Зрелость по ошибкам тоскует

      Первый пир Спасителя — в его, должно быть, честь. Празднуют первые успехи. Фаенон не метит в капитаны стражи, но звания покоряются ему одно за другим. Впрочем, празднуют не их, а его особое — занятое, наконец, — место. Место среди круга героев золотой крови.       Фаенон не может вспомнить, ни сколько лет ему было, ни какими на тот момент сложились отношения с друзьями — там было и хорошее, и плохое. Всего понемногу. И неуверенность, и опрометчивая смелость, и искренняя отвага. И стыд за себя, и зависть к другим, и колючее отчуждение. Всё постепенно прошло — скачки души разгладились под трением жизни, но он не перестал неистово стремиться выше. Аглая первой заметила, что, достигая высот, он не отказывался от прошлого — и продолжал уважать и чтить даже те, самые первые ступени, на которые сумел забраться. В нём не говорила гордыня одиночества, мешающая чужую помощь принять и посчитать её обстоятельством душащим и только отравляющим достижения. Наоборот, он принимал помощь охотно и благодарно. Он не гордился собой сверх меры, но и тёплые, а порой даже льстивые слова тоже любил.       Аглая легко поняла, что купит его лестью, но вместо пустых и сладких заверений решила, что обойдется с ним честно — чтоб он, юное, гордое, упрямое и пока что ещё безраздельно мальчишеское воплощение справедливости, посчитал её в первую очередь именно такой, одной с ним крови — справедливой. Уважающей, замечающей в нём лучшее, которое ему, однако, стыдно выпятить напоказ.       Тосты все не кончались. Один из них произнесла как раз она: «За самые сильные плечи в Охеме.»       Сжав под столом его пальцы, слышным только ему словом она шепнула: «За самое благородное сердце.»       Благородность — слово о происхождении. Покраснев, он уставился в стол, догадавшись, что она уже сочла его равным как себе, так и другим.       Потом он выпил за неё, а потом, чтоб не подумали дурного, за каждого своего друга золотой крови, за идейное родство, за идеалы в целом… А потом извинился и попросился уйти, ведь с роду столько не пил.       Ушёл не один — проводил Аглаю до двери, но, повинуясь её не отпускающей руке, шагнул и дальше, за дверь, а потом и за полог её спальни. Прижался плечом к стене ради опоры. — Да ты перебрал, мой дорогой, — лёгкая укоризна Аглаи напомнила про чувство стыда. — Полагаю, да? — неуверенно согласился он, смотрясь в мутный водоворот в своём недопитом кубке. — Извини. — Ничего. Если радуетесь вы, я радуюсь вместе с вами, — пожала она плечами с лёгкой улыбкой и мягким светом в лице, точно достигла какой-то малой, но приятной цели. — Как тебе амброзия?       Фаенон почесал бровь, лукавя с ответом, но всё же признался честно: — Я бы лучше пива.       Она усмехнулась, вспоминая, что ценителем дорогих вин он так и не стал. Были и раньше разговоры на двоих, два кубка, аромат долгой и деликатной вытяжки и его недовольное, искреннее облизывание губ. То ли упрямо не хочет признать, что вкусно, то ли действительно не особо-то к вину тянется.       Золотые ногти цепляют с подноса дольку гуавы — розовенькую, блестящую соком по срезу. Фаенон, особо не церемонясь, закидывает такую же в рот, закусывая кислое вино, потом вторую, третью. Фрукты вкуснее — отставив кубок, он потихоньку уплетает всë блюдо. Аглая наблюдает, тихо сама в себя смеётся. — Все ещё голоден?       Он не находится с ответом. Есть, пожалуй, хочется, но лучше отложить на потом. К ней тянет — и вряд ли она захочет поцелуя после баранины с луком.       Румяный воображаемый барашек спрыгивает с вертела и разбрасывает лук, валяясь в нем поджарыми бочками. Урчит живот. Аглая смеётся. Щеки касается нос, потом нежно треплет над ним её ресницами. — Попрошу принести что-нибудь, — отстраняется с улыбкой. — Стой, — мягко тянет её за одежду. — Потом… — Странная жертвенность, — удивляется она теплу, набежавшему в шею. Его подбородок с парой мягких колючек зарывается в волосы, сбрасывает их назад. Губы поднимаются вверх, пока не коснутся серьги, тянут мочку, заявляя о себе сильнее.       Фаенон мрачно успевает подумать, что голод неразрывно связан для него с любовью. В детстве приходилось терпеть — и кое-кто всегда находил хоть немного еды. Сейчас стерпеть — как дань уважения: проявить очередную стойкость ради… Ради чего? Он хмурится, пока наблюдает, как нагие плечи Аглаи покрываются мурашками. Не так. Скорее, показать, от чего ты готов отказаться ради других. Может, Кирена выросла бы повыше, если б не делилась с ним едой.       Вообще-то неправильно как-то сейчас о ней думать, но никуда не деться — это как уважение к прошлому. Но уважение к настоящему, как залог уважения к будущему, говорит подумать о прихотях другой — той, что с каждым по плечу дыханием сейчас расстаётся понемногу с холодом и равнодушием. Фаенон до сих пор бережёт от других тайну, что рядом с ним Аглая становится иногда эгоистична и требовательна, хоть и с первым же намёком обратно прячется в свою раковину отчуждения и личной растраты в угоду другим. Он искренне не понимает, почему: так же нельзя — раз ей хочется, её желания достойны исполнения. Сдвинув ладонь по шее, Фаенон теснит к себе, огладив пальцем линию челюсти.       Голод уходит на второй план, уступая благодарности.       В конце концов, возвышенные чувства тоже уступают — это больше не про долг или какой-то обмен хорошим на хорошее. В конце концов, она ведь женщина. Очень красивая женщина, самая красивая из всех, что доводилось видеть — он не знает, как выглядит настоящая богиня Романтики, но в самом деле считает, что именно так. Что-то невозможно в том жестокое — ну не может быть, чтоб простой деревенский парнишка так похабно трогал божественное изваяние, благословляющее и порицающее одновременно.       Она целует так, что спорить не хочется — выходит только продолжать шагать, следовать друг за другом, то ведомыми, то ведущими — он явно ощутит себя неблагодарным, непослушным, виноватым, если откажет ей в желаниях. Правильно ли? В душе безгранично больно, что даже любя, он стремится не разочаровать, в свою очередь себе из любви не забрав ничего.       Аглая, в общем-то, умнее.       Нежно треплет волосы, ласкает по спине — надеется пробудить хоть немного личных желаний. Удаётся легко — тело ей отзывается, уверенное, что в руках богини удовольствие безгранично. Так и есть.       Она не пользуется ничем из собственной божественной природы — не тянет ни нитью, ни благословляет золотом из пальцев, ни общается с ним на языке Мнестии — сейчас она самая обычная женщина, и, наконец-то, ему удаётся к ней приблизиться, больше не задумываясь ни о морали, ни о положении в обществе — это всё ещё неправильно, но теперь как будто легче и проще. Фаенон вдруг себе признаётся что обычный голод куда слабее этого чувства. Аглая безукоризненно довольна его отдачей — и без всяких наград, и без покровительства; чувство в обмен на чувство приносит ей долгожданную, равноценную взаимность, а соглашаясь с собой, с волной внутри, желающей прикосновения такой же волны, она, наконец, приближается к человеческому и земному. Он чтит её, в самом деле, по-особенному, но общение с богиней он выстраивает, не основываясь на её божественности.       Аглая догадывается, что он смущён жажды приблизиться к богу — мягко ему показывает, что смущена и сама: спуститься вниз, до простого крестьянского мальчишки, счесть его мягче, нежнее сердцу, чем учение Мнестии… Он смеётся, что не может быть Проклятым Мнестией, раз богиня удостоила его таким общением. Аглая, улыбнувшись, подумает, что его обозвали Проклятым лишь из зависти, из понимания, что доступно ему больше остальных, а проклятие — никакое не проклятие, а всего-то взор богини, на него обращённый пристально, любовно и неотвратимо. Вкус в одежде тут совершенно ни при чём. У всяких царей и героев легенд всегда была прислуга — хранить их оболочки, в том числе одежду. В этом смысле она чувствует себя ближе и роднее, раз может позаботиться о чëм-то, что неподвластно ему.       Она не чувствует себя служанкой пророчеству — оно тут отступает и отдаёт свои права. Единственное, что в моменте становится важнее — служить не столько вымышленной цели, сколько настоящему её воплощению. Реальному, существующему мужчине. Кроме того, любовнику и другу. — Прости, — бормочет он ей в шею, — я пьян и делаю что-то неправильное.       В отражении её глаз Фаенон может разглядеть своё поплывшее лицо, но выбирает смотреть в глаза, а не на себя. Мрачно и полупьяно он ещё может задуматься, что это бессмысленно — но, с другой стороны, задумывается, что каждый первый наверняка думает так же: что нет никакого смысла смотреть в её акварельную бирюзу, надеясь, что та осветится каким-то ясным откровением, а Мнестия заговорит с тобой прямолинейно и открыто. Не стоит мнить себя жрецом, читающим божественный след — как и не стоит, наверное, по-рабски склоняться, полагая, что вызовешь её гнев. Отношение к ней человеческое, простое — это и изумляет её, казалось бы, неспособную больше ничему удивиться: в богине он тоже сумеет усмотреть и подругу, и любовницу, и сестру, и мать, а странную, но приятную, выверенную пропорцию из уважения, почтения, дурачества, обожания, смирения, непокорности, временной слабости, временной силы и многих других оттенков, что принимает обращение к ней, Аглая пришивает к сердцу самой прочной нитью.       Он не может думать, что у неё самая мягкая кровать из всех, что доводилось видеть и касаться. Не может задуматься, сколько здесь мрамора и золота. Скольких трудов стоило расшить и покрывала, и гобелены, и расписать фресками стены, и вырастить у фонтана прямо посреди спальни тот тропический сад, где, светя друг другу, кормятся светлячки и отдыхают пчёлы. Где цветы сплетаются с лианами и создают тени. Где ткани, легко играя с ветром, придают её спальне прозрачный и безмерно ангельский вид. Стиснув её, потом огладив нежнее, чем торопятся спьяну схватить пальцы, он глупо вспоминает, как забрасывал Кирену на себя, ведь сено слишком кололось и царапалось, чтоб сбросить её вниз. По привычке он сделал так же — и Аглая, смущëнная, вовсе не обиженная, ревнивая и расстроенная, сразу догадалась, что, испытав лишений, своё имущество он научился беречь, близких — ценить, а любовниц… Ну, вот сейчас и проверит догадки.       Смущенный, он кашлянул, пропустив её ладонь освободить от ремня на плаще, и как-то рассмеялся над собой и над прежним ужасом оказаться с ней, вот так, один на один. Давно ведь понятно, что любит, а теперь… — Это благословение такое? — Не для каждого, если ты об этом, — полуприкрыла Аглая ресницы, и золотой блеск на её слегка раскосом взгляде почти ослепил собой. — Завтра ты забудешь, а я решу, что перебрал? — Завтра ты наконец-то выспишься без тревог посреди ночи.       Он кивнул, закрыв глаза, придвинулся ближе. Решил не спрашивать, откуда ей известно — что, впрочем-то, было глупо само по себе: ей известно всё. Наверняка и то, как тянется во сне рука обнять подушку, лишь бы не спать одному. — Ладно, — согласился он просто и глупо, смирившись, что дальше отступать некуда. Плечи утонули, примяв к простыне подушку, и тëплая, благородно и сладко пахнущая кожа Аглаи накрыла его собой, впервые совершенно нагая, без золота на шее, без колец, без венца, без всякой иной преграды, и ничего больше не осталось: только прилипнуть к ней своей и быть одним целым, насколько хватит в уставшем теле сил.       Для себя он назвал её богиней, стерегущей сон — впервые с юности, с разбитого, утонувшего детства, он крепко спал, держа в руках свой новый оберег.       Оберег? В этот раз Аглая обернулась именно такой формой.       Браслет ещё утром подобрал с постели, скрутив вокруг пальца. Принялся одеваться. — Поверить не могу, что ты ушла.       «Что вы обе ушли.»       Он ещё не успел с ним свыкнуться, принять, что десять бусин на золотой нити — теперь её новое воплощение, как она уже летела вниз, в кипящую пропасть, и только что её нежная, бережная магия из последних от ядра искр сплела упругую сеть, чтоб спасти жизнь ему и его друзьям, смягчив падение. Нити лопнули, и Фаенон догадался, что увидел подлинную смерть — смерть всех её начинаний, ведь у них больше нет продолжения в этом мире. Только он сам, как надежда. Как преемник. Как залог будущего. — Вот и всё, — подкосились его локти. — Всё, что мне от тебя осталось? Только память? — Не только, — прошептала ему Мнестия. — Я останусь на твоих плечах.       Кивнув, он поднялся, преодолев очередной слом — преодолев, но не забыв. Позже он поймет, что она имела в виду. Поймет и то, как потерять будет вынужден всех — уже смотря, как затылок Гиацины прячется под шапочкой, как вьётся короткими волосками, выпавшими из проборов на два хвоста, он смутно вспоминает очертания прошлого. Она тоже погибнет так или иначе. Всех не сберечь, не спасти. Только вот... Загадочных друзей из-за завесы небес он не помнит ни в одном из прошлых циклов. Возможно, это их шанс.       Возможно, это и его шанс — на другую жизнь. Совсем другую — где ладони больше не будут прощаться с самым дорогим. Где венок героя не будет так тяжëл, а разлука — так остра и прицельно точна, чтоб вскрывать грудину прямо над сердцем и заживо потрошить. — Пойдём, — смирившись, утешает он Первопроходца. — Сейчас нет времени жалеть. — Фаенон, — хочется тому что-то сказать. — Потом, — отмахивается он. — Скорбь прибереги напоследок. Беги вверх. Мы увидим рассвет, пусть и ценой всего.       Камни, срываясь с потолка, вверх подбрасывают раскалённое золото.       «Руины — конец всего, — думается внутри мрачно и совершенно согласно с выводом. — Так и есть. Я — живой надгробный камень своим близким. Так уж ли важно, что дальше? Так ли мне нужно, чтоб меня помнили? Всё пустое, сотни раз прожитое. Я же знаю, что лучшего применения золотой крови нет — только отлить из неё новый мир по подобию всех прошлых. Все ваши идеи, все детали, все образы — всё про вас помню. Нельзя ни забыть, ни отринуть… И только себя я предпочёл бы стереть и больше не вспоминать, ведь вы… Как были прекрасны, так и остались. А я, обещая стать лучше, остался там же, где и был. Сколько ещё попыток я сделаю, чтоб пересилить, перешагнуть свои обещания? Отказаться от них, потому что на самом деле я жалок и слаб? Всё, что я делаю — лишь бессмысленно множу скорбь, смотря на страдания из раза в раз.»       И, тем не менее, рассвет не где-то на горизонте. Рассвет в его руке — сверкающий, свергающий Титана Неба, запечатывающий грозы, примиряющий небо с землей. Рассекающий надвое время прошлое и время будущее — сейчас, в настоящем, он может только быть стойким, и пусть если и этого недостаточно, подлинному пламени больше неоткуда взяться, кроме как из сердца, полного чужих надежд.       Черпать больше неоткуда — только из недр себя самого. — Если и этого не хватит, то я сам стану пламенем зари нового дня!