Благословенное богохульство

      Дружба как-то притупилась, смазалась, стоило Кастории встать в отдалении — и не собственной спины, а чужой. Шея сама дала разворот назад — быстрый, тревожный — а глаза впитали, как напряжение залегло у Аглаи между бровей. Она сразу приосанилась, внешним видом блокируя, не позволяя никому догадаться, что только что оказалась предана, но в плечах задеревенела, задышала глубже. Ткань захрустела от подъема груди. Фаенон мгновенно понял, что для неё это не менее неожиданно, а значит, не предусмотрено.       Плана отступить тоже не предусмотрено. — Кастория?.. — спросила, глотая волнение до неслышного равнодушия. — Простите, Леди Аглая… Я нашла ответы, которые искала. Не без помощи профессора.       Аглая медленно кивнула, принимая её слова. — Если хотите, я воздержусь от голосования, — смотря в пол, продолжила Кастория. — Это было бы справедливым решением. Я не могу полноценно выступить против, принимая во внимание ваши… ваши вложения в меня. — Не стоит, — сухо ответила Аглая, мгновенно получив на сердце налёт обиды, закостенев от выбранного слова. — Голосуй, как считаешь нужным. В конце концов, собрание ещё не окончено. — Кастория… — прошептал Фаенон, ощутив вдруг, как на самом деле она всегда, всю жизнь стояла поодаль, пропуская ветер чужих устремлений сквозь себя и не находя ничего, за что могла бы зацепиться. Вероятно, что-то, чем Анакса поделился с ней, оказалось намного существеннее всех земных ветров. Намного глубже всякого толка людских отношений и связей, и в сто крат глубже, чем нынешние реки. Не возможно, а совершенно точно оно осталось в душе чем-то особенным для неё. Чем-то первородным.       Он почти угадал. — Прости, Фаенон, — отвернулась она, не желая, чтоб он и дальше угадывал по лицу, где слепая преданность закончилась и обратилась в душевный порыв и толику личного, но такого желанного первого эгоизма.       Аглая в смятении вернулась к трибунам. Подозрения в предательстве зрели давно, но любую змею ладонь научилась гладить, а не вырывать ей зубы поспешно и опрометчиво. Косилась когда-то на Гиацину — и ученицу, и ассистента разом. Были ведь поводы. Вспоминая Фаенона, понимала, что связь разумов может быть глубже, чем выглядит, и что за годы Анакса мог найти свои рычаги. Что-то пообещать. Что-то предложить. К чему-то привести… Чем-то наградить, чем-то обязать… Но Кастория? Сердце упало, полнясь непониманием и грустью, когда та успела усмотреть свое собственное будущее, а не идти проторенной пророчеством дорогой.       Пожалуй, где-то хватка растерялась, подтаяла — смотря, как белые лохматые пряди, подсвеченные солнцем, прячут Фаенону шею, Аглая согласилась с собой, что в таком случае простила бы и его. Даже возлагая надежды, даже вдохновляя тысячелетним эпосом, где уготована особая роль, не стоит давить на тех, кого любишь. Прими чужой путь и признай, что дороги разошлись — но цени, прояви благодарность, что когда-то дорога свела вас вместе. Кинув взгляд на очертания Кефала и столбы Титанов, она всё равно воспротивилась мысли, что Фаенон способен поступить так же. Невозможность предательства стала как будто главной чертой её любви к ближнему, такую же жадно искала и в других. А что касалось Гиацины… Гиацина умолчала про опиум. Этого уже было достаточно, чтоб отринуть подозрения. Но Кастория ранее опять взяла на себя обязанность палача, тоже крайне неприглядное и неприятное для себя дело…       Вздох. Совсем запуталась. Впервые за тысячу лет устала, ощутила, как дрожат собственные нити души, и не смогла совладать с ними. — Последнее напутствие? — вырвал её из мыслей Фаенон, собираясь идти. — Шучу. Притворюсь, что иду не на казнь.       Он рассмеялся. Рассыпал по плечам солнце, сверкая золотыми швами и пряжками. Заглушил её волнение, приморозил к спине взгляд и шагнул к центру.       Анаксагор поднял бровь, наблюдая за ними с противоположной стороны. Керкес рядом похихикала и потёрла слегка друг о друга пальцы. Закатив свой единственный глаз, он понял, что устал от неё — и от её странной любви к человеческой драме. Видать, стремится узнать, кто чем руководствуется, а может, временно нерациональна, нелогична, привязана к эмоциям других, пока находится среди людей — как раз как те, кто вечно стремится обладать тем, чего не имеет.       Не важно. Уже совсем скоро не придётся терпеть ни её, ни других.       Фаенон тем временем дошёл до сцены, размашистым шагом на неё забрался и откашлялся. — Ну, показывай, чему научился, — пробормотал Анаксагор себе под нос. — Но если в попытках понять, что ты несëшь, у меня заболит голова, я проголосую против, не обессудь. — Ты слишком к нему строг, — блаженно закрыла глаза Керкес.       Он решил ей не отвечать, чтоб не показаться окружающим сумасшедшим. Потом глянул на Ликурга, объявившего последнего оратора. Объявляя Кениду, тот зачитал все её титулы от первого до последнего — долго, с торжеством и пафосом таким, что сама Кенида, утомившись слушать, оборвала его началом речи.       Пир во время чумы не есть плохо, когда ты уже обречён. В какой-то степени Анакса даже принял её точку зрения, как удобную себе. Потом решил, что всё же она несёт ровно ту же диктатуру, против которой настраивает, и всё в голове размазалось. Занять сторону Кениды означало избавиться от всех предрассудков, связанных со златиусами. Никаких табу, никаких запретов… Обнародовать труд всей жизни, пусть и не получить признание. Поделиться, наконец, знанием, откуда берётся энергия на возрождение новых и новых циклов… Пожалуй, стоило смерти. Стоило признания и посмертно.       Глянув, как Кастория робко стоит в стороне, он задумался, стоит ли разломать мир других. Разломать и вдобавок поглумиться. Оборвать чужие надежды неожиданной новостью, что все земное, все связи и накопления, все вложения — в отличие от Аглаи, он ничуть бы не обиделся на это слово — все ресурсы, за жизнь распределённые и отложенные на потом, на будущее, в том будущем обернутся ничем… Титаническим ничем… Вздохнув, решил, что слишком жестоко.       Глянул, как Фаенон жестикулирует, говоря, как покинул свой дом, потому что его прошлое стёрли, а будущим стали именно златиусы. Глянул, как Аглая, руку приложив к сердцу, далеко вдали слушает, как его молодой, сбивчивый голос пытается дорваться до глухих ушей. Лица её отсюда не разобрать, но совершенно точно на нём написана благодарность — хотя бы общему делу.       До личных дел сомнений не было — Фаенон, казалось, все слова о ней был готов встретить собственными плечами. — …как может быть бессердечной та, кто мирилась с злословием, неустанно оберегая Охему? Вы можете не уважать златиусов, но спасением от чёрного течения обязаны Аглае. Неужели здесь не найдётся беженцев из других полисов? Они не дадут забыть, как велик страх засыпать и просыпаться без солнца, и не забудут своё облегчение, добравшись до наших ворот. — Давить на жалость? Дешёвый трюк.       Вокруг заозирались с неприятным шипением, но Анаксу это не заботило. Керкес только развела руками. — …и умирая, что вы будете помнить?..       Аглая заметно отвернулась. Её золотой венок спрятался в тени и перестал бликовать в глаз. — …вспомните ли вы её, что почти утратила себя, истëрла душу и тело, чтоб вы смогли насладиться жизнью, прожитой в спокойствии? Нет, вы будете помнить только собственные радости и сожалеть, что не успели заиметь их больше. Так кто вы такие, чтоб рушить её великое дело, не проявив даже благодарности? Неужели она не заслуживает элементарного уважения? Неужели всё, что вы можете о ней сказать — лишь обозвать её жадной до власти узурпаторшей? Она не принесла в ваши жизни красоты? Не наполнила их счастьем и искусством? Не служила Мнестии усердно и не благословляла ваши семьи на вечную любовь? Не шила вам нарядов и не успокаивала гармонию нитей? Каждый, кто прикасался к её искусству, не мог его забыть. Но даже если вам не удалось его повидать, Аглая всё равно так или иначе благословила вас, защитив Охему. Каждый из вас оплетен её золотой нитью — даже Сенат, который век строящий за спинами златиусов козни… — Ну всё, понесло его, — поморщился Анакса. — Дальше можно не слушать. — Смотри, — кивнула Керкес на другую трибуну, — она тоже не ожидала.       Аглая и правда не нашла себе места. Он мог запросто представить, как внимания, направленного на неё, стало слишком много. Она, хоть и привычная к нему, явно не ждала от Фаенона слишком прямых заявлений. — …Так что, я надеюсь, вы осознаете, что прервав путешествие Преследующих Пламя, обрекаете Охему на гибель. Сенат не защитит вас — все прошлые успехи целиком заслуга златиусов. Уже сейчас, выбравшись, воскреснув из мёртвых, пробившись с другой стороны портала Янус — да, вы не ослышались, Похититель Пламени умеет и это — он уже движется сюда, желая заполучить последнее ядро. Кефал, под милостью которого мы все находимся — его цель. Может быть, это Сенат умеет обращаться с ядрами пламени? Может, среди Сената прячутся полубоги, готовые заслоном встать между ним и вами? Полубог Раздора сражался за вас. Полубогиня Янус пожертвовала своей частью. Как ни больно мне признать, но терять товарищей становится моей обыденностью. Цените время, пока не потеряли своих близких. Цените тех, благодаря кому это ещё возможно. Аглая, — он обратился к ней, — клянусь, что никогда не брошу нить, что ты мне указала путеводной. Клянусь никогда не отступить и сражаться за Охему вместе с тобой. — Вы закончили? — обратился к нему Ликург.       Фаенон отошел в сторону. — Тогда я замолвлю слово, — крикнул Анаксагор, уже спускаясь вниз. — Это всё, конечно, замечательно: видеть, как преемственность руководит златиусами, и как благодарный Фаенон боготворит нашу уважаемую пророчицу сказочек о Титанах. У меня пара вопросов к тебе, дорогая моя Аглая. Раз такая деятельная и сильная, почему же ты выбрала в решающий момент спрятаться за спиной мужчины? Уж не потому ли, что твои древние кости уже беспомощны и нуждаются в опоре? Спросите себя, благодетельные граждане, неужели эта слабая, хрупкая женщина в золотых тканях, решившая трусливо прикрыться спиной любовника, уверит и убедит вас, что способна защитить целый полис, когда не стала защищать себя саму?       У Фаенона покраснели уши. Аглая не проявила ничего, понимая, что любая реакция только подтвердит сплетни, пробежавшие через весь форум двойным кольцом в обе стороны трибун и захлестнувшие перекрёстной волной. — Так вот, госпожа Золотой Ткач, если ты всё же не утратила ни красоты, ни силы, ни рвения, и все слова Фаенона — чистая правда, и даже если ты давно сыплешься прахом, а он пытается убедить, что доверия ты по-прежнему заслуживаешь, обещаешь ли ты, что исполнишь решение Совета, вне зависимости от того, каким оно окажется? Победа златиусов не принесёт тебе ничего нового, но поражение раздаст всю твою власть над Титанами и пророчеством, и все сказки о богах рассыпятся, словно и не существовали. Обещаешь ли ты, что сказанное твоим выкормышем — правда?       Аглая привстала, оправив подол. Вышла на солнце с бесстрастным лицом. — Личные разногласия оставьте в стороне, господин Анаксагор. Во имя справедливого решения я не дам никаких обещаний вперёд наших дел. Надеюсь, вы удовлетворены ответом. — Интересно. А ты, Фаенон из Элизии Эйдес, обещаешь? Что бы ни случилось, ты продолжишь идти путём Преследующих Пламя?       Фаенон, ещё не утративший красноты смущения, вернул себе серьёзное лицо. Услышал, как знакомо цокнули каблуки, когда Аглая заняла место позади него. — Моя рука не дрогнет. Чего вы добиваетесь? — Тогда встретимся в новом цикле, — улыбнулся Анакса сам себе. — Будь готов попробовать ещё много раз.       Фаенон нахмурился, пытаясь осознать услышанное, но Анакса уже поднимался на сцену. — Услышали? Даже Аглая и еë провозглашённый герой не обещают вам счастливого конца… Но обещаю я. Истина такова — Кефал, под тенью которого вы наслаждаетесь жизнью, и есть Фаенон. Ядро, вырванное у него и переданное герою, послужит новым солнцем нашего мира. Золотая кровь Титана отольëтся в нём новыми жизнями, в которых вы не будете знать горя и чёрного течения. Это истина, что стоила мне глаза, а впоследствии жизни. Эта истина воскресила падшего Титана из прошлого цикла, и Кастория, святая дева Айдонии, тому свидетель. Эта истина позволила мне увидеть мою погибшую сестру. Эта истина обратит златиусов в Титанов, а Титанов будущего вы назовёте новыми златиусами. Всё это — правда, и никакими пророчествами её не скрыть. Сейчас у меня нет доказательств, кроме одного, но в будущем… В будущем вы сами всё увидите и убедитесь. — О каком доказательстве вы говорите, профессор? — спросил Ликург, и Анакса снял повязку с глаза. — Об этом.       Зияющая, космическая дыра. Ахнувших трибун он не слышал. В ушах стучал пульс, напоминая, что остались считанные часы. — И что же это значит? — продолжил Ликург. — Вы попрали законы Охемы, надругавшись над телом златиуса, пусть даже своим собственным? — Да, это так. — Тогда правосудие не останется в стороне от этих дебатов. Преступления против златиусов и божеств выносятся и решаются старшим златиусом. Госпожа Золотой Ткач, обязанность вынесения приговора ложится на ваши плечи. Пусть чаши Весов Таланта на одной стороне измерят преступление, а на другой — справедливость Кефала. — Я принимаю это право с честью, — выступила Аглая вперёд. — Во-первых, согласно законам Охемы, ответственность возлагается на допустивших преступление. Глава Сената и старейшина Охемы, Кенида, и теор, распорядитель форумов и хранитель порядков, Ликург, обвиняются в превышении полномочий и халатности. Допущение кощунства — возмутительно. Вдвойне возмутительно пользоваться кощунством как доказательством правоты. Результаты расследования будут обнародованы, чтобы общественность вынесла свой приговор. Что же касается дела златиусов… Анаксагор из Рощи Муз сознался в богохульстве, оскорблении Кефала и собственного тела, благословлëнного золотой кровью.       Анакса спрятал дыру и нахально уставился из-под челки. Аглая закрыла глаза, продолжая говорить. — …Во имя справедливости законы позволяют заблудшим получить второй шанс. Позволяю голосованию решить судьбу Анаксагора. — Да не тяни уже, проклятая женщина, — фыркнул он. — Говори.       Фаенон изумлённо смотрел, как опустилась у Аглаи грудь — как она закрылась от мира на одно единственное слово. Ему и самому показалось, что это какой-то фарс, рождённый больной головой и пятнами жара и волнения, бегущими по земле. Анаксагор фыркнул, посмотрев и в лицо Фаенона.       «Давай, Аглая, скажи. Признай, что я вышел тебе удобным и послушным — таким же, вот, как он… Только ради одного ты готова отдать все ценности жизни, а остальным завещаешь этой жизнью делиться. Так ли он хорош? Надеюсь, ты не будешь сожалеть». — Я бы хотела, чтоб было иначе. Пусть все слышат. При всех противоречиях, я никогда не желала тебе зла. Тем не менее… Ты знаешь законы Охемы. Ты совершил — и продолжаешь совершать — непоправимое. Кощунственное, какими благими целями ни прикрывай. Уступи я единожды, и богохульству уступать придётся ежедневно и еженощно, от часа и до часа врат. Других решений не может быть. Виновен! Анаксагор из Рощи Муз, учёный, алхимик, еретик и отступник, златиус и гражданин Охемы, виновен и будет наказан смертью. — Выходит, я сделал достаточно, раз отнимаешь последние часы.       Он криво усмехнулся, но медленно ей кивнул на её кивок — сознавая её немое признание, почтение к заслугам. Благодарность. Она решила, что этого хватит. Жизнь не прошла бесследно. — Приговор будет приведен в исполнение в ближайшее время, — провозгласила она. — Однако право голоса заслуживают даже преступники. Поэтому… Раз все желающие выступили, да начнётся голосование за судьбу Преследующих Пламя! Взвесьте все за и против и опустите ваши черепки в одну из двух ваз. При желании, вы можете воздержаться от голосования, и тогда ваше мнение не будет учитываться. Так же никто не должен подвергаться преследованию за сделанный выбор, однако никто не должен и склонять к выбранному решению своего ближнего. Решайте единолично, и да будет к вам справедлив Кефал.       Фаенон уступил ей путь, пропустив вперёд, и ушёл следом. Она села в тени, стёрла со скулы бисеринки пота и мягко, но вымученно улыбнулась ему. Голосование началось. — Госпожа Аглая… Он правда заслуживал казни? — Я расскажу тебе об этом потом, — не пропала с неё улыбка, — а сейчас… Сходи, проголосуй. Опусти мой.       Фаенон ощутил, как её тонкие пальцы в кольцах вкладывают в ладонь керамическую плитку. Сжав их, вернув ей тепло, он ушёл, обещая себе, что будет поддерживать её до конца.       Спустя час, обернувшись на своё прошлое, он увидел будущее. Анаксагор только что прошёл мимо в сторону трибун. Голосование ещё продолжалось. В вазы сыпались черепки. Заметив вдалеке, как Аглая сидит одна, неподвижная и грациозная, как собственная статуя, он подошёл к ближайшей вазе златиусов и под тысячей взглядов отпустил в неё её черепок, а затем свой.       Ваза не была сосудом будущего — для него она в тот миг отразила настоящее. Тех людей, с которыми свыкся и разделил призвание. Тех наставников, что черпнули из него скрытое и развили в достойное. Друзей и близких, одаривших сердце тёплыми объятиями, создавших новые воспоминания взамен старых. Элизия Эйдес осталась его домом, но теперь наравне с ней блестела Охема. Родное поле давно утонуло в чёрном течении, но Охема ещё стояла. Он всё ещё был Спасителем, и быть защитой от наводнения и шторма он мог только для неё. — Волнуешься? — спросила Аглая, когда он опустился рядом. — Нет, — улыбнулся он ей, слегка приврав. — Исход не важен. Важно только наше рвение.       Глянув на шрам на пальце, он уверился, что оно правда было — утерянное прошлое. Беспечное, юное, пахнущее камышом. В нём носились пчёлы. В нём Кирена училась рыбачить. Вдвоём они пасли коз и овец. Вытряхивали из волос сено, проспав в хлеву. Целовались тайком, пока никто не видит. Всё равно во дворе дразнились женихом и невестой — но, конечно, не всерьёз. Всерьёз они делили только друг с другом.       Знала ли Аглая? Он что-то рассказал, но не очень-то много. Возможно, догадалась, что первой любовью не была. В конце концов, мужчины редко умеют любить и ценить, ещё не насовершав ошибок. Вспомнив Анаксагора, она подумала, что уж он-то мог бы — стоило свой поиск истины направить на чужие чувства, а не на свои, но он так не сделал. А вот Фаенон… Снова увидев, как отросшие волосы прячут его солнце на шее, она ощутила к нему безграничную нежность — и вперёд её нежности он снова пожал ей руку своей. Их пальцы сплелись, скрестились, и сверху Фаенон набросил на ладони плащ.