Глава 2

Даниэль.

      Проснулся я с тяжелой головой и неприятным осадком на душе. Сны, липкие и тревожные, как паутина, все еще цеплялись за края сознания: бледное лицо Изабеллы Родригес, черная фигура монахини, растворяющаяся в тумане, кладбищенские кресты, переплетающиеся с символом белой лилии… Даже яркий луч солнца, пробившийся сквозь щель в ставнях, не мог разогнать гнетущее предчувствие беды.       Первым делом я, словно зачарованный, вытащил из кармана ключ. В свете дня он выглядел еще более древним и загадочным. Темный, почти черный металл, холодный как могильная плита, отливал странным, матовым блеском. Я повертел его в руках, пальцы невольно ощупывали каждую извилину, каждую деталь изысканной рукояти. Символ лилии, выгравированный с поразительной точностью, словно оживал под моими пальцами. Кто создал этот ключ? Какой замок он должен открыть? И какую тайну хранит белая лилия – символ чистоты и… смерти? Вопросы вились в голове назойливым роем, не давая покоя.       Вернувшись вчера вечером в гостиницу, я застал сеньору Долорес в общей гостиной. Она сидела у камина, погруженная в свои мысли, и огонь отбрасывал причудливые тени на ее лицо. Заметив меня, она подняла голову и без слов протянула сложенный лист пергамента, который оказался картой Пуэнте-Виехо.       Развернув карту, я почувствовал, как пожелтевший от времени пергамент шелестит под моими пальцами. Передо мной лежал Пуэнте-Виехо, словно на ладони: извилистые улочки, крошечные домики, прижавшиеся друг к другу, церковь с высокой колокольней, устремленной в небо… И монастырь, отмеченный на самом краю карты едва заметной точкой, словно кто-то пытался стереть его с лица земли. Меня поразило, что в материалах дела о нем не упоминалось ни словом. Неужели местная полиция настолько некомпетентна, что просто не сочла его заслуживающим внимания? Или здесь что-то нечисто? Внутренний голос подсказывал, что именно в этом забытом Богом месте кроется разгадка таинственных исчезновений.       Отгородив себя от тревожных мыслей, я разложил на столе все материалы дела, которые мне удалось собрать. Шесть фотографий – шесть жизней, оборванных так внезапно и жестоко. Мне нужно было увидеть их все вместе, чтобы понять, есть ли между ними какая-то связь, кроме самого факта исчезновения.       Я превратил унылую стену своего номера в импровизированную доску расследования, прикрепив фотографии жертв канцелярскими кнопками. Под каждым лицом – краткая, но леденящая душу история: имя, возраст, род занятий, место, где оборвалась жизнь, и безжалостный вердикт судмедэксперта.       Эстебан Лопес, тридцать два года, механик, найден в заброшенном доме, травма головы, алкоголь в крови… София Перальта, двадцать четыре года, флорист, на берегу реки, удушение… Хуан Карлос, сорок пять, плотник, у обрыва, множественные травмы… Лусия Ривера, тридцать, журналистка, в подвале, отравление… Мигель Сандовал, тридцать восемь, крестьянин, на заброшенной стройке, травмы, следы животных… и наконец, Кармен Эскобар, двадцать девять, медсестра, повешена в библиотеке… Шесть трагедий, шесть различных сценариев.       Мой взгляд блуждал от одного лица к другому, цепляясь за детали, пытаясь найти связь между этими застывшими масками смерти. Разные люди, разные судьбы, разные способы ухода из жизни… И все же что-то неуловимое, словно тонкая паутинка, объединяло их. Незримая нить, за которую я никак не мог ухватиться, скользила сквозь пальцы, дразня и ускользая. Что это? Место? Время? Или что-то гораздо более темное и зловещее?       Я провел рукой по подбородку, чувствуя, как напряжение стягивает мышцы. Случайные смерти? Серийный убийца? Пока все версии казались равновероятными, вися в воздухе утренней дымкой неизвестности. Но интуиция, этот внутренний компас, редко меня подводивший, твердила, что разгадка где-то рядом, мерцает, словно роса на траве в первых лучах солнца. Нужно только внимательно присмотреться, найти недостающие звенья, соединить все кусочки головоломки. И ключ, найденный на могиле Изабеллы Родригес, наверняка был одним из этих кусочков.       Решение пришло мгновенно – нужно поговорить с алькальдом.Возможно, у него есть какая-то информация, которой он не поделился с полицией. Я вышел из номера и направился к зданию муниципалитета. Утро в Пуэнте-Виехо было свежим и прохладным. Солнце, только-только вставшее из-за зубчатых вершин гор, заливало узкие улочки золотистым светом. Воздух, еще не успевший нагреться, был наполнен ароматом свежеиспеченного хлеба и цветущего жасмина. Дома, сложенные из грубого камня, отбрасывали длинные тени на мостовую. Открытые окна и двери позволяли заглянуть в жизнь деревни: где-то слышался детский смех, где-то звенела посуда, где-то доносился приглушенный разговор. Но даже эта обыденная утренняя суета не могла развеять гнетущее чувство тревоги, витавшее в воздухе. Здание муниципалитета, свежевыбеленное, словно накрахмаленное, резко выделялось на фоне остальных, потемневших от времени, построек. Чтобы добраться до него, нужно было пересечь старый каменный мост, перекинутый через глубокое ущелье. Я ступил на шершавые плиты, ощущая, как под ногами гулко отдается каждый шаг. Внизу, в головокружительной глубине, стремительно несла свои воды горная река, ее рокот поднимался вверх, смешиваясь со щебетанием птиц. Взгляд невольно приковался к этому бурлящему потоку, к острым камням, выступающим из воды. Неприятный холодок пробежал по спине. Внезапно вспомнились слова судмедэксперта о теле Софии Перальта, найденной на берегу… Я поспешно отвел взгляд, стараясь отогнать мрачные мысли. Небольшая площадь перед муниципалитетом была пустынна. В центре ее стоял старый фонтан, в чаше которого, словно осколок неба, отражалось утреннее солнце. Тишина, нарушаемая лишь журчанием воды и пением птиц, казалась обманчивой, хрупкой, готовой в любой момент разбиться. Поднявшись по ступеням, я остановился перед тяжелой деревянной дверью, собираясь с духом.       За тяжелой деревянной дверью меня встретила прохладная тишина и полумрак, словно я переступил порог не в здание муниципалитета, а в старинный склеп. Интерьер поражал своей строгостью и какой-то тяжеловесной внушительностью: стены, обшитые темными деревянными панелями, поглощали свет, массивная мебель с вызывающе красной обивкой казалась вырубленной из цельного куска красного дерева, тяжелые портьеры на окнах плотно задернуты, не пропуская ни единого луча солнца. Воздух был густым и неподвижным, пропитанный запахом старой бумаги, пыли и воска, словно здесь десятилетиями ничего не менялось. Каждый мой шаг отдавался гулким эхом в длинном коридоре, устланном ковром с выцветшим, почти стертым временем, орнаментом. Портреты бывших алькальдов, в строгих черных костюмах и с непременными тяжелыми цепями на шее, словно ожившие тени прошлого, смотрели на меня свысока со стен, их взгляды, казалось, пронизывали насквозь, оценивая и осуждая. Я прошел мимо череды закрытых дверей, на которых поблескивали начищенные до зеркального блеска таблички с именами чиновников, чувствуя себя все более неуютно под этим пристальным вниманием. В самом конце коридора, словно в конце тоннеля, находился кабинет алькальда. Дверь была чуть приоткрыта, и оттуда доносились обрывки приглушенного разговора, добавляя еще больше таинственности царившей здесь атмосфере. Я робко постучал, и, получив короткое «Войдите!», переступил порог.       Кабинет алькальда был обставлен с той же тяжеловесной роскошью, что и весь муниципалитет. Массивный стол из темного дерева занимал почти всю комнату, на нем громоздились стопки бумаг, папки и книги. За столом, в высоком кожаном кресле, сидел сам алькальд – дон Эстебан Веласкес. Это был мужчина лет шестидесяти, с крупным, мясистым лицом, обрамленным седыми, коротко стриженными волосами. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, казалось, всё видели и всё знали. Тонкие губы были плотно сжаты, придавая его лицу выражение суровой непреклонности. На нём был темно-синий костюм, белая рубашка и галстук в тонкую полоску. На толстом пальце правой руки блестело массивное золотое кольцо с печатью. Он медленно поднял на меня взгляд, словно пытаясь вспомнить, где он меня видел. Затем словно прозрев, дон Эстебан на стул перед столом.       — Присаживайтесь, — его голос оказался неожиданно низким и густым, как старый херес. — Вы, должно быть, Даниэль? Слышал о вашем… деле.       Я сел, чувствуя себя неловко под тяжелым взглядом алькальда.       — Да, дон Эстебан, — подтвердил я.       — Как добрались до Пуэнте-Виехо? Дорога, знаете ли, не самая лучшая.       — Благодарю вас, все в порядке, — ответил я, стараясь говорить ровно и спокойно, хотя внутри все сжималось от напряжения. — Горы, конечно, впечатляют.       Алькальд слегка улыбнулся, отчего его лицо стало казаться еще более суровым.       — Пуэнте-Виехо — старый город, с историей, — произнес он, откидываясь на спинку кресла. — Надеюсь, он вам нравится? Хотя в последнее время… — он сделал паузу, словно подбирая слова, — события, происходящие здесь, мало способствуют приятному отдыху.       — Именно поэтому я здесь, дон Эстебан, — сказал я, решившись перейти к сути. — Меня интересуют подробности о… жертвах.       Тяжелый вздох алькальда повис в тишине кабинета, словно грозовая туча. Он откинулся на спинку массивного кресла, потер переносицу, словно отгоняя назойливую муху.       — Мрачное дело, — пробормотал он, голос его был хриплым, как шелест сухих листьев. — Начнем с Эстебана Лопеса, первого…       — Да, с него, — подтвердил я, щелкнув кнопкой ручки и раскрывая блокнот. — Каковы обстоятельства?       — Нашли его в старом заброшенном доме, — дон Эстебан нахмурился, морщины на его лбу стали глубже, словно борозды на иссохшей земле. — На окраине города. Травма головы, следы борьбы. Судя по вскрытию, изрядно выпил перед смертью.       — Когда обнаружили тело? Что известно о его последних часах?       — Рано утром, — алькальд неопределенно махнул рукой. — Местные мальчишки наткнулись… играли там. Говорят, накануне Лопес крепко закладывал за воротник в «Трех колоколах». Он, знаете ли, был… как бы это помягче сказать… большой любитель выпить.       — Были подозреваемые? — я старался не отставать, быстро записывая.       Алькальд покачал головой, тяжелая золотая цепь качнулась на его шее.       — Сначала списали на несчастный случай. Мало ли, пьяный, споткнулся, упал… Но потом, когда стали появляться другие… стало ясно, что это не просто так.       — Другие жертвы… — я поднял взгляд от блокнота. — Смерть наступала при похожих обстоятельствах?       — Увы, нет. Всё как будто… хаотично. София Перальта, двадцатичетырёхлетняя флорист, найдена на берегу реки. Удушение. Никаких других видимых травм. Потом Хуан Карлос, сорокапятилетний плотник. Сброшен с обрыва. Множественные травмы, следы борьбы… И словно этого мало, Лусия Ривера, журналистка, тридцать лет. Нашли её в подвале старого здания. Отравление. Даже следы какого-то вещества на коже остались. И Мигель Сандовал, тридцать восемь лет, крестьянин. Его тело обнаружили на заброшенной стройке. Множественные травмы, следы борьбы… и, что странно, следы животных на одежде.       Дон Эстебан замолчал, тяжело вздохнул, словно ему не хватало воздуха. Его лицо приобрело землистый оттенок.       — А потом… — он сглотнул, — Кармен Эскобар. Двадцать девять лет. Медсестра. Нашли её… в библиотеке. Повешенной. Среди книг… Представляете? В библиотеке! — в его голосе послышалась дрожь. — Асфиксия. Никаких других повреждений.       — Шесть жертв… за какой период? — мой голос едва не сорвался.       — Три месяца, — дон Эстебан подался вперёд, опираясь локтями на стол, его взгляд был тяжелым, как грозовые тучи над городом. — Три месяца кошмара, Даниэль. Город парализован страхом. Люди боятся выходить на улицу после заката. Туристы бегут, словно от чумы. Наша репутация… разрушена.       Я молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Шесть жертв. Шесть разных способов убийства. Хаотичный набор смертей, лишенный всякой логики. Случайность? Серия совпадений? Нет. Это невозможно.       — Есть что-то, что связывало этих людей, дон Эстебан? — спросил я, цепляясь за призрачную надежду найти хоть какую-то зацепку в этом лабиринте ужаса.       Алькальд покачал головой.       — Пока ничего. Абсолютно ничего. Разные люди, разные профессии, разные привычки… Полиция работает, но… сами понимаете, Пуэнте-Виехо — маленький городок, ресурсы ограничены. У нас один следователь на все про все, и тот совсем зелёный. Поэтому я и обратился… к вам.       — Библиотека, — произнес я, возвращаясь к самой странной, на мой взгляд, детали. — Вы сказали, Кармен Эскобар нашли повешенной… в библиотеке?       Дон Эстебан вздрогнул, словно от неприятного воспоминания.       — Да, — его голос был едва слышен. — В городской библиотеке. Представляете? Среди книг… Ужасное зрелище. Мы её закрыли, конечно, после… инцидента. До сих пор опечатана.       — Я хотел бы осмотреть её, — сказал я, — Возможно, там найдется что-то, что упустила полиция.       Алькальд задумался, потирая подбородок. Тень от его руки легла на стол, скрыв на мгновение пятно от пролитых чернил.       — Что ж, — проговорил он наконец, — доступ туда закрыт, но для вас я сделаю исключение. Когда планируете осмотр?       — Немедленно, — отрезал я, чувствуя, как нетерпение подстегивает меня. Каждая минута промедления казалась вечностью.       — Прямо сейчас? — Дон Эстебан приподнял бровь, словно удивленный моей поспешностью. — Что ж, как вам будет угодно. Библиотека находится на площади Святой Анны, рядом с церковью. Огромное серое здание, мрачное, как склеп, — не промахнетесь. Синьор Эрнандес, наш библиотекарь, встретит вас там. Он… скажем так, немного… эксцентричный после всего случившегося. Сдал он сильно. Но ключи у него. Найдете его у фонтана, он обычно там голубей кормит. Своеобразная у него терапия.       — Благодарю вас, дон Эстебан, — коротко кивнув, я вышел из душной мэрии.       Солнце изливало на Пуэнте-Виехо раскаленный воздух, превращая город в подобие печи. Каждый шаг по мостовой отдавался в голове пульсирующей болью. Площадь Святой Анны, если верить скупым указаниям алькальда, была где-то рядом. Я пересек рыночную площадь. Торговцы, измученные зноем, бессильно обмахивались веерами, а их товары, покрытые тонким слоем пыли, казались подношениями забытому богу солнца. От жары я ослабил галстук, пытаясь хоть немного облегчить дыхание. Мимоходом бросил взгляд на небольшую часовню. Выцветшие фрески на ее стенах, изображавшие святых, казались призраками, ищущими спасения от беспощадного зноя. Свернул в узкую улочку, где меня окутала благословенная тень. Прохлада приятно остудила разгоряченную кожу.       В конце улицы высилось массивное серое здание библиотеки, словно гигантский надгробный камень у подножия изящного шпиля церкви. На крохотной площади перед ней тихо журчал фонтан, окруженный стайкой воркующих голубей. На скамейке, сгорбившись под тяжестью невидимого груза, сидел пожилой мужчина, кроша хлеб в жадные птичьи клювы. Синьор Эрнандес.       Я подошел к нему. Старик поднял голову, и в его глазах я увидел бездонную печаль, словно отражение всех тех историй, что хранились за тяжелыми дверями библиотеки. Печаль, густая, как чернила, которыми писались эти истории.       — Синьор Эрнандес? — спросил я, мой голос прозвучал неожиданно громко в тишине площади.       Он медленно кивнул, словно каждое движение давалось ему с трудом, его взгляд по-прежнему был прикован к голубям, словно в их суетливой жизни он искал ответы на свои вопросы.       — Дон Эстебан Алькальд направил меня к вам, — продолжил я, доставая из кармана полученную от мэра записку. — Мне нужно осмотреть библиотеку.       В глазах старика мелькнул страх, быстрый, как удар молнии, смешанный с мучительным недоумением. Он словно проснулся от тяжелого сна и не мог понять, где находится.       — Библиотеку? — прошептал он хриплым голосом, словно это слово было не просто названием здания, а тяжелым проклятием. — Зачем? Его голос дрогнул, словно он боялся услышать ответ.       — Расследование, — коротко ответил я, понимая, что подробности только усилят его тревогу. — Мне нужно увидеть место… где это случилось.       Синьор Эрнандес вздрогнул, словно от удара. Он обхватил голову руками, пряча лицо. Птицы, потревоженные его резким движением, взметнулись в воздух.       — Там… там больше нет ничего, — прошептал он, его голос дрожал. — Пустота… только пустота…       — Тем не менее, мне нужно увидеть это своими глазами, — настоял я. — Вы можете дать мне ключ?       Старик медленно поднял голову. Его глаза были пусты и безжизненны. Он молча достал из кармана связку ключей и протянул мне дрожащей рукой. Тяжелый железный ключ, холодный на ощупь, лежал на моей ладони.       — Второй этаж, — прошептал синьор Эрнандес, — читальный зал… в дальнем конце… Там…       Он не договорил, снова опустив голову и закрыв лицо руками. Я чувствовал, как от него исходит волна скорби и отчаяния.       — Спасибо, — тихо сказал я.       Не дожидаясь ответа, я повернулся и направился к тяжелым дубовым дверям библиотеки. Ключ, холодный и тяжелый, лежал в моей руке, словно ключ от врат ада. Вставив его в замочную скважину, я повернул. С протяжным скрипом, словно стон замученной души, дверь поддалась.       Внутри библиотеки царил полумрак и затхлый запах старой бумаги и пыли. Солнечный свет, проникающий сквозь высокие, стрельчатые окна, рассеивался в воздухе, создавая причудливые узоры на толстом слое пыли, покрывавшем все вокруг. Воздух был тяжелым и неподвижным, словно время здесь остановилось. Высокие стеллажи, уходящие под самый потолок, были забиты книгами в кожаных и тканевых переплетах. Корешки, истертые временем, хранили на себе следы прошлых веков. Посреди зала стояли массивные дубовые столы, окруженные потертыми стульями. На одном из столов лежала раскрытая книга, словно кто-то только что читал ее, но был вынужден внезапно прерваться.       Поднявшись по скрипучей деревянной лестнице, я оказался на втором этаже. Здесь было еще темнее и тише. Читальный зал, расположенный в дальнем конце, был погружен в полумрак. Пылинки, танцующие в лучах света, проникающего сквозь грязные окна, казались крошечными призраками, кружащимися в безмолвном танце. Ряды столов и стульев стояли в идеальном порядке, словно ожидая своих читателей. Но читателей здесь не было. Только тишина и запах пыли, и ощущение чего-то тяжелого, нависшего в воздухе. Я сам не знал, что именно хочу найти. Какую-то зацепку, какой-то ключ к пониманию того, что произошло в этом месте. Неуловимое чувство тревоги вело меня вперед, словно невидимая нить, связывающая меня с тайной этой библиотеки.       На одном из столов лежала раскрытая книга. Я подошел ближе, стряхнув пыль с обложки – сборник стихов местного поэта, безнадежно сентиментальный и совершенно непримечательный. На другом столе, под толстым слоем пыли, словно под саваном, покоилась еще одна книга. Роман, судя по выцветшей обложке, из тех, что читают, чтобы забыться. И тут мой взгляд зацепился за небольшой, плотно сложенный листок бумаги, зажатый между страницами на подобие засушенного цветка. Я осторожно, словно боясь разбудить спящего духа, вытащил его. По бумаге пробежали трещины от времени. Это была предсмертная записка.       Почерк неровный, дрожащий, словно рука писавшего билась в лихорадке. "Они все равно найдут меня. Я слишком много знаю. Они не остановятся ни перед чем. Лучше умереть, чем жить с этим грузом… с этим проклятым знанием. Простите меня…" Подпись: "Кармен Эскобар".       Записка не объясняла ровным счетом ничего, а лишь уплотняла туман тайны, добавляя новые вопросы к уже имеющимся. Кто "они"? Что такого сокрушительного знала эта несчастная медсестра с дрожащей рукой и обреченным сердцем? И каким образом ее смерть, ее отчаянный шепот из прошлого, связана с этим местом, с этой тихой, пыльной библиотекой, забытой временем и людьми? Я перечитал записку еще и еще раз, вглядываясь в каждую букву, словно в них был зашифрован секретный код. Но там были только чистый, неразбавленный страх и бездна отчаяния. Слова, написанные рукой обреченной женщины на краю бездны. Слова, которые теперь жгли мою ладонь холодом смерти.       Библиотека молчала, гробница знаний, хранящая свои секреты под толстым слоем пыли и тишины. Я бродил между стеллажами, как призрак, заблудившийся в лабиринте чужих жизней, чужих историй, навеки заключенных в переплеты бесчисленных томов. Мой взгляд скользил по корешкам, выискивая нечто неуловимое, сам не зная что. Искру истины в океане забвения. Подсказку, знак, откровение…       И тут, словно удар молнии в кромешной тьме, память выхватила из небытия образ ключа, найденного мной вчера на старом городском кладбище – месте покоя и шепота призраков. Я достал его из кармана. На потемневшей от времени рукояти ключа была выгравирована лилия – изящный, царственный цветок, но в этом контексте зловещий, тревожный. Этот символ, словно клеймо, преследовал меня с момента находки. Неужели он каким-то образом связан с трагедией Кармен, с ее отчаянным криком в пустоту?       Я начал методично осматривать стеллажи, каждый сантиметр стен, словно одержимый, выискивая малейший намек на присутствие лилии. На корешках книг, на пожелтевших страницах старинных гравюр, висевших на стенах, словно застывшие призраки прошлого. Лилия… символ чистоты, невинности, королевской власти… Но здесь, в этой атмосфере затхлости и отчаяния, она казалась извращенной, кощунственной. Словно насмешка судьбы над трагедией, разыгравшейся в этом забытом Богом месте.       После долгих, мучительных поисков, мой взгляд, наконец, упал на небольшой, неприметный шкафчик, затерянный в углу зала, словно стыдившийся своего существования. На его дверце, под толстым слоем пыли веков, едва различимо проступало выцветшее изображение лилии. Точно такой же, как на ключе. Сердце забилось чаще, словно предчувствуя близость разгадки. С замиранием дыхания я вставил ключ в замочную скважину…       Ключ вошел в замочную скважину с мягким щелчком, словно приветствуя своего хозяина после долгой разлуки. Я повернул его. Скрип ржавых петель разорвал тишину библиотеки, словно крик испуганной птицы. Внутри шкафчика, на пожелтевшей от времени бархатной подкладке, лежала толстая книга в кожаном переплете. Не роман, не сборник стихов, а нечто гораздо более ценное и загадочное.       Я осторожно достал книгу. Кожаный переплет был потерт и местами потрескался, но страницы, хоть и пожелтевшие, были на удивление хорошо сохранившимися. На первой странице, выведенная аккуратным, каллиграфическим почерком, красовалась надпись: "Летопись Пуэнте-Виехо". Почему эта летопись была спрятана? От кого? Что в ней такого важного, что её нужно было скрывать от посторонних глаз? Вопросы роились в моей голове, словно потревоженные пчелы.       Я начал осторожно перелистывать страницы, ощущая под пальцами шероховатость вековой бумаги. Первые записи были вполне обыденными: рождение близнецов в семье мельника, богатый урожай винограда, строительство новой часовни. Вся жизнь маленькой деревни, со своими радостями и горестями, представала передо мной в виде коротких, лаконичных заметок. Свадьбы, похороны, мелкие ссоры, крупные праздники – всё было зафиксировано скрупулезным летописцем.       Постепенно, по мере того, как я углублялся в чтение, записи становились всё более странными и тревожными. Рассказы о необъяснимых болезнях, о пропавших без вести людях, о странных огнях, видневшихся по ночам в горах. Атмосфера летописи становилась всё более гнетущей, словно над деревней сгущались тучи.       И вдруг, среди записей о необычно холодной зиме и падеже скота, я наткнулся на знакомое имя. Изабелла Родригес. Сердце екнуло. Изабелла… Что она делала в этой летописи? Какую роль она играла в этой истории?       Заголовок "Летопись Изабеллы Родригес", выведенный аккуратным каллиграфическим почерком, открывал трагическую историю. В девятнадцатом веке, в тихой деревушке Пуэнте-Виехо, жила девушка неземной красоты – Изабелла Родригес. Её дни текли размеренно и спокойно, пока однажды роковой поход в лес за целебными травами для больной матери не изменил всё навсегда.       Летописец подробно описывал, как Изабелла, завлеченная шелестом листвы, углубилась в густую чащу. Там, в тени деревьев, на неё напало неизвестное существо. Истерзанную и без сознания, с глубокими ранами на теле, её нашли жители деревни. Местный лекарь долго боролся за её жизнь, но надежда таяла с каждым днем.       Чудом Изабелла выжила. Но излечение имело свою цену. Она вернулась преображенной, её красота стала пугающе яркой, почти потусторонней. Волосы, прежде темные, теперь пылали огненно-рыжим пламенем, а глаза, некогда лучистые, напоминали два кроваво-красных уголька. С её возвращением в Пуэнте-Виехо пришла череда ужасных событий. Сначала находили мертвый скот, изуродованный странными, похожими на укусы, ранами. Потом начали исчезать люди. Тела немногих найденных летописец описывал с нескрываемым ужасом: те же зловещие раны, и полное отсутствие крови. Холод страха сковал деревню.       Вскоре поползли шепотки о "кровавой красавице", о проклятии, павшем на Изабеллу после нападения зверя. Паника с каждой новой жертвой нарастала, превращаясь в слепую ярость. В отчаянии, не ведая иного способа прекратить кошмар, жители Пуэнте-Виехо схватили Изабеллу и на главной площади предали её огню, надеясь, что пламя очистит деревню от непонятного зла.       Меня охватил леденящий ужас.Руки дрожали, когда я лихорадочно делал заметки в своем блокноте, стараясь запечатлеть каждую деталь этой ужасающей истории. Даты, имена, описания… Всё это могло быть важным, всё это могло пролить свет на тайну, которая преследовала меня, словно тень.       Чувство безотчетного страха подгоняло меня. Я спешно закрыл летопись, стараясь не смотреть на обложку, словно боясь, что она может обжечь взгляд. Аккуратно положил книгу обратно в шкафчик, на бархатную подкладку. Дверца закрылась со знакомым скрипом, словно вздох облегчения. Но ключ я оставил у себя. Он был частью этой головоломки, ключом к разгадке тайны, которую мне предстояло разгадать. И я знал, что я не остановлюсь, пока не докопаюсь до правды, какой бы ужасной она ни была.