Голодного утешит яблоко

      Теперь камни сыпятся в воду, раньше бывшую голубой, ныне — красную. Небо красное, вот-вот расколется на части — как же ничтожны и малы даже силы Кефала, чтоб удержать его осколки. Трещины повсюду — раскалываясь, бремя Титана извергается пламенем. Крошатся стены, задетые метеоритным дождём.       Так знакомо, что даже не больно.       Фаенон ненавидит свою память, обманчиво желающую продаться за светлые воспоминания о прошлом. Сдирая с неё слой за слоем, он вспоминает, что тех слоёв практически неисчислимо. Нет, конец у них есть, реальный, существующий, но всё то необъятное число он вынужден был помнить и прожить. Как это возможно? К нему одному судьба несправедлива, при всей иронии наследия Кефала из одной только справедливости. — Сам становись справедливостью, — шепчет он себе, торопясь бежать вниз, по лестницам Рассветной Вершины.       Похититель Пламени уже готов поспорить за собственную. Так ли он не прав? Так ли право пророчество?       Нет, мысли не для этого.       Вперёд можно лишь бежать, идти, ползти. Мажутся картинки прошлого в единое целое. Безумное число попыток говорит, что и в этот раз всё будет тщетно. Личное безумие всё равно не желает отказаться от самых дорогих и близких.       Кенида, распластавшись, молится разбитому кубу Мехагелиоса. — Он пуст, гнилая ты душа, — хватает Фаенон её за горло. — Ты никого не пощадишь, первородный зверь, — шепчет она, вцепившись в руку. — Культ ведьмы останется без наказания. Наивные твои глаза, Аглая…       Разъярившись, он отшвыривает её через площадь. — Титаны свидетели твоему злу, — верещит она. — Ты обглодаешь наши кости, осквернишь могилы. Зверь-еретик! — Ты безумна, падаль, — ломит он ей шею в сторону. — Твоя смерть не нужна мне, но только так я отмою честь Аглаи. Умойся кровью, как умыла её водой.       Первопроходец не узнаёт его. Фаенон, однако, в момент казни чувствует единство прошлых себя с нынешним. Всё предопределено. Никакого, в самом деле, удовлетворения. Кенида валится, хрипя, лицом в собственную кровь. Её мучения хочется продлить, но он чем-то себя успевает успокоить, вспомнив, что всего-то вымещает гнев на старухе. Сколько их таких? За миллионы повторений число убитых он не может вообразить. Он его попросту не знает. Цикл размелет и её, и других, и следующих других. — Прости мне слабость, друг, — извиняется он, торопясь бежать вниз. — Отмщением я всë ещё не могу поступиться.       Первопроходец молчит, замечая странности в лицах. Всё хаотично — и только он, Фаенон, спокоен и даже как-то медлительно-печален, точно не бежит к спасению, а от него. — Если бы ты знал, сколько раз я уже пробовал.       Его вечный голубой глаз тускнеет, отражая красные метеоры неба. — Мы бежим в никуда. Прости, мой друг, многократно прости, что втянул тебя в вечную, душную петлю. Одно лишь радует — тебя прошлого я не помню, а значит, у тебя одного здесь есть будущее. Не упрямься. Беги с Амфореуса, если сможешь. Мы тут сами глотнем крови. Нет нужды топить в ней странников иных, свободных мест. — Фаенон, — противится Первопроходец, — Освоение с пути не сворачивает. — Пусть так, — скорбь протекает из голоса наружу. — Но упрямство — мой личный крест. Мне больно видеть его на других.       Ступени кончаются. Купальня уже близко.       Проносится вновь обрывок прошлого — одним из первых в памяти всплывает боль от потери Аглаи. В каких-то циклах она погибала первой. В каких-то — доживала до конца, но каждый раз прощание с ней выходило безмерно трагичным и иссушающим душу до чего-то крохотно-малого. Фаенон вспоминал, что из любви и пошёл на это — решился на циклы по вечному обещанию. Уверенный, что больше никогда не полюбит, он убеждал себя забыть, как хорошо спалось в поле. Как далеко заходили детские игры. Как много значили клятвы на мизинцах с богиней того, старого времени… Потом встречал Аглаю, богиню нового времени, и её вкрадчивый голос по спине точно так же водил холодок, а по губам жар. Предавать любовь было чем-то иным — в стократ больнее, чем предать друзей. Спустя миллионы раз гибель Аглаи всё ещё выжигала в груди дыру. — Ты говорила, никогда не оставишь, — злясь, бежал он дальше, — и никогда не бросишь. Но даже там, где именно ты провожала меня к Чаше в последний раз… Я помню. Я всё помню. Всё рушилось точно так же!       Дань Хэн остается позади. Его серебряная чешуя сбрасывает красную воду. Пасть щерится оскалом, пока волны хлестают Похитителя Пламени. — Нельзя запирать вас здесь, — рычит внутри несогласие. — Ваши силы… Освоение… Ваш путь нужно продолжать! Там же тысячи других миров, которым нужна помощь. Не хороните себя на этом клочке отчаяния. Амфореус обречён. — Если тебе нужен кто-то рядом, я буду, — говорит Первопроходец так же серьёзно, как любой из его когда-то остававшихся с ним друзей. — И Мемо со мной.       В голове застревает только что сказанное Скрюллумом — про Герту, про сервер, про фаервол. — И не только Мемо. Ты не один, поверь мне. Не только ты не хочешь катастрофы. — Хорошо, — опускает Фаенон руку в Чашу. — Тогда… — Куда собрался без ядра? — надувается Бартолос, выпрыгнув из письма. — Оно у тебя? — изумлëнно спрашивает Фаенон, на самом деле ничуть не удивившись. Это ведь… Каждый раз так. — Держи, — выплёвывает он, — сложно с ним расставаться, но зато… Зато моя мечта исполнилась. — Какая? — горько смеётся Фаенон, понимая, что ему очень важно услышать, что хотя бы сбудутся мечты других. — Я всё же смог тебя обокрасть, — блаженно закрывает Бартолос глаза. — Да, пожалуй, — продолжает смеяться Фаенон, — но теперь ты погибнешь, не так ли? — Ну и что? С мечтой умирать не страшно. — А Цифер?.. — Мечтой Цифер было угодить Аглае, знаешь ли. А теперь вместо Аглаи ты. Ты украл у неё больше, чем она наворовала за жизнь. Стыдно должно быть. — Пусть простит меня, — виновато улыбается Фаенон. — Спасибо, Загрей. Ты украл конец этой истории. — Если честно, я рад, что его не увижу, — хихикает тот. — Вдруг в новом мире проснется совесть, и мне расхочется красть? Чем я тогда займусь? — Прощай, — забирает Фаенон ядро, и искры его фиолетовой оболочки тают в красном воздухе.       Остаётся только вздохнуть. Чужие надежды на новый мир… Пора снова претворить их в жизнь.       С мечника скоро слетит маска. Кирена обнимет, прямо как во снах — опять всё затопят сожаление и безграничный стыд, что ничем иным, кроме как упрямством, тело вверх не поднимется, не встанет, иссушенное безумием, не пойдёт снова исполнять чужие мечты за неимением своей.       «Я стёр себя из жизни. Я ведь так и хотел — исчезнуть как человек — я и исчез. Что бы сказали вы обе?»       Опуская ядро в чашу, под смех Ликурга он видит их, своих любимых богинь. Может ли он обвинить их? Можно ли обвинить весь мир, воспитавший из него неспособность повернуть, отступить? Не разочаровать других. Завершить начатое.       Молодость должна была вдохновить на свершения. Что ж, у Кирены получилось без труда. Наивность и очарование будущим сплелись в дорогу к нему — и карты в её колоде сами дали ему первую ступеньку. Усмехнувшись, он решил, что нельзя винить всех, кто обещал ему великие свершения. Это ведь естественно — в деревне никто не мечтает до конца жизни собирать колосья. Хоть что-то да будет о мирах, что прячет горизонт.       Зрелость… Зрелость решила раскрыть те лучшие качества, что в нём были. За что же ты так, Аглая? На ласковое слово благодарный ум и не захочет возразить.       Но и правда, это не про обиду на мир, культивировавший небывалый по силам таран к чужой мечте. Это и не про личную наивность сделать счастливыми всех, кроме, по иронии, себя. Отрастив крылья, Фаенон всё ещё не мог понять, из чего они взялись. Какая сила должна заставить его воспарить, продолжить полёт в никуда, в пропасть, в пучину из золотой и красной крови? Акведук сознания отводит её бушующую волну Эону в сердце. Питает изнутри его чаяния разрушить больше и сильнее. — Я создал мир, где нет первопричины жизни, — мечтательно говорит Ликург, — но треклятая Нус не пожелала даже взглянуть, считая такие вопросы неразрешимыми. А вы, господин Фаенон? В чём же была ваша мечта? Угодить каждому в этой жалкой клетке? Жить в пытках за других? Небывалое благородство для надгробного камня. — Этому миру и правда не нужен Спаситель, — отвернувшись от воды, складывает он крылья.       Первопроходец уходит дальше, в белый лучик света. Мемо кружится вокруг него, что-то говорит, смеётся — и вот так богиня прошлого опять берёт в руки будущее, а зрелость и её богиня теперь остаются с ним. Первопроходец — точно он из детства. А Мемо… не хватает только белого серпа. — Эй, это ищешь? — смеётся кто-то снизу. Опустив глаза, он видит, наконец, её. Теплые под пальцами плечи. Маленькая, худая, тонкая, как ивовая веточка. Обнять её теперь важнее всего. Она держит серп, прежде вырывающий у других ядра, а сейчас… Толкающий в грудь что-то ценное, не чужое. — У тебя всë ещё есть сердце, пусть о друзьях ты больше не плачешь.       Обернувшись, вдвоём с Киреной они смотрят, как из белизны шагает кто-то ещё. — Ого… Это она? Какая статная, — хихикает Кирена, — и такая красивая. У тебя есть вкус.       Аглая, подойдя ближе, подает руку. — Твоё рвение — уже достаточная причина для восхищения. Знаешь, если ты отступишь, ты не разочаруешь других. Мы все хотели бы тебе покой. — Перед тобой мне слишком стыдно повернуть, — краснея, влечет он её к себе ближе.       Обнимать их двоих — что-то нереальное, недопустимое к возможному, точно что-то снаружи, великое и сильное, никогда не даст прошлому соединиться с будущим и создать такое вот настоящее. — Вот и нет, — улыбается Аглая, и он понимает, что случайно озвучил мысли. — Анаксагор объяснил мне кое-что… Про тебя. Про прошлого тебя. Про нас, про всех. — Что? — Прошлое — это предыстория, — говорит Кирена, стиснув грудь, как сумела дотянуться. — Предыстория всë делает убедительнее, — продолжает Аглая. — Ты не сворачивал, потому что заложил в себя первопричину. — Я хотел другого будущего для вас. — Будущее — это надежды. Но они тоже не материальны и на самом деле такие же зыбкие, как прошлое. — Что же тогда настоящее? — Смотри, — говорит Аглая, указав под ноги.       Жук, толкающий по склону шар. — Узнаёшь? — Конечно…       Тонкие пальцы Аглаи касаются шара, подхватывают, отнимают у жука, оставляя того растерянно кружиться по земле. В ладони у неё вместо шара золотое яблоко. Со всех сторон блестящее и без единого изъяна. — А вот настоящее. Понимаешь? Не там, наверху тропинки, а здесь. И ты тоже здесь, а не где-то там, в начале дороги, где взял этот шар, и не в конце, куда мечтаешь его дотолкать. Это, — вкладывает она яблоко ему в руку, — теперь твоё. Вот твое настоящее. — Я не знаю, что с ним делать, — смеётся он. — Только толкать. — Не только, — говорит Кирена. — Подумай ещё.       Обняв их двоих, Фаенон тайно загадывает, что хотел бы закончить именно так — не раньше, но и не дальше. Суметь отпустить прожитое и не рисовать надежды увидеть его снова. Держа яблоко, он с улыбкой думает, что повторяет притчу, где лучшие из лучших, самые драгоценные женщины спорят, кто же должен его получить. — Ну так что? — шепчет ему Аглая. — Решил, кому отдашь? — Решил, — сглатывает он ком, и становится легче дышать. — Эй, напарник!       Первопроходец оборачивается у самого края света. — Лови!       Метнув яблоко, он попадает ровно в чужую ладонь. — Это и есть космический бейсбол? — спрашивает Мемо. — Ага, — соглашается Первопроходец. — Самый что ни на есть. Этот трюк я давно освоил. Фаенон! — А? — кричит он. — Будь счастлив! Здесь и сейчас. — Буду! Не волнуйся! — Правда будешь? — подмигивает Кирена. — С трудом верится, — вздыхает Аглая. — Да буду, буду! — смеётся он, обернувшись к ней. — Пойдём, мы покажем тебе Элизию Эйдес. А потом… — Потом я покажу вам Мраморный дворец и сокровища Мнестии. Подберём тебе робу Оронис, — берёт Аглая Кирену за руку. — А если не захочешь старомодные фасоны, я сошью тебе что-нибудь новое. Как тебе лиловый или голубой? — Ого! А что мне больше подойдет? — Сапфировые камни, что ты носишь, в хорошей оправе подчеркнут твои глаза.       Фаенон смеётся, смотря, как две совсем разные стороны его жизни, держась за руки, идут, стуча каблуками, в противоположную сторону от света, общаются на самые разные темы, обсуждают и его.       Он остается стоять, обернувшись — в белизне впереди Первопроходец вместе с Мемо машет ему рукой — и лапкой. Как если бы он, едва вступивший в мир, махал вместе с Киреной своим родным, решившись, наконец, покинуть Элизию Эйдес. — Вот он, настоящий герой, — залегают в уголках глаз тёплые морщинки. — Э-эй, белая башка, — зовёт Кирена, подпрыгивая рядом с Аглаей. — Ты идёшь? Стоишь, как пугало в поле. — Иду, иду, — торопится он к ним.       Они берут его под локти и ведут туда, где свет стирается окончательно. — Бремя быть лучом больше не твоë, — гладит Аглая по руке. — Теперь ты можешь отдохнуть.       Крылья мягко сыпятся вниз, теряя перья. Те, слегка покружившись, рассыпаются в пыль, когда их перестаёт касаться свет.