Сынок, не важен.

Винсент, получив доверие Роди, мог оставаться без присмотра свободным. Никакая цепь не закреплялась на руку или ногу. Мог делать в доме что хотел, убраться получше, как говорил рыжей, приготовить что-то на свое предпочтение. Хоть вкуса нет, он помнит, что именно хочет поесть. Поначалу он просто свободно передвигался по дому, потом Роди дала ему возможность выходить из дома и даже контактировать с другими людьми в поселке. Винсент со всеми не строил контакт, он мог просто у соседей узнать, почему вырубили везде электричество или воду. Все в поселке принимали Шарбонно за случайного человека, друга внучки старика, который давно уехал отсюда, оставив свой дом. Брюнет сбежать с пометка не пробовал, потому что из газет узнал, что его ресторан «La Gueule de Saturne» закрыли. Его глупый кузен обанкротился и вовсе решил бросить бизнес, связанный с бистро.

— Так и знал, что он всё потеряет! — сжав свежую газету до состояния комка, брюнет бросил её в мусорку и пнул саму мусорку от злости. — Да, печально, всё потерял из-за другого человека. — Роди похлопала бывшего врага по плечу. — Мне жаль. — Твоя жалость не вернет все плоды моего долгого труда. — Но хотя бы я тебя поддержу. Ты бы мог это предотвратить, следя за рестораном. А не пытаться накормить меня плотью тех, с кем у меня были неплохие отношения, и если б не швырнул Джимми с крыши! — про упоминание о последнем, из-за чего она его сюда увезла, ударить его захотела, но Шарбонно увернулся. — Теперь и я скажу, что мне жаль. Сочувствую тебе за то, что увидела смерть своей личинки. Но лучше пускай невинным умрет, чем доживет до первого убийства от своих рук. — А он и не умер.

Не умер? Винсент широко раскрыл глаза настолько, насколько мог. Как это? Как маленькое тельце пережило падение? Ламори ткнула пальцем его лоб.

— Его спасли те подсолнухи, — напомнила она ему о двух блондинах. — Только один из них серьезно пострадал, но выжил с остальными.

Блин. Всё же в будущем стоит ждать нового психа. Главное самим не войти в число его жертв, теперь Шарбонно охота ещё больше застрять в этом ничтожном посёлке.

— Оу, он жив... Хорошо, наверное. — Ты чудовище, раз уж жалеешь о том, что выжил тот, кто с тобой одной кровью. — осудила кудрявая с голосом, наполненным презрением. — Ну, я был готов убить свою племянницу недавно. А когда я ещё не встретил тебя и был шефом своей кухни, её сильно бил за плохое выполнение работы. И за то, что в один из первых дней на работу пришла с перекрашенными локонами волос. — будто говоря об обыденном, Винсент покрутил взглядом.

Роди смутилась и не могла подобрать правильных слов, уж настолько сильно ей этот человек казался ненормальным. Хотя чего ожидать ещё, после того как он заставлял её есть еду из «Манон», как сталкерил, как причинял урон острыми предметами и как выкинул младенца с крыши. По-любому надо ожидать, что он скажет то, что уже ей сказал.

— Не смотри на меня так. — брюнет повертел перед ней свою ладонь. — Ты меня не знаешь, наверное, неделю оставила взаперти, в изоляции от всего живого, и чуть не довела меня до отрубания собственной кисти и её поедания. — То есть, по-твоему, другую человеческую плоть есть норма? — Не норма, но, по крайней мере, не только я тот, кого стоит опасаться. — ухмыльнулся брюнет.

***

Пекарня в городе, с обогревателем, чтоб посетителям было тепло. Кондитер Уильям Десерт сидел за столом с единственными на сегодня клиентами, с двумя молодыми людьми с яркими волосами. Одна сидела на стуле, другой — на инвалидной коляске, полученная в подарок от отца, который больше в ней не нуждался.

— Спасибо, бро, за свежие кексы с шоколадом. — с удовольствием пробовал Марлин третий уже. — Пожалуйста, друг. — растерянно шатен смотрел то на него, то на девушку, похожую на Марлина. — И как ты все же раздвоился? И почему ее физическое тело стало женским? Как это работает? — Они ему всю историю от начала и до конца рассказали, от чего в нем накопилось много вопросов. — И ты выжил после падения с крыши, когда на тебя приземлилась она, — Уилл кивнул на Манон. — С младенцем, они не пострадали, но задавили тебя. По факту ты должен был давно встретиться со всеми мертвыми близкими на том свете. — Но я теперь инвалид. — тыкнул Фэнси на подарок от папы. — Ты живой инвалид, способный со всеми работать, кроме ног. Ещё как ты собираешься жить, пока на ноги не встанешь? Ты, вы ведь немало денег потратили, значит, как пока что жить будете? — Для этого мы пришли к тебе. — Марлин представительно показал двумя руками на девушку. — Манон хочет у тебя работать. — Я люблю печь, правда, горьковато получается. Но не всё же у тебя должно быть сладким, на табличке я видела помимо сладостей другие ценности выпечки. — нежным голосом говорила девушка, на которой Уильям смотрел как на что-то сверхъестественное, хотя так оно и было. — Ладно. Пока что что на неделю тебя к себе возьму, а дальше, если справишься, возможно, останешься насовсем. — согласился Уильям, протянув к ней руку для рукопожатия, но, вспомнив, что это не его переодетый друг, а девушка, быстро убрал руку, и просто оба кивнули друг другу. — Когда тебе удобно начать работу? Сегодня или завтра? — Завтра меня и Марлина пригласили в гости. Джимми уже, по словам Линга, начинает быстро ползать. С такой активностью он, наверное, ещё научится ходить, прежде чем мы к нему придем. — Значит, завтра, желаю вам хорошо провести время.

После пекарни девушка и парень купили в магазине подарок для мальчика — игрушечного плюшевого котика. У игрушки глаза-пуговицы разных цветов: жёлтый и коричневый.

— Почему ты выбрал именно его? Я вот думаю, что надо брать по красивее. — Вашер предпочла больше из магазина игрушек забрать ту, у кого глазки одного цвета. К примеру, милую собачку. — Он тоже красивый, на Адина похож. — с улыбкой вспомнил старого друга Марлин. — Скучаю я по нему немного, интересно, как он там сейчас? — О, тогда я не против этой игрушки.

Марлин ей благодарно улыбнулся, и после покупки, пока они добирались до подъезда Фэнси-старшего, из головы не вылетал светлокожий, с морковным цветом волос, гетерохромный парень. Еще как эта, как её… Эжеке? Наверное, если они еще вместе выживают в побеге, то успели сблизиться. Один скудный шизик, другая любительница самовыражаться вне системы, могут дополнить друг друга, влюбиться, пожениться и построить семью. Что, скорее всего, маловероятно, учитывая, что один из них не хочет продолжать свой род. Хотя, возможно, через два года…

(Эжеке: Ад. То есть Адин. Я беременна.

Адин: Вот блин! Ещё и для личинки надо документы оформлять!)

Марлин пожал плечами, веря, что у исчезнувших из его жизни ребят всё будет хорошо. Не подозревая, что у этих двоих тоже выдались интригующие дни. Успели эти двое сквозь кровь, скрытые преступления избавиться от очкарика, которого послали за ними.

***

В детскую кровать перед сидящим малышом отпустили плюшевую игрушку. Джимми обрадовался подарку, обняв как нового друга, издав довольный звук.

— Ему нравится этот котик. — умилялся Линг радости младшего сына. — Спасибо, сынок, за такой подарок для младшего брата. — Это ты Манон благодари, пап. Именно она предложила купить именно игрушку. — покрутил колесо инвалидного кресла парень, чтобы приблизиться к отцу и рядом с ним смотреть на маленькое рыжее чудо.

В дверь зазвонили.

— Я открою. — Манон, будучи свободной, заглянула в глазок и приятно удивилась. Она закрыла ахающий от радости рот. Затем открыла дверь, впуская ещё одного гостя в квартиру. — Здравствуй, Роди, как долго мы тебя не виделись.

Не сумев сдержать себя, Вашер позволила себе обнять её.

— Оу! — женщине было совершенно неловко от такого внезапного проявления привязанности. И всё же похлопала по спинке, пока одной рукой она держала лимонный пирог. — Я тоже рада нашей встрече, Адель.

Поздоровавшись со всеми, Роди подошла к детской кровати, в которой увидела немного подросшего ребенка. Своего Джимми. Мальчик не сразу обратил на неё внимание, он поднял на неё взгляд, как только перестал обнимать игрушечную кошку.

— Здравствуй… — нежно поздоровалась родная мать. — Ты в нашей прошлой встрече был таким крохотным.

Рука потянулась к ребенку, малыш, ощущая лишь добрые намерения, сам наклонил свою голову к её ладони, чтобы его погладили. После ужина Линг подарил Ламори фотографии с Джимми, которые он успел сделать.

***

— Что это?

Вернувшись в поселок, обратно в тот дом от дедушки. Роди поделилась с Винсентом полученными фотографиями. На фотографиях маленький Джимми где-то игрался с погремушкой, где-то в коляске оглядывался на других детей в колясках. Много других из повседневности. На последнем Джимми с плюшевой игрушкой — совершенно свежая фотография. Винсент быстро прошелся по изображениям и, отвернувшись, ушел к кухне.

— Мой руки и поешь запеченные овощи. Есть ещё варенная кукуруза с солью. — Постой, подожди. А разве ты никак не прокомментируешь? Не скажешь, какой Джимми? — А если мне на малютку плевать? И, кстати, машину тому китайцу ты вернула? — Линг японец вообще-то, и нет. Я ему вместо машины отдала пачку денег. Поначалу он хотел вежливо отказаться, но я настояла. Всё же нашего… — тут же Ламори себя подправила. — Моего сына содержит.

Как бы Роди не старалась, Винсент скептически относился ко всему этому. Удалось добиться лишь того, что он больше не считал обязательным убийство мальчика. Ну, в остальном он малого как своего так не принимает. Понятное дело, он никогда детей не хотел и не любил их, но неужели отцовский инстинкт не просыпается? Хотя бы для добрых слов в адрес мальчика. Годы идут, Роди приезжала на праздники к Фэнси и видела, как рос мальчик. Каждый раз, когда она возвращалась с новыми фотографиями, она прятала их у себя в фотоальбоме. С каждых новых фотографий Джимми становился старше. На каждой фотке он по-разному улыбался, где-то обычная улыбка, где-то со смятением от чего-то, где-то нейтральная улыбка, а где-то он почти сорвался на смех. Ничего плохого не веяло от рыжего мальчишки. Невозможно поверить, что в будущем он способен на ужасное. В это не верила семья, в которой он рос, а мать родная не захочет в это верить.

***

Задний двор школы, дети бегали на физре по большому кругу. Пятнадцатилетний Джимми запыхался и остановился, согнувшись. Позади одноклассница, тоже решившая передохнуть, вынула из себя матерное слово. Парень вспомнил, как отец объяснял, насколько матерные слова не просто опасно говорить, их опасно слышать. Маты портят психику, как нечистая сила курения, если курящий будет рядом с тем, кто не курит, у обоих могут заболеть легкие. Мат этой девочки могут испортить его психику.

— Пожалуйста, не произноси эти слова в школьное время.

На его просьбу девочка громче и быстрее заматерилась. Сыну Роди стало неприятно, его только недавно отучили драться и бить кого-то. Жалоба директору не даст плоды, по факту девчонка ничего такого ему не сделала. Однако Джимми знал, что теперь эта начнет регулярно при нем издавать богатство грязных слов. Оглядевшись, он понял, что никого рядом нет, не заметив силуэт в за стеной школы. Мальчик взглядом нашел на земле привлекательный булыжник.

— Прекрати, а не то тебе следует признать свою вину и не жаловаться на меня.

В ответ очередной язвительный мат, сразу после которого сразу прилетел кулак с камнем в лицо школьницы. Не успела девочка вскрикнуть от боли, как потеряла равновесие, став уязвимее после падения. Джимми с обычной улыбкой, которая должна сама заставить улыбаться, пугал с жестоким поступком. Мальчик, смеясь, бил её, даря синяки и царапины на рте. Он хотел измельчить ей рот, чтобы точно больше никогда рядом с ним не материлась. Для настоящего результата он хотел ей даже язык камнем превратить в лепешку. Пока сильная крепкая рука не схватила его руку, застыв в удивлении. Джимми быстро выключился из режима психопата, а испуганная девочка, отделавшись лишь раной на губах, быстро сбежала в слезах.

— Я больше НИКОГДА НЕ БУДУ МАТЕРИТЬСЯ!!! НИКОГДА!

Она убежала, а Джимми повернули лицом к себе. Парень увидел испуганное лицо взрослой тёти.

— Не смей так делать больше. — Тетя Роди?

Мальчик видел её чуть ли не каждый год, знал её как друга отца. Обычно любая женщина накричала бы на ребенка. Как делали другие бабки, когда их внучат просто словечками задевали или получали сдачи от тех, кого били. Роди так не поступала, чтоб сильнее не внедрять ему ненависть к тем, кого недолюбливает. Проведя простую лекцию на ровном дыхании, о том, что нельзя так ни при каких обстоятельствах.

***

— Он спокойно был готов изуродовать ее до состояния мяса! — плакала Роди, наклонив голову к коленям. Винсент, сидевший с ней рядом на диване, слушал, вся эта история его ничуть не задела. — Если б я не вмешалась, он её бы убил!

Громко зарыдав, она без согласия обняла брюнета, крепкими руками она его чуть не сдавила. Винсент дрогнул от её силы в состоянии истерики.

— Ты был прав, Винс! Джимми, он не человек! Он монстр! Можешь вернуться в город и убить его! Сделай это сам, без меня, я лишь подвезу тебя! — Роди. — спокойным голосом, хотя ошеломленный, Винсент похлопал её по спине, желая, чтобы она хотя бы чуточку отпустила его. Но она лишь сильнее вцепилась в него, рыдая ему в плечо. — Как он мог вырасти в это! Его же любили! Как он получился таким. — Роди. — снова повторил Винсент, вытерев рукой ее слезы. — Единственный поступок не определяет суть человека. Я повар, потому что всего пару раз садил растения, потому что всего пару раз помогал смотреть с детьми, потому что всего пару раз помогал с трубами. Я не стал электриком, не стал садовником, не стал няней, учителем. А именно поваром, потому что выбрал себе именно это. А Джимми ещё что-то подобное сделал?

Ламори прекратила плакать и держаться за него.

— И чего это вдруг тебе перехотелось убивать его?

Винсент сделал долгий вздох.

— Ты думала, что я не рылся в твоих вещах, как ты в моих? Ты даже не заметила пропажу некоторых фотографий. — Шарбонно из кармана штанов вынул две фотографии с Джимми. Одна с мальчиком пяти лет, обнимающий щенка. Другая фотография с подписью: «Первый день в школе». Мальчик в школьной форме держал букет для учителя, гордо держа свой портфель второй рукой. — Пока тебя не было, я пересматривал все. — высокий человек был честным. — Я начал это делать, когда ты в очередной раз избегала разговоров со мной, я хотел понять, в чем ты разглядела малыша как нечто важное. Я хотел понять, что и как ты можешь испытывать сильные эмоции, от того что видишь этого мальчика. — биологический отец раздражительно прикусил губу, не желая признавать то, что посчитал что-то важнее цели по приготовлению что-то с любовью и возвращения вкуса. — Мне надо было узнать, в чем суть родительских чувств. Я ещё ничего в этом не понимаю, но до меня доходят обрывки этого понимания. Пересматривая каждый запечатленный момент с этим мальчишкой, он с ранних лет увлечен готовкой. У него от тебя искренняя вера в лучшее, у него есть то, что есть в тебе. Он смесь нас, то есть ты с некоторыми чертами от меня. И сейчас я не хочу убивать тебя, не хочу причинять тебе вред. А у этого ребенка твое лицо. — Я люблю тебя. Ты мой спасательный крюк, пробудивший во мне наслаждение моментом, как в детстве. Ты та, кто помогла вновь ощущать искренний интерес, ты та, в ком я вижу нечто большее, несмотря на всё, что меня раздражает в тебе. Я хочу прожить с тобой лучшую версию нашей жизни. А чтобы получить ту жизнь, я хочу насовсем завязать со всем дерьмом. Не хочу быть тем, кто останется тем, кем был. Не хочу быть тем, кто «сделал боль раз — причинит снова», я хочу быть исключением. И ты тоже самое желаешь себе, Роди. Мы вместе поможем себе, разобравшись с друг другом в этих отношениях.

***

Настоящее время.

Джет Данкуурай. Вырос в Америке, из-за желтого глаза получал подколы от сверстников. Буквально с ноль лет научился всё понимать и осознавать, от жизни со своими родителями он этому научился. Будучи младенцем, он замечал странности в своих родителях. Отец какую-то нечисть видел, спорил с матерью из-за заработка и оплаты налогов. Мама ярко самовыражалась, не жалея здоровья своих волос, перекрашивала их в вырвиглазные цвета. Оба к нему были строги, запрещали разговаривать даже с теми, кто просто спросил про время. Он рос в заботе, однако не в безопасности. С родителями он не ощущал себя под защитой, живя с ними под одной крышей, не мог спокойно при них дышать и спать, находясь с ними в одной комнате. Не потому что боялся их, а потому что чувствовал, что это не те люди, кто подарит чувство безопасности. Узнав о их французских корнях, он решил найти себе родственников, хотя бы по линии отца. Сама мама говорила, что к её родственникам лучше не наведываться, особенно к родному дедушке. Парень понимал почему и без объяснений. Получив в двадцать восемь лет все важные знания, документы и вещи в инвентаре для долгой поездки. Пообещав родителям не разглашать свою фамилию, когда это совсем не надо, попрощался с ними и поехал. Сейчас этот молодой парень ощущал, что совершил ошибку, вступив в дом будущего босса. Джимми Фэнси без криминала для всего общества сейчас не внушал доверие.

— Тебе вовсе не нужны ни подушка, ни одеяло, чтобы крепко уснуть здесь. Насовсем. — с закрытыми глазами улыбался мужчина здорового телосложения. — Почему вы глаза закрываете так часто? — сыну Адина перехотелось ночевать в квартире этого человека. Джету не получится спокойно уснуть на предложенном диване. — Чтобы такие обиженные на жизнь, как ты, не увидели блеск моей блестящей идеи! — открыв глаза после хлопка, тридцатилетний Джимми, не скрывая свою креповую сторону, словно начиная какую-то игру, сравнимую с кошками и мышками, удалился на кухню. — Ты пока располагайся на диване, найди удобную позу. Диван у меня хороший, не впитывает в себя липкую жидкость.

По спине Джета прошла дрожь, не придав этому значения, своим взглядом, пытаясь держать на лице спокойствие, решил просто уйти. Лучше переночевать на улице, а подработку найти у более вменяемых людей. Брюнет бесшумно подбежал к входной двери.

— Куда в такой поздний час, ты же сильно устал, настолько, что отказался поужинать.

ООбернувшись к источнику голоса, Джет видит добродушного Джимми с тесаком в руках. Желание уйти отсюда увеличилось, благо дверь не заперта. Какой же этот Фэнси болван. Данкуурай дернул ручку двери, она распахнулась, но ею воспользоваться он не успел. Оба глаза, желтый и коричневый, застыли, зрачки уменьшились в размерах. Дверь скрипит, Джет медленно смотрит туда, куда тянул свои руки, к своему боку, в который прилетел удар лезвия.

— Не-А! — вынув тесак, Джимми пачкается от брызг крови, как и часть пола и стен. Джет, держась за рану, падает, сдерживая слезы боли. — Ой, извини, котенок. — перед лицом упавшего дверь медленно закрылась, пока он пробовал успеть доползти до выхода. — Как же ты ранен, не бойся, я лишу тебя всей этой боли. — Н-нет… — с горем Джет хотел громко зарыдать, пытаясь привлечь внимание соседей. — Выдра! — Ну не плачь. — лежащего пнули в живот, тем самым заставив заткнуться. (Где-то такое уже было.)

Согнувшийся от боли брюнет шепотом начал крыть всякими оскорблениями психа. А псих просто поднял свою жертву на руки.

— Какие же вы все странные, живете, не радуясь жизни. Сами теряете интерес к жизни, хотите перестать существовать в таком мире. И когда дается возможность уйти из нелюбимой жизни, вы боретесь за неё. — Рыжий донес брюнета до гостиной. — Ты тот, кто хочет быть искренне любимым, позволь мне тебе помочь с этим. — Раненого Джета уложили на диван, на мебель, которую легко очистить от его крови. — Ты станешь любимым блюдом других людей, и от этого они станут счастливее настолько, насколько хотел ты быть счастлив. — Не надо… Я не хочу… — теряя сознание в слезах, Джет пробовал как-то ударить Джимми. Хотя чего добьешься руками в состоянии тряпки? — Ты всё так же будешь жить, просто на тот свет переезжаешь. — рыжий серыми глазами любовался, как окрашивается диван красным цветом. — Красный — мой любимый цвет, он похож на клубнику. А ты похож на мою любимую детскую игрушку, у неё глаза прям как у тебя. — сухой смех. — На игрушку похож…

Джимми внимательно посмотрел на парня, молодой человек довольно красив для смерти и уродства от ранений. Стоит ли убивать, когда шанс встретить людей, похожих на любимые детские игрушки, первых близких друзей, равен нулю? Не стоит.