Аромат золота

      Тихо, не считая ровного плеска воды. Высокие двери сдвинуты плотно, и щель между ними едва ли толще волоса, не пропускает снаружи свет и не даёт разбавить тьму. Темно, однако, не до конца. Мерцает. Лампада горит. На потолке среди узорных плиток отражается её мягкий огонёк, слегка дрожащий от сквозняка, невесть как взявшегося среди коробки глухих стен. Щели в них заделаны скрошившейся в мелкую пыль глиной и перекрыты той же плиткой, что на потолке, но воздух им не удержать. Дует, причём достаточно сильно. От лампады пахнет маслом — свежим, не прогорклым, как всегда. Кто-то заправил её и подальше отставил от головы от случайных падений — в отражении на потолке видны и лампада, и плита, на которой приходится лежать. Подушка под шеей не жёсткая.       Зыбко. Одеяла нет. Тонко тянет по голой коже струящийся холод, словно поземка — где-то от него особенно холодно. Сквозь быстротечный сон чужие пальцы оставили липкие, мазками лëгшие пятна: много на груди, ещё больше на животе. Больше всего осталось на спине, но свою спину не увидишь. Хочется двинуться. Плечи устало саднят. На запястье под бинтом неистово чешется. Колючий и заскорузлый, бинт сам позволяет снять зуд, с первым давлением коркой вгрызается в свежую кровь. Заманчивое ощущение кратковременной нежности собственной обнажённой мышцы, стоит зуду отступить вслед за болью, побуждает сделать так снова, а потом и вовсе бинт разодрать трением и яростью, что снова этот фокус не выходит, и остаётся только боль. Раны щиплет — защитные, пальцами и запястьями выставленные блоки. Мог лишиться сухожилий, опрометчиво… Но действенно. Некогда думать, что в мягкую плоть удар принять больнее, но дальновиднее. Думать в целом некогда: разум — прерогатива умных, а не геройствующих. Идти к алтарю, погружать в него ладони и видеть свой жидкий страх — особенный страх — вот это уже по-геройски. Недостаточно, конечно, но сожалеть некогда. Сожаление тоже в целом не черта героев. Те не изводятся сомнениями. Никакой червь дотошности не буравит их примитивный, способный только к движению тела вперёд, всё таранящий ум.       Вспоминаются причины. Мотивы складываются в решения.       Отлично, пора вернуть в руки меч. Некогда отлëживаться.       От попытки встать живот напрягся. Боль ушла в поясницу с полухрипом вместо стона. Поморщившись, локоть сдвинув обратно, уже готовый для опоры, Фаенон плавно опустился, стараясь не сделать себе больнее. Пятна на спине смазались сильнее. От плиты внизу снова пошли влага и лёгкий холод. Прощупав рёбра, он испачкал в чëм-то кисть, поднёс к лицу — что-то жёлтое и блестящее. Вдохнул — и кровавое, и лечебное; ощутил тоску и раскаяние, острое желание подняться снова, вернуться к Чаше и сполоснуть кровь уже в ней, перед новой попыткой побороть себя и забороть в испытании других. Титаны как будто ждут, когда золотая кровь снова испортит чистую в Чаше воду. — Страдаешь, герой?       Фаенон сбросил с лица налипший, пропитанный потом и спутанный пучок волос, отсыревший, тëмный от влаги и пахнущий чем-то таким же лечебным и мерзким, как всё другое. Голос был ехидный и знакомый. — А, — скосил глаза, потянувшись шеей, — это ты…       Узнаваемые очертания. От жадности раздутый в груди и в животе пурпурный дух. Бартолос. Вор, прославляющий Загрея. Копошится в тени, что-то роет руками. Крупную кучу тканей. Одежду. — Ты такой беспомощный, — раздалось со стороны. — Полагаю, раз ты не был против, пока я рылся в твоих карманах, то не будешь и сейчас. — Жулик, — сипло откинулся Фаенон обратно на плиту. — Если бы, — оскорбился дух, ковыряясь в недрах плаща. — Брать и так нечего. Ты же гол, как сокол. Ни одного эквилибра в кармане. — Наслаждайся, — усмехнулся в воздух, смотря, как перед глазами плывёт от белых пятен потолок. На нём узоры… Спирали и линии. Идеальная симметрия. — Самое ценное у тебя и так уже украли, — хмыкнул дух, решив позлорадствовать, но прозвучал равнодушно вместо злой иронии. — Честь? — фыркнул Фаенон, ощутив во рту прилив горечи. Его затошнило — физически; потому что вспомнилось, от чего так тошно морально. Провал?.. Поражение? Он не мог сходу вспомнить правильное слово и обвинил в этом головную боль. Но одно помнил точно — испытание он не прошёл. Не осилил. — Да кому она нужна? Вот воспоминания… уже другое дело.       Кулак побелел, плотно сжатый. Замахнулся в порыве, но с болью вернулся, не поднявшись и выше локтя. Дух хихикнул, наслаждаясь бессилием. Плащ скатился на пол, звякнул пряжками. Горкой осела голубая ткань. Пожалуй, одежда была самым ценным его имуществом — но духу она оказалась без надобности, и он быстро потерял интерес. Тем не менее, дух когда-то помнил его в другой и знал о некоторых условностях этой одежды. — Из-за тебя всех из купален выгнали. Согнали, как стадо. Так испугались, забегали… И барахлишко-то побросали…       Фаенон удивленно поднял бровь и обернулся на дверь, прислушавшись и убедившись, что в купальнях и впрямь необычайно тихо. Даже акведук не гудит, прежде неустанно прогонявший сквозь себя нагретую воду. — Кто-то приходил? — Нет, — соврал Бартолос. — А что ты здесь делаешь? — Думал что-нибудь умыкнуть на память… Но из вашей волшебной Чаши ты обзавёлся, кажется, только синяками. Такие богатства оставь себе. — Проваливай, а? — по-доброму пригрозил Фаенон. — И я забуду, что вообще тебя видел. — Как благородно. Нет уж, посижу. Вещичками забытыми разживусь… Не твоё, так чужое.       В отдалении за стенкой раздались шаги. — Ой-ëй, Аглая же запретила здесь ходить, — поторопился исчезнуть дух. — Видимо, это она.       Действительно, мерное цоканье каблуков. Походка Аглаи. Эхом отражается от стен дробный уверенный шаг — не слишком громкий, порхающий… Мягкий стук набоек затихает сразу за дверью. Слышно шелест ладони по стене — ищет опору. Двери медленно расходятся в стороны — оставить просвет достаточно широкий, чтоб её пропустить, и тут же закрыться обратно.       Завидя, Фаенон привстал, жуя щеку от боли, но звуком не смея себя выдать. — Лежи, — скомандовала Аглая, пустыми глазами скользнув по его животу, потом по хаосу в купальне. Фаенон цыкнул, разочарованный, что обман уже не удался, и неохотно лёг, как лежал. — Сколько я тут? Могу уже идти? — Молчи, — проигнорировала Аглая вопросы, приблизившись и отпустив руку на грудь. Её золотые ногти тут же влезли в такого же золотого цвета пятно. Прошлась с небольшим усилием вверх, стремясь удержать под ладонью надорванный тревожными вдохами подъем ребер, добралась до солнечного контура, избежала его коснуться. Провела по шее, ушла к углу челюсти, к виску. Остановилась, наконец, на лбу. Нахмурилась, когда Фаенон разгладил лоб, сперва боязливо и неохотно приняв на него прохладную ладонь. — Весь горишь, — заключила она мрачно. — Пустяки, в порядке. — Прекрати ребячиться.       Он шумно вздохнул, складывая в голове слова, как же ей возразить, набираясь внутри смелости и злости на себя самого — одномоментно закипел, забурлил и тут же остыл, вспоминая, что с ритуалом не справился и голос иметь не должен. — Аглая…       Она уставилась на него слепыми, рыбьими глазами, и поволока в них рассказала ему о том, что же она испытала за время, ушедшее на ритуал слияния с ядром пламени. Гнев, затянутый этой белой плёнкой, рассказал ему ещё больше — о разочаровании, о волнении, о злости — и на него, и на себя… Должно быть, Аглая в бешенстве — во всяком случае, была, а сейчас остыла до холодной, собранной ярости и уже наметила себе, как унизить словом побольнее и уничтожить, разметать в прах последнюю гордость.       Пальцы задрожали, наливаясь золотом, натягивая его на нити. Аглая мелко повела плечом, сдерживая гнев. — Да, я подвёл! — дёрнулся под ладонью Фаенон, вскочив, пересилив боль, не захотев быть жертвой её проверок, больше похожих на пытки. — Не смог. Не смог! Это хочешь услышать? — Я не глухая, — произнесла она.       Сел рывком, уставился в пол, сцепив пальцы. Звуки покинули голову. Руки мелко трясло — от досады, наверное. Плитка. Золотые сандалии. Лёгкий песочный шёлк подола — не успев двинуть шеей, ощутил её ладони. Она приблизилась, обхватила плечи и прижала к себе, заставив уткнуться в грудь. Смягчилась совсем, ощутив взаимное объятие. Осознала, как он дотрагивается через боль, но выпускать не хочет. — Аглая, — позвал он, разбитый. — Я не сержусь, — горько прошептала она поверх его волос. — Но уже решила, что всё потеряно.       Она плавно кивнула. Погладила по шее, собрала с плеч испарину. — Я же говорил, что не смогу, — вздохнул он. — Ядро Раздора не моё. А у тебя есть и запасной план. — Сколько бы ни было у меня планов, златиусы рассчитывают именно на тебя. Помни об этом. — Помню, — запротестовал он. — Потому я и здесь. Я отступил, потому что не справился. Отступил, пойми, а не оступился… — Вздор, — оборвала Аглая, мгновенно устав от споров. — Ты не вылез бы из Чаши, если б не Мидей. И не вздумай врать. — О том, что видел, врать не стану, — ответил он мрачно и отстранился. — Расскажи мне, — мягко попросила, — и нет, с тобой я ещё не закончила.       Подчинившись толкающей ладони, Фаенон лёг обратно на плиту. В этот раз разрешил себе стон, и Аглая внимательно отнеслась к каждой неровности его изрезанной груди. Окунула пальцы в чистую воду, смыла кровь, разогрела, растëрла теплом рук твёрдое ароматное масло и нанесла, прокатив под ладонью мышцы, зайдя за шею и размяв. — Что это? — Это? Мазь от Гиацины. Твои раны она обработала раньше, но вот… это, — Аглая выделила голосом, намекая на свои действия, — она делать не стала, предоставив тебе.       Фаенон поджал губы и додумался, что, пожалуй, резон сделать это самому всё же был. Теперь приходится терпеть на себе слишком смущающие руки властительницы Охемы, которая к тому же владела, кажется, и его разумом, и им самим. — Аглая, — смутился он, — не стоит. — Рассказывай, — грозно вздохнула она, продолжая плавно втирать масло. — Всё, что помнишь.       Он начал с мечника. Успел забыть и вспомнить, каким его увидел. Успел рассказать, пока память не померкла, как меч рассекал плоть. То были призраки прошлого. То были бескрайние пшеничные поля, то улицы Охемы, то тропинки Элизии Эйдес. Меч крошил и камень, но страхи он рассечь не мог. Призраки были твёрже любых известных ему вещей.       Аглая молчала, внимательная, сосредоточенная. Он не смотрел вниз, но полагал, что между пальцев у неё натянуты золотые струны, готовые при первом ложном слове погрузиться в любую свежую рану. Стало страшно обмануть её, приукрасить воспоминания, и… Она смягчилась, заметила. Погладила шею и золотой край солнца. Провела по лицу… — Ты боишься, Фаенон?       Сглотнул, напуганный. — Нечего бояться, — покачала она головой, и золотые кудри скатились по щекам. — Твоя судьба тебя найдёт не по запаху страха.       Услышав про запах, он вдохнул — красочно, ярко, ощутил, как ароматы щекочут его прежде как будто нечувствительный к ним нос, поддался, разрешил странному влечению запаха оставить на нём пятна; вдохнул себя, вдохнул странную мазь, вдохнул Аглаю — потянуло непряным шафраном и овсяным молоком, реальность смешалась с прошлым, выдернула из него хлебный запах полей, едва сбрызнутых дождём, и щедро окатила болотом, задушила, заглушила чужие шлейфы смрадом тины и стоячей гнилой воды. Одурманивающе запахло камышом.       Аглая наклонилась ниже, слушая, ощущая на губах и лице судорожные вдохи — она читала по ним изменения лиц и личин, которые он принял и в которые окунулся, и омут его болота её слепые глаза разглядели ярче зрячих. Ваниль и смородина, нежный хлопок, горьковатый ветивер — Аглая вместе с ним вдохнула первую любовь и разглядела её смятый памятью образ. Кирена обняла его и точно так же мгновенно пропахла камышом и трясиной. Не дав запаху оборваться совсем, Аглая приникла ниже, и поцелуй затащил его в водоворот из овсяной каши с жёлтыми разводами. Ощутив его стон, покорность и несопротивление, остальную память она оставила памятью. Язык оборвал его мысли о трясине, о предопределённости, вымел, как метлой, с губ любой протест. Аглая оперлась на руку, повинуясь воскрешающей силе возбуждения, заставившей чужие ладони забраться на лопатки. Молочный шёлк платья потëрся о грудь, набрал на себя золотых пятен, набрал крови, мази, пропах и овсом, и тиной одновременно, и тут же перестал её устраивать, находясь на теле.       Горячее касание чужой кожи Фаенон собрал жадно и благодарно — любая попытка отвлечься была ценной. Если Аглая выбрала именно такую, то так тому и быть. Поглощённый растущим аппетитом к телу, захваченный, пожалуй, ещё и тем, как на грани после смерти снова отчаянно хочется жить, изумленный, что говоря про жар, Аглая не заметила, как разогрета сама…       Плита была жёсткой. Благо, подушка была достаточно большой, чтоб уместить на себе её поясницу. Он бы не простил себе оставить на её маняще выступающем хребте протëртые камнем следы. — Теперь ты боишься? — шепнула она, привстав. — Забудь обо всём. Ты примешь другое ядро. Ты попробуешь снова с этим же. В конце концов, я отдам тебе своё, а сама приручу другое. Титаны склонятся перед нами. — Ядро… — пробормотал он, лаская её руками, — какое оно? — Смотри, — прохрипела она, наслаждаясь его влечением, — проклятие Мнестии сочло тебя довольно… привлекательным.       Он усмехнулся, и дальше целовал её с желанием куда более явным и большим. Отбросил колебания. Шафрановая пыль в глазах из всех цветов оставила только солнечный жёлтый, а ещё белый — как светилось внутри неё ядро пламени. Жеманная, желанная, обычно властная, а сейчас любящая власть над собой — поцеловав её, кажется, в сотый раз, он захотел в тысячный. Нить Мнестии связала его, от сердца, от головы, от собственных рук, и побыв от первого поцелуя марионеткой, на последнем он сделал марионеткой её.       Она дорожала, и бисеринки пота катились с груди, чтобы упасть на её прилипшее бедро. Мнестия внутри, должно быть, поиздевалась от души, если душу угодно иметь Титану, давно объявленному мёртвым. Похоть захлестнула её — в моменте Фаенон решил, что не разберёт, кто жаднее, но принял её импульс, разогретый, рассредоточенный от иных целей, собравшийся сейчас только в тугую нить обоюдного очищения от мрака. Её трясло. Она и впрямь забыла, что есть умелый мужчина — а может быть, что есть мужчины вовсе, и где-то пакостно себе созналась, что Титан и впрямь создание довольно жестокое, если решила оборвать всякую страсть, провозгласив беречь в душе только нежную дружбу с Керкес. Да на кой ей сейчас Керкес, когда проигравший Никадору нынче злее и свирепее его самого? Иррационален, как и хотелось бы. От излишне рациональных мыслей хочется встряхнуться. Окунуться, наконец, в смрадную тину — чужие плечи пахнут камышом, на них остаются отпечатки то пальцев, то губ. — Я возьму ядро, обещаю, — поклялся он глупо и неуместно, рукой скользя по мокрой коже, — обещаю всем… и лично тебе. — Бери, — заблестела она лицом. — Не твоё. Не твоё, моя иголочка, твоё оставь себе. Такой жар стерпишь только ты. — Иголочка, — рвано усмехнулась она, польщëнная его глупостью, лестью и нежным желанием выдумать ей прозвище. — Острая…       Тягучее, жестокое, давно позабытое удовольствие было именно таким — острым и бескомпромиссным.       Ей стоило чаще себя слушать и поступать по первой прихоти, а не по последней необходимости. Ему стоило меньше сомневаться. Их странный союз остался тайной, но в душах набился в щербины памяти и выглядел в них как золотой шлейф. Как сахарная пудра. Как пыльца, пачкающая пальцы, но, несомненно, натурально сладкая.