или взять зарядку, — он вздыхает, переводя дыхание, а дальше голос звучит даже несколько потеряно, как будто бы в снегопад Осаму не успел засеменить и догнать кого-то, и теперь стоит себе, потеряшка, а слова уже не льются — заиндевели, — И вот у меня сейчас также. — Ладно. Всё? — Чуя выгибает бровь. Насмехается, гад. Отшагивает, позорно убегая от холодной, колкой экспозиции в холодном кабинете, холодного человека и холодного блеска часов. — Я могу свалить и оставить тебя беситься с жиру дальше? Осаму вздергивается всем телом и открывает рот съязвить в ответ, но цедит лишь сердито. — Да (от)вали уже. *** Кабинет Мори Огая — абстракция. Холодное, колкое помещение — и один (окий) человек в строгом костюме в самом сердце раскидистой комнаты, за своим величавым, дубовым письменным столом. Пафосно, поэтому несколько фиктивно, но в этом бесконечно высоком, словно Чистилище Данте, здании, искупление фиктивного узурпаторства власти проходит на последнем этаже; сюда тяжело подниматься и чувствуется немой гнет за спиной; но раз пока так тяжко, то до земного Рая ещё далеко? Далеко, но не для того, кто выйдет на крышу здания, чтоб обрести покой. На улице зима, но весна уже тут. Весна приходит в это место скорби и, как Беатриче, берёт дело в свои руки — иначе искупления век не видать. Весна пахнет вишнями и розовой водой. Весна красит ногти в томно-яркий и цветет молодостью, пусть и подобно розе — защищаясь шипами. — Что ты мальчикам дарить будешь? — Коё деловито склоняется к начальнику, по остро очерченным помадой губам гуляет едва заметная улыбка предвкушения и торжества, складки хаори беззаботно ложатся поверх документов, а пахнет от Коё приятно: цветочно и тепло, по-женски — ухоженно и заботой. Мори молчит. Он всегда молчит. Слепоглухонемеет. Потому что есть вопросы, на которые лучше не получать ответа, и ответы, которые лучше не произносить вслух. Его пальцы стратегически отточено перекладывают бумажки на столе, делая вид, что заняты. Не до вопросов тут. Одзаки странная. Круглый год ходит, как курица надутая — вспыхивает чуть что, глядит волчицей и шлёпает по рукам Кью, когда детские ручки тянутся погладить шелковый, из золотой нити канатик на широком пояске кимоно. А тут заговорщицки прикрывает рот, ужимается, как настоящая гейша, хихикает, хмыкает и мешает. И сейчас: пришла, расцвела, и хочется закрыть глаза-уши-рот, а назойлива, и никак не сосредоточишься на бумажках. — Я нашла для Чуи очень красивый костюм, — Коё чирикает, вкрадчиво, будто посекретничать пришла — хотя, вообще-то, Огай звал её, чтоб та принесла отчёты за квартал. Однако, что ж тут сделать, традиционное воспитание окия проглядывает в каждой её морщинке, характерное, как штрихи средневековой ксилографии, — посади её подле себя, в документы, в экономику фирмы, в дела на бирже, в отмывочные конторы, а она оттуда умудрится стол переговоров превратить в о-дзасики . — Буду прививать ему хороший вкус. И электробритву подарю ещё. Он совсем не умеет бриться, все щёки в порезах, ещё и этот подростковый мальчишеский пушок уже лезет, в кожу врастает. У него все щеки изрезаны, и акне появляется от раздражения. И он как ворчливое чудовище ходит, — Одзаки глубоко вдыхает, прерывая увлеченный диалог, выныривает из своего же потока речи и неспешно склоняется еще ближе; теперь Мори видит неровности кожи, бугорки и трещинки на узких цветных стрелках; розовая вода душит и давит на виски, вторит вопросу владелицы. — А ты что дарить будешь? Огай дёргает краем рта. Это тема деликатная, и подход тут нужен деликатный; вот только деликатности Одзаки иногда не хватает, но оно и понятно: далеко не все люди чувствуют, когда стоит замолчать. Не все же дети понимают, что спрашивать «что такое пенис?» — некрасиво, и не все же взрослые понимают, что спрашивать «ты пользовался презервативом?» — кринж. А вот Осаму и Огай друг друга воспитали деликатно молчать, когда дело доходит до тем деликатных. Мори всегда молчит. Потому-то Мори и молчит! Осаму тоже молчит. В его глазах и не читается ожидание подарка. Но Мори не плохой наставник и про него никогда не забывает. Он справедливо отбывает свою обязанность опекуна, он великодушный и всемогущий даритель на всех праздниках; это относительно легко, когда не знаешь, сколько стоит хлеб и туалетная бумага в комбини. — Чуе — пока не задумывался, — Мори вздыхает, рапортует и откидывается на спинку стула, разворачиваясь на колёсиках лицом к молодой анэ-сан , сверлящей его красными глазами-лазерами. Становится некомфортно — она над ним грозно нависает, как, прости, коллега, стоматолог, и дознаёт похуже самого невозмутимого и доброго психолога. — Осаму… Технику, наверное, какую-нибудь дорогую. Может, новый комп. Мори неопределенно дёргает плечами. Он привык молчать, и когда Коё задает вопрос в лоб, ещё и так грубо — на ты, то промолчать нельзя, хоть и очень хочется. Хочется сбежать от этой надоедливой, пахучей Весны к снегу, где никто не достанет, где принято замерзать и молчать. Молчать вдвоем и сидеть по комнатам, как по ячейкам морга. Два эмоциональных трупа: ни радостей им не нужно, ни подарочков; иногда ни еды, ни сна, когда в себя излишне верят. — А разве ты не дарил уже? На день рождения… — глаза-лазеры впиваются по самое не хочу. — Дарил, но… — Мори смотрит в сторону, наверх, закатывает глаза, теряясь на словах. В голове звучало убедительнее. — Это подросток, что ему еще дарить. С техникой не прогадаешь, любому будет приятно получить навороченный компьютер, — в голове звучало гораздо убедительнее. Мори проводит языком по дёснам и исправляется — а то совсем уж заморозил Коё. — Ну, может, я телефон посмотрю ему. Или плеер. Или приставку. Пока не решил. Интересно, почему, если закрыть глаза-уши-рот, так тяжело становиться спросить напрямую — и даже разговаривать? Может, Осаму тоже закрыл глаза-уши-рот? Может, снегопад залепил глаза-уши-рот — и где ж тогда им отогреться, если в Японии нет батарей в квартирах? — Ну, как-то… Ты хоть постарался бы… — Коё разочарованно и завядше тянет гласные. Смотрит так — точно шлепнет сейчас по рукам. — Всем праздника хочется. Тем более, что он мерзкий, конечно, но ещё мальчишка… Мори молчит. Он всегда молчит. Старается. Молчит, когда Осаму просовывается в его кабинет и под нос бурчит: «Здравствуйте». И молчит, когда Осаму приезжает в офис после полудня, заходит к Мори, чтоб получить задание на день, потягивается и впервые за сегодня вежливо выдает: «Доброго утречка». Мори ослепоглухонемел и отрицательно смотрит на традиции, пока те испепеляюще смотрят на него. Из раза в раз ничего не меняется, и просто интересно — почему Осаму говорит ему «Доброе утречко», но сдабривает стандартным «Здраствуйте»? Он ханжа и не знает традиций или делает это намерено ? И Мори молчит. Только роняет: — И тебе привет. Потому что в сильный снегопад рот надо держать закрытым — не то наметет снежинок по самые гланды. — Может ты еще подумаешь? — Одзаки добродушно предлагает Мори и лезет в кармашек бездонного рукава. — О подарке? Я могу дать тебе список вариантов — накидала, пока выбирала им двоим. На улице начинается метель. Мори думает, что надо будет отдать Осаму свои перчатки. Не то мальчику руки экземой засыпет. Это единственное, что остается сделать трупу с глазами-ушами-ртом, набитыми снегом. Пальцы гладят бумажки. Мори кажется, что он ни разу не гладил Осаму по голове. Наверное, чтобы погладить его по голове, говорить ничего не нужно. Но сначала бумажки; Осаму поймет и простит, он, в конце концов, не бумажка, и даже, как и сам Мори, такой же отмороженный-замороженный — поймет и простит. Снегопад бешено хохочет на улице. Разгорается. Кружевные льдинки убегают друг от друга — и одинаковые, и разные по виду, и то тянет их к друг к другу, то раскинет по разные края света. За окном мечутся снежинки, колко, холодно и вместе, но одиноко — вразнобой.