Дар или мастерство

— Стой спокойно. Не надо так надувать грудь. Теперь вытяни локоть… Хорошо.       Голос смягчился с командного на нежный и плавно перетек за спину — чем послушнее подчинялись ему руки и ноги, тем бархатнее и глубже хвалил. В какой-то момент зазвучал лёгким напевом — не как щебет райской птицы, но как кошачье мурлыканье от кошки с маленьким и от того тихим горлом.       Прохладная лента в пальцах коснулась позвонка на затылке, потом её ловко разложили, прижимая вниз до крестца — Фаенон зажмурился, готовый поклясться, что ему не показалось, и призрачный тёплый ветерок в плечо был лёгкой насмешкой над его бегущими вслед за лентой мурашками. Аглая действительно понимающе улыбнулась, продолжая замеры, и часть этих мурашек спряталась под её ладонь, которой она впервые провела не с профессиональной деликатностью, а немного с личным эгоизмом, насмешливо, дразнясь — и в самом деле наслаждаясь, как поток этих мурашек торопится догнать её пальцы, как лёгкий озноб вторит её едва царапающим ногтям, как Фаенон, должно быть, хотел бы, чтоб ногти царапнули глубже, а её локти тянулись не со спины, а обнимали шею.       Она хихикнула, расслабившись, себя выдала, что тоже помнит и иногда вспоминает, как в купальнях они оставались вдвоём — Фаенон шумно втянул носом воздух, но ничего так и не произнёс, должно быть, безудержно смущённый — и совершенно не тем, как стоит сейчас перед ней почти что обнажённый. Так уже было — а она вообще-то к наготе привычна, как к чему угодно другому. Как к одежде. Как к свету или к тьме. Всё одинаковое — ровная серость слепых глаз.       Вспомнив, что она слепа, он нервно сглотнул, но рука с лопатки никуда не пропала, продолжая гладить кожу. — Не нервничай, — предупредила, возвращая мысли в привычное русло. — Не каждый день с меня снимает мерки лучшая швея Охемы, благославленная титанами. — Не льсти, — сухо возразила, выпорхнув из-за спины вперёд. — Мне казалось, у тебя давно есть все наши мерки. — Церемониальная одежда требует лучшей точности из возможных, — обернула она ленту вокруг груди, — да и… Не удивлюсь, если с ними будут расхождения. В последнее время ты много тренируешься.       Он покраснел, понимая, что она пользуется положением и без всяких приглашений касается тела как заблагорассудится — а вот у него такого права нет. — До телосложения Мидея ещё очень далеко. — Ой, да брось. Ты замечательный. У тебя есть всё, что тебе нужно.       Аглая плавно опустилась на колени, снова хихикая над стеснительностью. Лента окольцевала талию и спустилась ниже. — Кроме тебя, — решил он пофлиртовать, понимая, что больше никуда разговор сейчас не направит. — О, я у тебя тоже есть, — жеманно вздохнула она в бедро, и горячее дыхание потрепало набедренную повязку. — Хотел бы я заявить об этом миру. — Не обижайся, — проворковала она, — мне же нужно как-то поддерживать легенду. Если люди поймут, что я не такая уж суровая, а у моей слабости есть имя, и она ходит по земле со знаменем златиусов… Сохранив тайну, нам будет спокойнее обоим. А уж моим навязчивым поклонникам будет спокойнее вдвойне, если у них не будет конкурентов.       Фаенон вздохнул, соглашаясь. — Вы как всегда правы, госпожа Аглая. — Если так уж хочешь похвастаться… Скоро сможешь щеголять новым нарядом от Золотого Ткача, — фыркнула она. — Между прочим, так даже больше зависти, женщин в Охеме куда больше мужчин, и на эмоции они совершенно не скупятся. — Как ты всё успеваешь? — улыбнулся он, в последнее время замечая её только на судах и городских собраниях. У неё явно нет времени, чтоб шить — что для других, что для себя. — Как видишь, никак. Но для тебя минутка найдётся.       Он не удержался и погладил её пушистые и блестящие кольца волос. Казалось, она даже к руке прильнула и колена дотронулась с личным желанием, а не только измерить. Через миг он пожалел, потому что лента сложилась вдвое и слегка негодующе хлестнула по бедру. — Не втягивай живот. Ты же не ходишь так в жизни.       Он кашлянул, боязливо отняв руку, и расслабился, давая ей закончить. — Утомился? — спросила она после недолгой тишины. — Не то чтобы. Ты понимаешь. Нервничаю. — Знаю, — кивнула она, отойдя к столу, нащупав карандаш и записав на лист мерки, — а ты знаешь, что я думаю. Волнение — часть особо важных дел. В моих силах предложить тебе способы от него избавиться, но от мыслительного шума я средства не знаю. В таком случае… Обуздай сомнения сам — ты должен с ними справиться. В который раз я это говорю? — На тысячном я сбился, — пошутил он, начиная одеваться. — Но спасибо. Всегда помогает. — Если б помогало, ты б больше не спрашивал, — равнодушно отозвалась она. — Выберешь ткань или предоставишь мне?..       Светлая бровь поднялась вверх, потому как он согласился выбрать — затем опустилась, смягчëнная к нему нежностью. В тканях он ничего не смыслил, но согласился ради вечера на двоих. Возможно, так она действительно усмирила бы его сомнения. — Аглая… А что Трибби говорит? — То же, что и Трианна и Триннона: «Фаенончик самый лучший». — А серьёзно? — Какой серьёзности ты от них хочешь? Такой же, как моя? Они считают, что встреча с судьбой у тебя уже была — а вот брать её в руки или нет, решение уже исключительно твоё. Или жрецы должны изложить весь остаток лет, чтоб ты прожил его, как по списку дел? Нет, мой дорогой, ты уже сделал достаточно, чтоб кого-то сейчас слушать. Настало время решиться. — А Кастория? — Кастория бы обняла тебя на удачу, если б могла. — Аги!.. — Ну что? — улыбнулась она на возмущение. — Теперь ты меня утомляешь… А мне ещё подбирать тебе ткань. Так что не задавай вопросы, на которые тебе уже отвечали. Тысячу раз — вряд ли, но с сотню-другую точно. — Просто свидания сейчас неуместны, — пожал он плечами. — И твоё присутствие только заставляет думать, что делаю я что-то не так и думаю не о том. Отвлекает — и от сомнений, и от главного.       Её тихо цокающие каблуки приблизились, а ладони легли на ремни рук. Повинуясь ей, Фаенон дал себя одеть и застегнуть доспехи, наслаждаясь проворством её молочных пальцев с золотыми ногтями.       Аглая не стала выдирать руку — её ресницы мягко прикрыли пустые глаза и тихонько дрожали на каждом поцелуе костяшки.       Она хотела запрячь швей, но он вызвался сам — и носил все рулоны, на какие только укажет её хрупкая кисть. Отматывал, разворачивал, встряхивал — смотрел, как она мнёт и сгибает, как тянет, как выдирает с края нить и ровняет по ней срез, складывает вместе, сравнивает, снова встряхивает и мнёт — в её мастерской всё вращалось вокруг неё, в то время как она сама зачастую вращалась вокруг кого-то — манекена или человека, целой Охемы, которой она правила тактично, менторски, гибко и подвижно. Она выигрывала за счёт своих подходов — и хоть тонкий расчёт и тактика отняли у неё долю сострадания и причастности к человечному, Фаенон не считал, что она утратила её вовсе — совсем наоборот. Полубожественность открыла ей взгляд на мир со стороны богов — и пусть человеческое нутро её растеряло те категории, которыми обычно вращаются камни людского быта, та же полубожественность прояснила в ней желание сберечь, что осталось. Фаенон завидовал, он это ощущал явно — и лидер Преследующих Пламя привлекла его этим своим секретом железной руки — но рука у неё оказалась нежная-нежная. На указательном следы уколов иглой, а на большом пальце ноготь чуть стёрся выемкой под наперсток…       Заметив, что снова не может её отпустить, он повёл её прямо за собой, среди рулонов, грудами сложенных до потолка, среди книг, скрижалей и свитков, среди горшков с цветами и лозой, среди, конечно, бабочек, которыми усыпаны все стены — в этом углу её мастерской было темно, и редкие золотые лучи светили потревоженную пыль. Перестал скромничать, попробовал её, как амброзию, как будто молился сейчас Фагусе, а не Мнестии — и это воплощение Мнестии перед ним в светлом шёлке со сдержанным блеском — титаны всемогущие, он же даже не белый, не молочный, не похабный бесцветный, а бледный, как юная овечья шерсть, — и в золоте, и золота так много, что никто, кажется, никогда не подарит ей нечто изысканнее, чем то, что она уже носит… На плечах и шее, на пальцах, на бёдрах — она светится всем совершенством в первозданном виде — и как самая настоящая красавица знает, что им и является — и гложет внутри страх, как нечто столь прекрасное, завершённое, законченное можно без всякой перед титанами совести сминать в руках и насыщаться дерзкой любовью к нему. Заполучить себе, эгоистично, резко, обернуться на себя и признать, что нет в воровстве у богов ничего достойного.       Аглая знай себе смеётся — он возвращает ей смех, лишает в собственном порыве божественности, потом от себя отрекается, обзывает вором и последним подонком, а она ласково шепчет на ухо, что совсем скоро настанет его черёд, а красть полубогиню, будучи самому полубогом, уже не такое большое преступление. Фаенон потерянно смеётся ей в шею, обещает, что обязательно станет тем чемпионом, что напророчили в этих глупых легендах — и стал бы и так, но предложение из её губ звучит заманчивей всякого чужого.       Бабочки слетаются смотреть, как он снова решается на поцелуй — точно на очередной подвиг, где нельзя подвести, когда от тебя ждут — и гнёт этого ожидания Аглая сластит улыбкой, как может. К сожалению или к счастью, у него нет причин не справиться — но возлагать лидерство на чужие плечи, будь то Преследующие Пламя или же простая личная слабость перед обожанием от мужчины…       Обожание ей не ново.       Взгляды в рот ей тоже не новы — как от мужчин, так и от женщин. Взглядов от Титанов она не потерпит — и не потерпит никакой критики своих избранных путей. Она ошибалась много и долго — будучи слепым, ты строишь мир на собственных ошибках, скорее обрисовывая, чего в твоём мире недостаёт, чем того, что в избытке. В этот раз она ошибиться не смеет — и те, другие, кто верят в него, подпитывают собой стойкость. Аглая никогда не признается ему, что ей тоже присуще колебаться, иначе вся шаткая башенка из синих кубиков рухнет на их маленький мир — но даже если он не великий герой, больше некому им быть, а раз так… Раз так, то вместо кубиков вниз летит её жеманная гордость — губы у него, как и подобает героям легенд, сладкие. Завидуй, Фагуса, тебе никогда не выпить ничего пьянее, чем они.       Впрочем, он не бежит в омут страсти, как кто-то другой поступил бы — отступает, сторонится своей жадной до пламени богов силы — и если в жизни отступил от ядра Мидей, то здесь… Фаенон, пожалуй, знал, что повернуть вначале со стороны Мидея куда дальновиднее, чем сомневаться вот так, после. Нельзя здесь никого осуждать.       Аглая поняла, что он опять отвлёкся, и первый же попавшийся рулон развернула, приложив к лицу. Он улыбнулся, грустный и потерянный, и глянцевый блик на его поцелованных губах она скорее представила, чем увидела. Потом вздохнула и провела обратно, к столам и манекенам, и всё отобранное им сложила вместе, обещая небольшое представление. Ряд её швей задвигался, затанцевал, заскрипел ножницами, детали кроя сложились попарно с подкладкой, завернулись канты, выметались петли, — Аглая, кажется, только руководила, как дирижёр, но последние швы закрепила своими руками и, примерив на манекен, резко оторвала нить. — Я восхищён, — улыбнулся ей Фаенон, благодаря за маленькое, но сокровенное зрелище, как десяток рук за дюжину минут справляются с работой на неделю — и за те моменты, где Аглая взялась за пошив сама. — Готово, — не скрывая гордости, она примерила взглядом пошитое на фигуру. — Примеришь или сразу завтра?.. — Доверяю твоему мастерству, — сказал он, но всё же приоделся. — Смотрюсь лучше, чем Мидей, а?       Аглая улыбнулась — он был рад, что пошутил — что может теперь целовать её изогнутые в улыбке губы вместо привычных чувственных, но плотно сжатых. — Тебе не надо быть лучше кого-то. А если ты про тело… — она замурчала ровно так, как звучала ещё на этапе мерок, — то тебе не нужны никакие одежды, знаешь ли. — Как иронично получить такой комплимент от тебя. — А что я? Я всего лишь скромная швея. — Самая скромная, не иначе, — поцеловал он её золотые кудри. — И самая талантливая. В чëм секрет? — Если б я боялась испортить ткань, я бы ничего не сшила.