Мастер

      Ах, дети… Как же они всё портят, если всё-таки вырастают. Прежде — сладкие и податливые, в них легко и укромно прячутся тайны и яды, как в пирожках с повидлом. А потом — голосок лезет вверх, сердце ноет, скулит и мечтает, губы лгут… И всё - готов маленький юный предатель. Поэтому Варис берет только тех, кто ещё не знает, что мир — это большая шахматная доска. А он — только скромный хозяин фигур, что мечтательно их расставляет. Он искал их по запаху. Нет, не буквально, конечно. Хотя, признаться, у нужной пташки есть свой особый, ни с чем несравнимый аромат: немного пыли, пота, капелька отчаяния и чуть-чуть… горькой нужды. Такой, что выжигает дитя изнутри, делает острым, как бритва, что слишком отточена. Сытые дети — круглые, мягкие и румяные. Поэтому не поют. А его — поют. Ох, как сладко. Он никогда не ходил к ним сам. К чему утруждаться без надобности? Ходят маленькие певуны. Слушают, шепчут, рассказывают. Вот — мальчик, что вечно молчит, даже когда его нещадно лупят. Вот — девочка, уже пару холодных и злых ночей наловчилась спать с открытыми напрочь глазами и прятать иголку в волосы. Вот — близнецы, что всегда говорят только вместе, но никогда друг другу не верят. А зря. Кровные крепкие узы делают деток ближе. О, как же он их любил. Не за нежность — нет. За то, что они выживают. За то, что они станут нотами, а он сложит с них свою песнь. Когда Варис их находил — никогда, ни за что не брал сразу. Нет-нет. Спешность — насмешливая зараза. Сначала — лишь наблюдать. Пусть думают, что он - тень. Что он - тихий шелест. Что он - шёпот во тьме переулка. Потом — пирожок. Тёплый. Или монетка. Или… Приятный взгляд, долгий, ласковый, без угрозы. Яд надобно подсластить. Дети ужасно боятся крика, но ещё больше — тишины. А значит Варис давал им всю необходимую тишину. Ну, и конечно выбор. Хотя на деле — выбор всегда один. Кто-то звал его жалким евнухом, кто-то розовым олухом, а иногда чудовищем. Но если сказать по секрету — чудовища этого толка никогда не поранят первыми. Они ждут, пока кто-то сам выроет себе подходящую яму, и лишь помогают упасть ко дну. Его пташки? Они сладко шепчут. А Варис… Варис слушает эту музыку, пока птенчики исполняют. Взрослые так не могут. Они все думают, что пташки — это оружие. Что он собирает их, как другие суровые дурни собирают себе кинжалы, зелья, монеты, оружие. Что он приучает их к боли, к подслушиванию, к яду. Как всё это нелепо… И плоско. Правда в том, что он любит их, своих маленьких, милых деток. Не так, как матушки любят своих ласковых сынишек и умных дочурок. А как мастер свой инструмент, от которого точно зависит его искусство. Его пташки — как ноты в тягучей песне. Слова, сказанные в нужный момент, в нужном месте, нужными, наученными устами. Сами по себе они — тени и грязь подворотни. Но когда поют вместе — становится слышно всё. Он не делал из них чудовищ. О, упасите великие боги! Они приходили уже поломанные. А он лишь… собирал из разбитых сосудов музыку. Вон тот мальчик, с хромой и ущербной ногой, мог умереть в сточной яме. А теперь слушает разговоры в башнях, потому что умеет стоять, не шевелясь, почти час. А вон та девчонка, что когда-то рылась в помойном ведре у харчевни, сейчас может определить по глазам, врёт человек или нет. А это редчайший дар, который дается немногим. Иногда Варис смотрит, как они спят — целая комната тел, переплетённых в холщовых тряпках, дышащих в свой мерный такт, как один запуганный зверь. Один чихнет — а десять уже просыпаются. Дворцы вовсе не замечают их. Дворцы раздавили бы их, как мурашей, сапогами. А Варис умеет их слышать, растить, понимать. Слышать, как Веснушка кричит во сне, повторяет чьи-то давно забытые имена сухими от злости губами. Слышит, как тощий Крысиный Джо до скрипа сжимает зубы от страха, будто во сне его снова кто-то долго и ужасно безжалостно лупит палками. Слышит, как самая младшая — та, что без языка — сладенько что-то мурлычет во сне. Варис не бог. Но в их глазах — даже больше и милосерднее Матери. Ему почти больно, когда они умирают. Но не настолько сильно, чтобы начать обвинять себя. Сердце бы это не выдержало, оно у него слишком мягкое. Её звали Лисичка. Маленькая и хитрая, с тонкими, ловкими пальцами и слишком рассеянным взглядом. Варис нашёл её у хибары на южном склоне холма, где даже у мух были свои короли и царство. Ей было восемь, а может девять — никто не знал точно, считая её же саму. Тело нашли где-то за рыбной лавкой. Без крови и без следов борьбы. Без причины. Просто… не стало. Её пальцы ещё сжимали обрывок бумаги. Листы были белы и ужасно чисты. Только один — жутко смятый, с пятном жира и крошечной надписью: «тени шептались в подвале». Он держал тот листочек в руках долго и чутко всматриваясь. Не из скорби. Не из-за вины или страха. Просто… чтобы запомнить почерк. У неё был хороший почерк, аккуратный, будто у мейстера. Девчонка училась тайком, писала каждую ночь, пока другие птенчики спали. Иногда самые умные детки слишком рано его покидали. Но ему было всё равно, его большое и мягкое сердце не снесло бы всех этих ударов. Вечером он лишь сказал пташкам: — Лисичка от нас ушла. — и сдавленно утер слезы краешком одеяния. — Сегодня свечи не тушим. Пусть свет будет. Она любила свет, бедная наша лапочка. Никто не заплакал. Плач здесь был давно вытравлен. Но одна девочка свернулась тугим клубочком и шептала во сне её имя, шептала и сквозь сон плакала. Варис накрыл её одеялом. Осторожно, чтобы не разбудить. Не сказал им, что уже давно выбрал новую. Не потому что жестокий. Просто таков порядок вещей. Он потерял одну нить. Но мелодия не прервалась. Просто сменила тональность. — Вот она, м’лорд, — шепнул паучок, грязный и тощий мальчишка с смешно торчащими ушками. — Уж три дня, как вот здесь ошивается, раньше у рынка была. Спит под стойлом, дерётся с крысами, торчит днями у мясной лавки. Кличут её Свинячкой. — а после чуть кисло добавил: — Укусила меня. До крови. Зараза. Варис лишь улыбнулся. — Ах… Значит, зубки у неё острые. Как прекрасно. Вот она — идет-ползёт по скользкой брусчатке, как мокрая, сжатая тряпка. Взгляд — колючий. На плече — ссадина. На ногах — бинты из рваной рубахи. Но вот что интересно… Глаза. Голубые. Как лёд в бокале. Но не пустые. Там не боль и не страх, там — вопрос. А это опасно. Он выждал, пока она украдет пирожок, откусит в тени угла, глядя по сторонам, будто тварь, закрытая в клетке. Потом подошёл не он — подошёл мальчишка, один из его милых деток, протянул ей одну монетку. И смотрел, как она отказалась. Не убегала, не лаяла — просто зыркнула. Словно спрашивала: «Что ты хочешь за это, пёс?» — Видишь? — прошептал Варис в воздух, лишь самому себе. — Она торгуется. Даже и за подачку. Прежде, чем сожрать — пробует мир на зуб. Лишь бы зубки не поломала… Доспех скрипит на плече. Ноги ноют — слишком много шагов, слишком мало какого-то толку. Шлем давит на лоб, запах внизу — пот, пыль, железо и соль. Но Варису нравится. Он любит менять свои маски. Любит быть кем-то другим. Особенно — кем-то простым. Стражник — идеальное ведь прикрытие. Все видят, никто не смотрит. Его пропускают, боятся и ненавидят. А он — всего лишь глядит. Свинячка. Вон там, у телеги с тухлой капустой. Крадёт уверенно и не глядя. Ловко. Нет лишнего движения, испуга и лишнего звука. Рука — будто хвост у змеи. Заметна лишь тем, кто умеет смотреть и видеть. Она не из тех, кто дрожит. Это жутко и даже забавно. Она будто зверёк в норе: дышит чутко и быстро, отточено, хитро, сдержанно. Не ждёт добра, не просит помощи. Интересная. Он наблюдает, как она ловко двинула камень в торговку, что погнала её палкой. Как скользнула в узкую дырку между амбаром и хлевом, словно вода просочилась сквозь щель. После сидит. Пережевывает добычу. Морщит глаза от солнца. И вдруг — почему-то поёт. Тихо. Дико. Надрывно и резко. Какая-то рваная, похабная жутко частушка про девку с большими грудями и вшивым её муженьком. Варис решает: рано. Её нельзя брать сейчас. Ещё немного — пусть мир обломает ей зубы, срежет углы и отточит грани. Тогда — она несомненно ему подойдет. Тогда — он возьмёт её к своим пташкам. Он думает. Про неё. Про голодную, злющую, будто оса в жару — маленькую Свинячку. Такая порода редко долго живёт. Но если выживает — может стать кем-то великим. А иногда и ужасным. Он предложит ей место. Тепло. Еду. Одеяло. Попросит взамен немного И если она скажет да — всё сложится. Если нет… Он уже делал это. О Семеро, сколько же раз. Слишком умные. Слишком гордые. Слишком опасные, чтобы оставить. Он смотрел им в глаза, когда они так упрямо кричали: «Я не стану для тебя пташкой!» И потом — тишина. Навсегда. И каждый раз — ему было страшно грустно и каждый раз было немного слёз. Никто не видел. Конечно. Но он не стеснялся плакать. Евгухам это позволено. Он гладил мёртвые локоны, ещё тёплые, мягкие пальцы. И говорил: — Прости. Ты могла бы быть великолепна, крошечка. И теперь — наверное, сможет снова. Если Свинячка посмотрит на него теми льдинками-глазами и скажет: — Пшел ты. Варис кивнёт. Улыбнётся. А потом отдаст знак. И скажет вслух: — Жаль. Такая… живая.