Утешение, уважение, ученичество

      Время неслось, жестокое в скорости и разрушительное в промедлении.       В памяти то и дело воскресали, затем рушились подобно статуям воспоминания, извечно мешающие, приходящие невпопад, не вовремя и не к месту. Не дурные. В основном почему-то беспечные и счастливые, точно давным-давно чьим-то наказом Фаенон пообещал себе помнить только такую жизнь. Пообещал — а потом забыл, кому. Затем забыл, что вообще обещания давал, но клятвы помнил.       Помнил, как клятва златиуса оказалась мгновенно заучена наизусть, но стоило принять перед всеми присягу, коснувшись коленом пола, от волнения слова из памяти пропали и стёрлись. Аглая заметила, но не подала вида. Он волновался так, что золотые нити рядом дрожали, как паутина вокруг беззащитной мухи. Нить даже мокрую скулу задела и натянулась, как крученая струна. Взлохматила и опустила над ухом прядь. Аглая улыбнулась его растерянному виду и провела церемонию, как получилось — проговорила слова сама, по три за раз, и просила повторить.       Потом было стыдно — он так и не поблагодарил её, ни тогда, ни сейчас. Казалось неловко открыть рот, когда ей всё очевидно. Она не сердилась — только посмеивалась, вспоминая, каково когда-то было ей — и какой из Трибиос учитель…       Трибиос…       Присев у куклы, Фаенон опустил в поминальную чашу кипу цветов, а рядом сложил пирамиду свитков. Янусополис давно в руинах — свитки о чудесах Врат местные. Искали настоящие — тщетно. Далеко отсюда в брошенных библиотеках детства Трибиос ничего и не нашлось. Только сырые, от времени рыхлые шафрановые листы с поплывшими буквами. Труха вместо дерева. Патина на бронзе. Ржавчина на стали.       Даже её когда-то тайная комната была пуста — открывая её, Фаенон ощущал, как заставляет Трибиос насильно проститься с духом, обитающим внутри. С бережно хранимым призраком прошлого. Запертая внутри сущность устремилась наружу и рассеялась, как только покинула стены. — Мама, — позвала Трибби. — Мама!       Они забыли имя мамы.       Развернувшись на опустевшую комнату, Фаенон решил, что главное, чему они смогли научить его — принимать потери. Аглая как-то рассказала, что Трибиос — первая полубогиня не только по очереди: не только первой овладела ядром племени, но и… первой осознала, как велико грядущее.       Как много жертв на дороге грядущего. — Госпожа Трибби, — присел он, чтоб быть с ней одного роста, — её здесь нет. — Мама, — упрямо повторили они, осознавая, что затхлый, душный воздух, законсервированный в комнате, смешался с прохладой вечной ночи, и последние мгновения прошлого среди тьмы рассеялись, и никак нельзя их отловить и задержать в ладони.       Мир замедлился. Потом вздрогнул. Потом к телу прижалось малое и тёплое вместе с глубинным шёпотом Янус где-то внутри него.       Приняв испуганное объятие, Фаенон понял, что вот-вот заплачет. Глаза сами слезятся. Трибби прижалась мокрой щекой, но всхлип её выдал быстрее. Улыбнулась сквозь слезы. — Значит, её путь Врат завершился… А вот мой ещё продолжается.       Теперь их стало на одну меньше.       В чаше лежали и другие дары… Подарки Кастории — куклы, стеклянные камешки… Вышивка. Игрушки. Неожиданно очень взрослые вещи — циркули, счёты, астролябии. Конторские книги. Лекарства. Золотые одежды. Цветы, перевитые лентами. Стараясь их не потревожить, свитки Фаенон складывал рядом небольшой горкой. Не чувствовал себя достойным предложить хоть что-то. В конце концов, предложить запереть Похитителя Пламени с помощью Врат была его идея, а всё обернулось… вот так. И пусть его никто не винил, он винил себя сам.       Аглая осторожно подошла и остановилась за спиной, уронив на ступени с чашей свою тонкую тень. Фаенон сначала посмотрел, как лёгкий ветер перебирает у тени волосы, повернулся, пожмурился на яркую голубизну неба наверху, потом она, молча приветствовав, присела на плитку рядом, особо не заботясь, что кто-то смотрит. Дотянулась до пальцев, сжала его горячую ладонь, завернув в неё что-то. — Если бы я могла вас уберечь, — вздохнула, склонившись к плечу.       Фаенон прижал её к себе, свободной рукой обнял по плечам, так и сидел с ней на плитах пола в тенистом и цветущем углу сада, сознавая, что никто и не прервёт их скорбь. В сжатой кисти в ладони нагрелся переданный браслет. — Нужно собраться. Впереди Совет. Теперь я не могу думать ни о чем другом, кроме как о том, что веду вас на смерть, и малышки Трианны с нами больше нет. Учитель… Нет, учители… Терять наставников так неправильно и в то же время так естественно. — Беспокоишься о будущем? — понимающе прошептал он в висок. — Не надо. Твои сомнения передадутся другим. Но я не дрогну, помни. — Спасибо за верность, Фаенон, — прижалась к нему, собирая щекой тепло, — ваша лояльность Пророчеству придаёт сил. — Я готов заявить о ней всему миру. Ты не останешься без сторонников. Даже если Сенат победит, мы продолжим твоё дело. Без поддержки Охемы, своими силами, но продолжим. Клянусь. — Давным-давно примерно то же самое довелось услышать Керидре. С тех пор прошло очень… много. И многое изменилось. Мне даже в какой-то мере не важно, что решит Сенат. Я не жду, что всё останется по-старому. Время меняет и вас, и меня. Я же замечаю, как вы растёте. Как выбираете истины. Как отвергаете одни и бережёте другие. Трибиос видела, как расту я… Должно быть, с её полной утратой у меня не останется никого, кто помнил бы мой… личностный рост. Расставаться с её частью — всего лишь очередная ступенька моего пути, и всё же… Ладно, забудь. Лучше почтить её иначе. Я направлена в будущее, как она учила. А там… Там вы, все вы, мои дорогие, мои драгоценные златиусы. Ежедневно я задумываюсь, что завтра для кого-то из нас не настанет, но малышки Трибиос всё равно прощаются со мной именно так. Я рада, что для них завтра продолжает быть. — Тогда я бы не стал говорить «до завтра». Я бы сказал «до свидания». Не только о том, как завтра наступит, но и о том, как в этом завтра найдётся время для нашей встречи. — Как же алчно с моей стороны цепляться за твои слова, — вздохнула она. — Стоило бы их отвергнуть. Стоило бы тебя прогнать и скорбеть одной. Там, в моём завтра, меня может не быть, и встреч никаких тоже. Но ты… Ты там обязательно будешь… — …и увижу зарю нового дня, — закончил он за неё. — Всё так. Всё случится, как должно. Но я не теряю надежду, что зарю увижу не один. — Фаенон… — Мне будет приятно нести твои идеи… Конечно, безмерно приятно, если и тебе будет, чем гордиться в этом завтра. Но… «лояльность», «надёжность», «верность» — слова больше о поступках, чем о чувствах. Они со мной останутся, и если настанет твоё время уйти, ты уйдёшь не только как идея. Не только как лидер Преследующих Пламя. Не только как Золотой Ткач, не только как златиус с небывалым талантом объединять и одаривать… Не только мой учитель и наставник… — Фаенон, — шёпотом попросила она, понимая, что сейчас услышит. — Уйдя, ты заберëшь с собой и ту часть меня, которая… Которая…       Аглая покосилась на Сад за спиной, уверенная, что кто-то на них обязательно смотрит, а если не смотрит, то подслушивает, и прижала ему палец к губам. Фаенон закрыл глаза и толкнул её руку лбом, забрасывая на себя дальше. Смирившись, Аглая поджала губы и обняла крепко и бережно, не противясь и ему, и чужим глазам, и чужим речам. — Люди смотрят, — всхлипнула, пряча лицо в золотом контуре солнца. — Ну и пусть, — колыхнул волосы, на отлив блеснувшие пшеницей. — Все знают о твоей утрате. Никто не посмеет забрать твоё утешение, каким бы оно ни было.       Она снова стиснула его кулак, внутри прячущий браслет.       Он так и не нашёл силы и смелость продолжить. Слова застряли в горле, стеснили грудь, но Аглая прильнула ближе, и показалось, что так и нужно. Он помрачнел, смутно осознавая, что в его собственном завтра её может не оказаться. Аглая, ощутив, как нити его души перестали дрожать, загудев спокойствием, поняла, что он действительно готов к любой, даже самой тяжёлой ноше.

***

— Не такой уж ты суровый вблизи, — пробормотал Анаксагор, проталкиваясь по лестнице выше. Кругом одни паломники. Солнце изжарило затылок, и хоть по шее под волосами пот, костям в плаще всё равно холодно.       Пара минут ходьбы ему вдруг ясно показала, что он слаб. Силы действительно уходят — убегают. Утекают, по этой самой лестнице. Вниз, Кефалу под ноги, а вместе с силами гордость, надменность и превосходство. Время ограничено. Время не будет ждать. — Может, обратишься к жрецам? — шепнула Керкес. — Я не могу подать тебе руку. — Терпимо, — поморщился он, переставляя ноги, — голова кружится, только и всего. — Не упади. Вон, стариков провожают до вершины. Позови, тебе помогут. — Мне не нужны спутники. В конце концов, для остальных сейчас я говорю сам с собой, — отмахнулся он. — Тебе придётся молчать. — Ладно, — согласилась она. — Но лучше отдышись. На второе чудо ядра не хватит. — Как тебе напыщенные пижоны Сената? — перевёл он тему. — Считай, в зоопарк сходила. Гордись — охемский больше не спонсируют. Посмотрела бесплатно. — Занятно, — протянула она. — Пока что мне интересен только он. — Ликург? — Он необычный. А ещё мне кажется, он меня видел, как видишь ты. — Вполне возможно. У меня нет о нём мнения. Вероятно, он просто потешается, наблюдая, как цирковые мыши достают из мышеловки сыр. — Он пропустил тебя к Кефалу, полагая, что ты усмотришь здесь что-то особенное. Так ещё и нити Аглаи… Ты мог избавиться от шпионки, но не стал. — Мне и так недолго осталось. Пусть поймёт, что я разгадал её план. — Использовать его? — кивнула она на увитого плющом Титана. Его контуры, скрытые белесой рябью неба, даже на самой близкой паломнической вершине смотрелись гротескно-большими. — Конечно, Кефал.       Ступени кончились. Обернувшись, Анакса прищурился, считая жрецов и небольшие очереди к ним. Сам молебный помост был пуст. Самое время услышать, как спит главный покровитель Амфореуса. — Почему ты так уверен? — Потому что это последнее ядро в распоряжении Аглаи… Других нет. Конечно, она отдаст его. Да будь её воля, она бы вырвала своë из груди и швырнула ему под ноги. Всё должно идти по сценарию. В её пьесе главный герой известно кто. Она не отступила раньше, глупо думать, что отступит сейчас. — А Фаенон? — У Фаенона нет выбора. Может и к лучшему — за его решения можно не беспокоиться. — На тебя это не похоже. Предусмотреть следует всё. — Да, но здесь достаточно учесть только желание Аглаи. Костью поперёк горла он не будет… Если не случится ничего, что их рассорит. Думаю, нет. Исключено. — Внутри твоей готовы интересные решения, — задумчиво покосилась она, перебирая цепочки его мыслей. — Что, нашла? Думаешь, я так сильно их обрадую? Я ещё не решил. Эксперимент ещё продолжается… Для чистоты результата я бы провёл его дважды, но и без того Кастория — большая удача. А уж если справится, станет удачей колоссальной… — Ты попросил её утешить сестру? — В этом нет необходимости. Мы и так скоро встретимся… Но да, я попросил сказать, что она дождалась. Впрочем, это не важно. Времени у меня лично ждать нет — Кастория и так бежит искать, где черта жизни обрывается и начинается неведение смерти. Сомневаюсь, что она успеет вовремя, но не сомневаюсь, что я прав — даже если времени не хватит. — И ты всё ещё не решил, как голосовать. — Да. Не решил. Ответы, что найдёт Кастория, предназначены только моим гипотезам. Ответов для сердца я даже не прошу, но жду, что кто-то их всё же даст. Возможно, переубедит. — Она? Аглая? Ты говоришь, Ткач сходилась с тобой в спорах много раз. — Она умеет ранить словом. Этот раз такой же как всегда. Но только в этот раз весь путь Преследующих Пламя под угрозой. Конечно, мне любопытно. Что же она предпримет… Чем докажет, что вопреки всему я обязан сохранить ей верность? Уж не потому ли, что люблю, я усмотрю в её догмах допущение, а в заблуждениях — истину? И оправдаю ей и глупость, и праведность, раз никто кроме меня не решится ей возразить? — Ты почитаешь её явно больше, чем все вместе взятые жрецы. — Конечно, она ведь не Титан. Пока нет. Она всё ещё человек, и тем блистательнее она всех вместе взятых богов. — Интересно… Почему? — Почему? Ты здесь Титан Разума или я? Иногда я задумываюсь, что ты в познании ушла не дальше ребёнка. — В детстве ценность истины наиболее высока, — Керкес развела руками с загадочной улыбкой. — Не оправдывает причин, отчего твоя голова пуста и не помнит даже свой земной путь. Не важно. Аглая… Поступки дороже имён нарицательных — для большинства назваться богом уже достаточно для славы. Как бы не так. Она не только веками держалась своего дела, так ещё и правила Охемой, надо сказать, разумно и справедливо. Финансировала Рощу… Уважение — правильное и подходящее слово для признания заслуг, однако не совру, сказав, что считаю его ничтожным в отношении неё. Я горжусь ей. Даже больше — я буду рад ей проиграть. — Достойный ответ. Как насчёт других вопросов? — Не волнуйся, на свой главный вопрос ответ ты тоже получишь уже очень скоро.       Керкес одарила его довольной улыбкой. — Знаешь, характер у тебя не сахар, но как минимум одна черта в тебе понравится любой женщине, что земной, что богине.       Анакса презрительно покосился на неё, ожидая подвоха. — Ты безупречно заверяешь, что беспокоиться излишне. — Метания нерациональны, вот и всё. — А если слова ещё и не расходятся с делом… Я всё ещё жду. — Жди, — вздохнул он. — Сейчас это всё, что ты можешь.       Он отвернулся, смущённый. Даже задетый, возможно, тронутый. «Понравится любой женщине»? Хотелось бы услышать это не от неё. — Кончай болтать, — Анакса оборвал её следующие слова. — Помоги-ка мне.       Керкес исчезла, слившись с его сознанием. Клетка его разума расширилась, между прутьев внутрь начали просыпаться чужие истины, и чем больше клетка ширилась, тем больше сознание становилось похоже на воронку из песка.