Прощания прощенных

      Много позже Фаенон пожалеет, что пылкими, страстными словами приговорил судьбу Аглаи на тот беспредельно трагичный конец, что ей уготовило пророчество. И при всей жестокой иронии, можно ли считать, что решил всего лишь один голос? Ибо голосуя «за», некто голосовал одновременно и «против».       Анаксагор, вероятно, догадывался, что Аглая не будет радоваться победе, во всяком случае, слишком явно: в моментах схождения взглядов не только от азарта и перекрёстной брани споров можно было разглядеть её усталость от собственной дотошности. Как никто другой, Анакса понимал, что она стремится уйти на покой, но слишком привязана к людям и вещам, что держат тело здесь крепче, чем её нити штопают вокруг Охемы купол. Не сейчас. Хотя бы пара дней. Пара дней контроля и собственного спокойствия — за ближних и близких, как сказал Фаенон. Ей ведь ещё было, что терять.       Ещё только опуская плитку в вазу, Анаксагор неустанно следил, как уже взорвались аплодисментами трибуны, как ещё не объявив их победу, Фаенон вскочил, торжествующий — дальше воображение само нарисовало, как подхватил Аглаю под бёдра и закружил под её смех и лелеющую по плечу руку… Но, к счастью, к величайшему облегчению, нет — плитка упала на другие в вазе, эхо раздалось звоном, и вот теперь… Вот теперь путешествие Преследующих Пламя продолжилось. — Надеюсь, ты довольна, Аглая. Идите, ищите свой конец в буквах пророчеств.       Кенида разразилась проклятиями и тут же наговорила их на приговор за оскорбления, который ей сразу же вынесли, не отходя с форума. Аглая отвернулась, спрятав улыбку, чинная, гордая. Ощутившая на себе восторг чужих взглядов — и разделившая этот восторг с Фаеноном. Честь вернулась, помноженная на веру, которой Фаенон пылал, как мог пылать только он один. И тут же как будто стёрлись, изгладились неприглядные сплетни, да и вовсе сплетнями быть перестали, трансформировались, претерпели шлифовку — весь форум стал свидетелем его лояльности. Тем более, копнув глубже, весь форум убедился, как крепки его плечи, способные заслонить собой от любого шквала, будь то чёрное течение или обыкновенная, всем понятная ненависть.       Презрение обернулось уважением и даже восхищением. Быть власть имущей, быть черствой в иных глазах означало быть ведьмой. Быть златиусом — и завещать Охему не человеку, но златиусу, не товарищу, но любовнику — неприглядность, порочность, развратность кумовства и личного эгоизма больше ничего не стоили. Наоборот — любовника, дозволившего такой сильной женщине слабину и трусость, охотно и крепко выстоявшего её честь на турнире слов, стоило почтить уважением. Нити задрожали, запоминая чужую зависть — и Аглая приняла её как приятную себе.       Слишком часто она была лучшей, блистательной, не совершающей ошибок. Порой зависти становилось так много, что её приходилось вплетать в золотые полотна. Конечно же, обожание не было чем-то новым, но ощутив обожание к нему, к Фаенону, она возгордилась им, наконец, как своей собственностью — и почти согласилась обозначить и свою принадлежность. Взяла за руку, опрометчиво и на одном порыве, но Фаенон ей вдруг наивным, торжествующим видом напомнил, что не каждый достоин узнать её слабости, и, слегка покраснев, она решила, что публике достаточно и руки. — Держи лицо, Фаенон, — мягко упрекнула она с улыбкой, — рано радуешься. — Я не могу порадоваться победе? — Хорошо. Но только сейчас.       Потом уже, наедине, она немного сдастся эгоизму. Потом, не сейчас.

***

— Ты не прекращаешь спорить даже на смертном одре. — Взаимно, Аглая.       Она проигнорировала явный намёк на собственную старость. Стояла у Чаши, спокойная и миролюбивая. Понимающая, что больше возможности не предвидится, и это последнее прощание. — Ты всё ещё поражаешь меня. — Справедливо, — сухо заметил Анаксагор. — Я бы удивился, если б расчёты ты вела так же хорошо, как Мехагелиос, и ничему не удивлялась. — Что ты делал у Кефала? — спросила она без особых подозрений. — Так, оставил… весточку. Тому, кто первым до него доберётся. Молись Мнестии, чтоб это был Фаенон. — Понятно, — улыбнулась она. — Тогда мне не о чем беспокоиться.       Анакса ощутил колючую пустоту — точно ей и правда было известно, что над Фаеноном рациональное сердце сжалилось и простило и ревность, и соперничество, и незрелость, и юность, и свежесть, и всеобщую любовь, и любовь конкретную — этой вот женщины в золоте и шёлке, с которой при всей близости взаимной критики он не мог быть близок, как мужчина. Защиту она обещала только послушным, а своё тепло и вовсе дарила единицам. Пресно улыбнувшись, он понял, что ещё может рассчитывать на тепло златиуса. Уж не в этом ли причина продолжить путь Преследующих Пламя? Сам для себя отбросив сентиментальность, он решил, что голосовал не для неё, а вопреки — и пусть, как рассчитал Мехагелиос, как показало откровение, Фаенон дойдёт до конца, а дальше будь, что будет. Конец и так не увидеть — остаётся только ждать нового начала. — Больше ничего не скажешь? — Моё ядро угасает, — проговорил он негромко, — но, несмотря на слабость, Керкес всё равно тянется к тебе. Могу я… удовлетворить её желание? — Почему бы и нет? — задумчиво протянула она. — Кажется, это первый раз, когда тебе вдруг стали интересны Титаны.       Ладонь у неё мягкая. Костям наконец-то тепло. Пульс замедляется, во временном слиянии ядер звучит в одном ритме с её. Вдвоём они разгоняются, вдвоём резонируют, и мягкая волна, внахлёст перекрывающая чужое сердцебиение, каждому настукивает собственное пророчество и делится секретами прошлого. — Да ты скоро совсем рассыпешься, — удивился он. — Почти вперёд меня. — Потому я так тороплюсь завершить начатое. — От тебя мало что зависит, будем честны. А ты последние крохи рассудка тратишь, как беспокойная курица. — Зачем так грубо? Я ещё не простила тебе любовника. — Кого ты пытаешься обмануть? — покосился он, не торопясь прощаться с теплом её руки. — Не ври. Ты, может, почти в край ополоумела, но чëрствой никогда не была и не будешь. Вцепилась в него… Всем заметно, не только мне. Фаенон, однако… Странный выбор.       Аглая как-то с сожалением руку отпустила, точно извиняясь, что выбор уже сделала, но и держав, не была особенно близка и лична мотивом — и Анакса точно так же с сожалением себе признался, что настоящую близость с ней никогда не ощутит — по умолчанию нужно быть другим.       Сложные женщины любят простые радости. Потому-то у Фаенона все шансы. Вон он, идёт сюда, как раз торопится прощаться. А может, просто ревнует. — Теперь дадите напутствие? — посмеивается, лишний раз доказывая, как прост.       Анакса пресно скользнул взглядом по его физиономии и снова уставился на золотые листья у Аглаи на платье. — Бремя ядра тяжёлое. Каши больше ешь, не то раздавит.       Фаенон улыбнулся. Аглая подавила вздох. — Закончили прощаться? — отошёл Анакса к Чаше. — Дайте уже уйти спокойно. — Что ж, благодарю за вклад в путь Преследующих Пламя, — мягко и торжественно произнесла Аглая. — Умри свободным. Надеюсь, там, где западные ветры достигают поля цветов, ты найдешь, что искал. Прощай, Анаксагор. — Прощайте, профессор. — Спасибо, что не коверкала моё имя, — бросил он напоследок.       Золотая кровь брызнула в Чашу. Двух капель хватило, чтоб окрасить всю воду. Керкес слилась с ним во взаимном поклоне, удивив между тем и саму Аглаю — она не помнила, чтоб к Титану кто-то приходил на таком уровне понимания. Видимо, не обязательно следовать пророчеству, чтоб наладить связи. — Вот она, истина, — прохрипел он, слабея. — Прямо в руках. Я был прав.       Вырванное из груди, ядро раскрошило его, рассыпало, и долго ещё золотые пылинки садились на поверхность Чаши, пока в воздухе дрожал его предсмертный смех. — Вот и всё, что от тебя осталось… Только торжествующий смех. Что же видят златиусы Разума в момент откровения?..       Аглая могла помнить только своё — честно говоря, откровение Романтики не было для неё особенным. Она жила в нём, срослась с рождения с сутью красоты и единства собственных идеалов с идеалами Титана, и потому в момент слияния с Мнестией ощутила только… тёплую ясность. Теперь всё запоздало стало каким-то печальным. Недопонятым. Несовершенным.       Фаенон приблизился, готовый вновь побыть опорой, и Аглая, словно вспомнив, что больше свидетелей нет, прильнула к нему под бережное касание руки.       Смутно и неопределённо осталась воздухе фатальность. Странное смирение, происходящее из природы собственных жертв. Аглая в руках ощутилась, как доверенность, точно соперник её не отдал добровольно, а только временно передал права. Точно ему известно больше — и точно у него самого, у Фаенона, конец на самом деле куда более жестокий. Увидит ли он то море цветов? Как будто не так уж и важно, и следует нашим решениям только земной путь, а посмертие — вместилище сожалений. Ему некогда сожалеть. Но пожалеть судьбу других он вполне способен. — Почему ты казнила его? — Я не сделала ничего, — хмуро ответила она. — Он и так был обречён. Только показала всем остальным, что не стоит мешать пророчествам. Приговор, как видишь, он исполнил сам.       Фаенон сглотнул. Не стал говорить про чужие, очевидные чувства, но Аглая поняла. — Среди вас, златиусов, у меня нет любимчиков. При всех разногласиях и давней вражде он сделал достаточно, чтоб получить признание за свои заслуги. Я бесконечно благодарна ему и за ваше обучение, и за принятое решение, и даже за споры. Но ты… В тебе мои чувства немного другого толка. Все златиусы на одном уровне, а ты нет. Ты другой. Особенный.       Она вздохнула, не собираясь звучать, как признание. В конце концов, личные чувства здесь были очевидны и ей, но Фаенон спросил не про них. — Я скажу тебе, в чем он не прав, и в чëм прав ты. Поиск истины — дело, несомненно, благородное, да и я не могу менять ваши мотивы, только наблюдать, куда они вас приведут. И если абсолютное большинство вас признало мои наставления и выбрало их, то он… Единоличник. Это не плохо, но это факт. Свои, личные мотивы ему всегда были важнее общественных. Надеюсь, то, что он искал, стоило ему всех усилий. Истина, открывшаяся ему, неподвластна мне. Может и к лучшему, а может я и правда уже слишком закостенела в суждениях, чтоб принять новую. Но что касается моих решений… Будь он тысячу раз прав, он так или иначе ставит под угрозу всех. Я не позволю обменять наше общее будущее на его личную цель. А если уж он выбрал путь отчуждения, пусть действует скрытно. Вполне возможно, что отголоски или подтверждения его теории мы ещё увидим.       Тут она улыбнулась и смахнула слезу. — Только никому не говори, что я это сказала.       Фаенон кивнул и поцеловал ей кисть, увлёк к себе. — Ты всегда первой думаешь о других. Я горжусь тебе служить.       Она улыбнулась ему в грудь, трактуя по-своему — считая служащей себя. Но всё же он иногда напоминал, что жизнь состоит не только из пророчеств. Не только воспитанием героя обязаны быть заняты мысли. Не извечным прославлением Мнестии… Фаенон иногда напоминал, что все сущее творится и изменяет мир для людей — и даже если она сама неустанно учила, что центр этого мира не боги, а люди, порой забывала, как те просты, и радости их просты, и мотивы, и устремления. Фаенон казался ей человеком куда больше самих людей.       Запахло камышом. Руки зацепились, улеглись на шее. Щека согрелась под теплом губ. — А Кастория? — Кастория нашла свою судьбу. Если Анаксагор сумел провести её по пути пророчества лучше, чем я, то, стало быть, моё лидерство не так уж и важно. Придёт время, и ты заменишь меня. — Аглая… — Не надо. Ты ведь понимаешь, что мне придётся уйти, — мягко перебила она. — Но обещаю, ты будешь готов.       Смирившись, он попросил взгляда. Аглая ответила — и на взгляд, и на поцелуй. Чаша постепенно очистилась от крови, и больше ничто не напоминало о последних минутах Анаксагора. Высоко над ней блестели скопления звёзд. Керкес и Танатос. Непокорëнными остались лишь два ядра. Отражаясь в прозрачной светлой воде, звезды шептали что-то на древнем языке народа, прославляющего Фагусу. От свистящего шёпота слегка клонило в сон, а по струнам души мерно струилась безмятежность.