Игла и нить

      Порыв вел и не отпускал. Сапоги стучали по ступеням — разозлившись, Фаенон ускорил шаг и прыгал через две-три разом, не в состоянии удержать свой импульс ровным и не стремящимся наружу. Уходя, он не ощущал себя проигравшим, но и победителем не чувствовал, в то время как внутри засело нечто крепкое и мрачное и чуть ли не потребовало перейти от слов к прямым угрозам. Он сдержался, но теперь не мог придумать, как оправдать свою ложь, ведь Аглая настаивала привести Анаксу немедленно. Безотлагательно и беспрекословно — а он сделал, кажется, всё, чтоб исказить её слова так, чтоб эффект был прямо противоположным.       Усмехнулся себе же — всё дурацкие ораторские уроки, скажите спасибо, профессор Анакса. Стоило больше времени уделять дисциплине, а не вольнодумству. Сами убедились, что ничего хорошего.       Затормозил, едва не влетев на дороге в ящики, даже ругнулся, хотя обычно так не делал, глянул в них — руда, что геозавры жуют днями напролёт. Вспомнил, что с утра во рту не было ни крошки, разозлился ещё больше и как-то отрезвел от осознания, что за день не нашлось и минуты подумать о чём-то настолько банальном и простом. А было ли время сейчас? Необходимо, чтоб было.       Вздохнув, он добрел до рынка и пошёл на поводу у носа. Фрукты пахли заманчиво, но он прошёл мимо, остро себе обозначив, что не собирается никуда торопиться и есть на ходу. Захотелось присесть и хоть немного обдумать, что дальше — как минимум, как выкрутиться. — Можем предложить похлёбку, — неуверенно приблизился кто-то и отдалился, дождавшись кивка.       Фаенон сел, не придвинув стул. Просто сел, дотянулся локтями до стола и уронил в ладони лицо, рукой зарывшись в волосы, пальцами нарочно надавив на глаза. Мелким зудом по вискам начала болеть голова. Мир странно исказился, хотя на первый взгляд казался привычным. — Ничего не забыл? — сквозь зубы прошептал сам себе.       Другая рука, дрогнув, полезла в карман. Молясь, чтоб оказался пустым, поморщился с новым приступом боли, когда пальцы подцепили рыхлый, сыпучий кончик ткани. Вытянув, развернул в ладони, пропустив грубыми складками — клочок, то ли грязный, то ли в самом деле такой темный, внутри волокна мелко блестящий, но всё равно внешне чернильно-чëрный и свет как будто замыкающий в себе и не пускающий наружу.       Память, потревоженная, в ответ вернула новый приступ боли. Между ушей внутри струился шумный и густой поток, настоящий рой насекомых вместо мыслей, жестокий, тревожный — сердце бешено застучало, ключицы взмокли, собрав в себя пот, проступивший на шее. Фаенон ощутил, что ему давно не было так плохо, и давно память не возвращала такие жестокие картинки, какие он только что увидел и сразу же, не веря в них, забыл. — Откуда? — дёрнул он ткань, комкая в кулак. — А, точно…       Анакса только что отдал — странно, как вышло так, что совершенно из памяти стëрлось, изгладилось всё, с этим клочком связанное? Что же он сказал? «С плаща мечника»?.. Что-то другое. Что-то ещё. Отдал… Как улику? Как повод что-то вспомнить? Откуда ему знать?       В пот бросило сильнее. От ткани запахло зловонием тины — едва уловимым, но жестоким запахом стоячей воды, в себе погубившей всякого, кто имел неосторожность окунуться. На ощупь она была неожиданно мягкой, удивительно мягкой — словно срезана с прозрачного, нежного муслина, в который заворачивалась она. Она тоже вдруг вспомнилась — её худые бледные ноги, расцарапанные сухой полевой травой. Колосок, который она любила жевать и называла сладким его нижний сочный край…       Он вспомнил, как им не хватало терпения дождаться, пока едва подросшие яблоки нальются соком и силой. Как наевшись до отвала неспелых и зелёных, они кидались огрызками. Как поймав в поле зайчонка, он пугал её, говоря, что покажет крысу… Зайчонок от неё за миг убежал, и она всё же решила, что это была крыса, а он расстроился, что и ловкость, и тайную романтику она оценить не сумела.       Вспомнил, как ливень залил их, и как пережидать его яростный стук капель им пришлось под сенью большого дерева. Дождь посрывал вместе с ветром листья, и они всё равно намокли, а потом сушили одежду, развесив её на его же ветвях.       Вспомнил, как солнце всё-таки вышло, но она сказала, что до сих пор холодно, и… — Прости, больше я ничего не помню, — сдался он, ощутив, как боль становится невыносимой. — Нет, не уходи. Постой…       Поле в памяти смешалось с водой, ушло вниз, став топкой болотной кочкой, и Кирена ушла вместе с ним, обернувшись пузырями, медленно и пугающе лопающими свои стенки на поверхности воды. Потом загорелась синими блуждающими огоньками. Солнце из памяти потускнело до ночной тьмы.       «Он знает?» — мрачно удивился Фаенон, вспомнив Анаксу, и сразу же ощерился внутри недоверием и мнительностью. — «Как он может знать больше меня?»       «Я был там? В Роще? Если не в этот раз, то когда?..»       «Ткань… Аглая должна её увидеть, но что, если… Если она узнает её?..»       Изумленный, он начал понимать, что не может разобраться, откуда взял половину воспоминаний о местах и явлениях, где был и не был, где одни люди сменялись другими, что чувствовал к ним и чем руководствовался. Картинки чужого прошлого наложились на его собственное — и там, где словно по трафарету совпали, он пришёл в ужас вместе с первыми подозрениями. Подцепив белый край своего плаща, сравнил с лоскутом. Выдохнул — не похожи. Даже на ощупь разные.       По столу стукнуло миской. — Вам нехорошо? Возьмите воды.       Благодарно отпив из стакана, он задышал ровнее и, успокоив улыбкой, притворился, что всё идёт своим чередом. Похлёбка на вкус была пресная, но голод всё равно раздразнила. Отбросив ложку, он выпил всю миску через край. Рядом что-то заблестело, как солнечный зайчик. На куст в высоком горшке по правую руку села бабочка, плавно развернула крылья и сунула хоботок в середину цветка.       Воспоминания вернулись другими: объемными, полными деталей прожитого настоящего. Аглая тогда хмурилась, но не стала ничего расспрашивать про неизвестный никому полис — а он поправил: не полис, а деревню. Не смотрела сурово и строго, промолчала и про его странное появление из ниоткуда. Потом усмотрела что-то в нём, приблизилась. Пересеклись взглядами — его испуганный и чистый синий заблестел, светлые ресницы дрогнули сочувствием — её печальный и пустой, скрытый бельмом, прошёл мимо. Потом Аглая подняла руку, молча спросив разрешения дотронуться, он кивнул и тут же рассыпался страхом, понимая, что она видит не глазами, а потом понял, что ей подвластны и чувства, ведь страх она тоже увидела и оценила. Ладонь коснулась повязки на шее, осторожно спустила вниз, и край солнечного контура оказался под ногтями.       Фаенон не сомневался, что она видела его сквозь одежду — и не было никакого смысла прятать грудь, скрестив на ней руки — Аглая видела след, что его душа с солнечной меткой нарисовала на полотне времён, и, коснувшись, дотронувшись до него, до нити, из которой спряли и свили небесные пальцы его судьбу, она убедилась, что та золотая и без её касаний. — Пойдём со мной. Я расскажу тебе, кто ты такой. Как тебя зовут?..       Он снова забыл, что ей сказал. В любом случае, он помнил, как сел перед ней, как она придвинула ему миску с овсяной кашей и с улыбкой смотрела, как он ест, как руками затем ломает жирные рёбра и хлюпает супом, как, благодарно кивнув, забрасывает в рот виноградные рулетики, что одна из Трибиос принесла с собой, и втроём они толпились у стола, маленькие и шумные, с восхищением и хихиканьем переспрашивая, откуда он и как его зовут, и что он ел, чтоб вырасти таким высоким. Улыбалась, понимая, что учить его придётся многому — как минимум, манерам за столом.       Улыбалась, потому как за столетия в ожидании чуда снова была счастлива увидеть в пророчестве новый виток — и заполучить в свои руки самую драгоценную нить. Уже возгордилась, с первых мгновений любя его послушный и задорный взгляд. Представила его в одежде, чтоб шла красивому лицу — ощутила, наконец, как череда дней в ожидании героя прошла, и теперь столь желанное, дремлющее внутри действие постепенно просыпается и тянет к нему золотые ладони — направить и обучить.       В Рощу она привела его под руку, и от галантности, открытости, прямолинейности в отношении неë, Анакса, смотря на них издалека, лишь морщился. Фаенон предлагал ей локоть, словно она не имела Швей-поводырей. Сожалея, что в жизни не увидит на её лице такого же, пусть и сдержанного, счастья, Анакса, оставаясь с собой наедине, понимал, что сделает её счастливой, только пройдя по пути, что она сочла лучшим из возможных.       И он учил его — всему, что знал сам. Упав сердцем, уговаривал себя не тревожиться, что почему-то только именем Аглаи возможно призвать его к дисциплине, и Фаенон тут же становился смирен, слагал извинения и брался за ум… Блестящим учеником он не был — прилежным, в общем-то, тоже, но даже и без тайной зависти, что его судьба сложена так, чтоб угождать её судьбе, Анакса бы всё равно его запомнил. И не дерзостью, не бесоватым огоньком, не голосом, каждому вокруг намеревающимся объявить, кто здесь и как широка и добра его душа, а чем-то иным… Упрямством, должно быть, к которому стремился сам, но если упрямство убеждений зависело от догм и нажитого опыта, то упрямство вопреки всему и самому себе было неподвластно и непостижимо. И если его собственная душа была узка, как игольное ушко, то руки Аглаи душу Фаенона через это ушко протянули… Увы, на вышивке узор рисует именно нить. Иглы, завершив работу, прячутся в шкатулку.       Ему было безгранично пресно от осознания, очевидного и уже остывшего от ярости, пресловутого и проклятого, почему же Аглая так Фаеноном гордится. У него тоже были ученики, вобравшие от мастера всё, что только могли, но такая связь — иная. Такая связь угодила им двоим и между собой крепко связала и стянула — и не нитью, и даже не цепью, а чем-то незримым. Как та энергия, от которой ни зëрнышка нельзя отщепить, чтоб воскресить из неё душу — удалось только разменять глаз.       Вместилище Романтики, всем говорящая о личной чëрствости во благо, была безобразно влюблена. Как же больно было сознавать, что женщина таких высоких принципов, такая увлечённая делом, такая яркая, такая умная и гордая, под руку выбрала идти с несмышлëнным ягнëнком.       Те споры с ней так горячили кровь — будучи внутри ледяным и снаружи равнодушным, во время них он снова ощущал себя живым, пусть и запертым в умирающем теле. Он полагал, что никогда за свой век не увидит, как что-то большее, чем долгие дискуссии о богах, жрецах и алхимиках захватят её, завладеют и увлекут.       Он ощущал, как проиграл не Фаенону, но широте его души, на всё смотрящей открыто и свободно. Он понимал, как навсегда остался скован пророщенным внутри зерном сомнения, выросшим в дерево критичности и строгости суждений — и пусть Мнестия и пыталась навешать на ветви Керкес золотых бабочек, на дереве не росло цветов, а значит и плодов оно дать не могло. А вот из овечьей шерсти она могла прясть в своё удовольствие.       Теперь сталось пригодиться ей лишь в качестве звена пророчества. Обучение Фаенон давно завершил.       Тяготы любви временны, но стоит им наложиться на противоречия всей жизни, как становятся безгранично жестоки, и конца им не предвидится.       Какая жалость.